Катарсис

Воздух, сжатый до размера коробка спичечного, тяжёлое, сбитое напрочь дыхание, царапины от ногтей бордовых на лопатках татуированных, карандаш для глаз, на белоснежной подушке отпечатавшийся. Желание слепое совсем, без проблесков рассудка трезвого. Рассудок и Алиса, судя по всему, несовместимы абсолютно. Рассудок и Мариам одно время были где-то рядом, но в один момент навсегда разошлись. В момент встречи с Сурововой, очевидно. — Расшнуруй, — Циминтия не просит уже, приказывает, нарочно в спине прогибаясь, демонстрируя большим голубым глазам тугую шнуровку на кожаном корсете. — Поухаживай. А спиной чувствует — её хотят. Уже. Желание у Алисы подвижное, цепкое, пылкое. — Ты в нём дышишь вообще? — выдаёт с возмущением настолько наигранным, что грузинке смеяться хочется. Но корсет, конечно же, не позволяет. И образ очаровательной кокетки тоже. — С трудом, — сиплый выдох слышит и намеренно голос чуть более хриплым делает. Играет тут не Суровова. И они обе это понимают замечательно. Аксиома. — Нахуя тогда напялила? — с усмешкой кривой на губах пухлых. Мариам тут же хочется женщину уже привычным способом заткнуть. Не может. Блядский корсет всё ещё на ней. Блядская маска напускной легкомысленности — тоже. — Красота требует жертв, — глубокие голубые глаза с идеально ровными стрелками блаженно прикрывает, когда ведьма чуть расслабляет шнуровку. — Слышала о таком? — Нет, — смеётся, потому что позволить себе может, потому что никаких масок не надевает, потому что гниль это всё, притворство. — Двадцать два года моделинга коту под хвост. Пальцы тонкие с татуировками относительно свежими (раньше в силу профессии позволить себе не могла) в выжженные пергидролью волосы зарываются. Циминтия дышит медленно нарочито и в немом предвкушении замирает тут же. Алиса «невидимки» из чужой залаченной причёски по одной вынимает осторожно, бережно совсем. Будто бы Мариам действительно настолько нежная, насколько казаться хочет. — Выдыхай, красотка, — корсет ослабляет окончательно, стягивает, шею дыханием обжигает нарочно. Не сдерживается. Языком быстро по линии челюсти мажет, выше ведёт, мочки уха касаясь. И в это же ухо дышит медленно, потом шепчет что-то на итальянском. Красивое. Циминтия, конечно же, не понимает ничего. Мариам не нужно понимать — ей нужно чувствовать. А чувствует она глубоко, мощно, точно, безошибочно и ярко. У Мариам поперёк горла ком из невыплаканных слёз и невыраженных эмоций, потому что Циминтия слишком много чувствует. У Алисы поперёк горла Мариам, потому что Суровова слишком сильно привязывается. — Блять, — грузинка выдыхает, накрашенную губу прикусывает и стонет почти, когда ведьма пуговицы на белоснежной рубашке расстёгивать начинает. Медленно-медленно, по одной. У Мариам яркие серо-голубые глаза, природное обаяние и крышесносный, едва различимый акцент. У Алисы натуральный пшеничный блонд, натуральная природная харизма и натуральный, отнюдь не наигранный ахуй, когда она думает о том, во что вляпалась. Впрочем, думать сейчас меньше всего хочется, больше всего хочется пуговицы на идеально выглаженной рубашке расстегнуть наконец. — Душно здесь, — шепчет Циминтия сбивчиво, а затем, будто кошка, шею выгибает прямо навстречу губам чужим и за ворот рубашки бордовыми ногтями тянет. Алиса себя в руках и рамках держать уже не пытается даже. — Просто в кровати горячая грузинская женщина, — с рубашкой расправляется наконец, на пол небрежно швыряет. — Поэтому и так. Мариам в ответ хочет возразить, что ей хочется не в кровать, а в сердце, но выдаёт лишь томное: — Остужай. И Алиса под неконтролируемыми чарами, конечно же, сдаётся и к чужим приоткрытым губам, конечно же, тянется. У Сурововой губы невозможно сухие и напор невозможно настойчивый. Мариам кажется, что эмоции, готовые через край выплеснуться, в геометрической прогрессии множатся. Мариам кажется, что от чувств сейчас буквально разорвёт. Мариам кажется. Алиса живёт двумя инстинктами: собственническим и материнским. Поэтому и защитит её ото всех, и к себе привяжет намертво. Алиса целует аккуратно, нежно почти, как в первый раз. Сначала чмокает неуверенно, затем губами к губам всё-таки припадает быстро. У Сурововой трещинки на губах пощипывает неприятно, зато мысли лишние уносит молниеносно. Нестойкая помада Циминтии сползает влево, ледяная ладонь Сурововой сползает вниз, опуская лямку бюстгальтера. — Мари, — шепчет в приоткрытые губы прямо перед тем, как своим языком бесцеремонно чужой обплести. — Мари. Наглость ведь — второе счастье. А в случае Алисы — счастье единственное и неповторимое. Грузинка своим языком чужой цепляет и чувствует, что к ней тут же теряют интерес. Алисе скучно, когда всё по её сценарию. Даже по такому хитровыебанному. Язык Сурововой по нёбу чужому скользит, лениво верхний ряд зубов обводит и сползает ниже — на подбородок, на пульсирующую венку на шее. Циминтии по кусочкам себя собирать приходиться, чтобы хоть слово произнести. — Почему ты так тянешь? — ярко-красными губами в чужие пшеничные волосы утыкаясь, пока ведьма дорожку из поцелуев опускает на чужую грудь. Долгожданный катарсис. Мариам, наконец, становится чуть легче. Ей в ответ усмехаются только. Голос у Алисы высокий, нежный, женственный. Стержень у Алисы твёрдый, железный, мужской. — Потому что ты позволяешь, — медленно, по слогам почти, перед тем, как поцелуями на шею вновь подняться, чтобы вторую лямку опустить. От Алисы пахнет перцем розовым, табаком дорогим, хвоей лесной и благовониями восточными. А ещё уверенностью абсолютной, детством проёбанным и хитростью лисьей. От Мариам пахнет жасмином белоснежным, ванилью приторной и розой майской. А ещё сексуальностью дорогой, манипуляциями дешёвыми и грацией кошачьей. — У нас флирт? — Циминтия ухмыляется только, когда бюстгальтер в сторону летит, к рубашке. — У нас секс, — исправляет, языком ниже ведёт по соскам затвердевшим, перед этим родинку на плече зацепив тоже. И эта истина, кажется, обеих устраивает. В конце концов, кокетливая Мариам периодически грезила служебным романом. Пока сумасшедшая Алиса мечтала трахнуть Мэрилин Монро. Алиса целует, кусает, целует. Мариам стонет, шипит, стонет. Суровова длинными пальцами застёжку брюк цепляет, «молнию» тянет вниз. Суровова замирает нарочно, а затем большими голубыми глазами два раза хлопает и чужую почти белоснежную прядь за ухо заправляет. — Ты сумасшедшая, — женщина вздрагивает, когда ладонь Алисы на прежнее место возвращается. — Мне теперь всегда говорить надо, чтобы ты делала хоть что-то? В ответ привычный смешок. И привычно ледяные пальцы на кромке кружевного белья. — У тебя голос сексуальный пиздец, — указательным пальцем надавливает слегка. — Почему ты больше не поёшь? — Почему ты больше по подиуму не ходишь? — замечает резонно и выдыхает хрипло, пытается улыбнуться привычно-кокетливо, но почти всхлипывает откровенно-пошло. — Может, мы должны были встретиться. Алиса задумывается о чём-то высоком и духовном, но хватает её на несколько секунд. Алиса тонкое белое кружево вниз стаскивает и улыбается хитро-хитро. — Попросишь? — насмешливо-надменно с губ Сурововой слетает. Мариам хмурится только. Мариам вообще рядом с ней лишний раз боится глаза открывать. Она не хочет видеть. Она хочет чувствовать. — Поняла, — Алиса кивает быстро и пальцами надавливает осторожно. Циминтия тут же бёдрами двигает навстречу, глаза прищуренные наконец открывая. — Неужели, — вперёд-назад водит, дальше не заходит нарочно. — Я уже забыла, какого они цвета. Мариам от её подъёбов вечных на стенку лезть хочется. Но обратно прибежать будет готова по одному протяжному «Ма» и короткому «ри». — Серо-голубые, — отвечает хрипло, томно, именно тем тоном, который Суровова ненавидит и обожает одновременно. — Как у тебя, только светлее. Алиса выдыхает удовлетворённо, в последний раз кончиками пальцев давит слегка и наконец вовнутрь толкается. Грузинка ладонью край белоснежной простыни сжимает тут же. Суровова улыбается нагло перед тем, как чужих губ своими коснуться. То ли за неделю соскучилась действительно, то ли ярко-красную помаду размазать хочет до конца. Циминтия её нижнюю губу прикусывает, оттягивает, зализывает, потом прикусывает вновь. Алиса рычит безумно совершенно, толкается грубее, фаланги под тем самым углом сгибая нарочно. И когда Мариам ноги чуть сводит в предвкушении приятном и голову назад закидывает, Суровова пальцы вынимает вдруг. Циминтия в поцелуй шипит что-то, рукой сначала за чужую шею хватается, а затем за волосы на затылке тянет. — Что такое, Мари? — Алиса совершенно робко отстраняется и совершенно развратно облизывает указательный палец. — Возьми меня, — шёпотом едва различимым, будто бы поражение собственное признавая. — Довольна, блять? Или мне на колени встать? Женщина в ответ только бровью вверх ведёт удивлённо. — Это потом, — в шею целует смазано. Алиса над Циминтией нависает тут же, на кровать вынуждает лечь, поцелуями быстро проходится сначала по груди, затем по рёбрам и животу. Когда Суровова по-хозяйски чужие ноги в стороны разводит, Мариам даже дыхание задерживает. И жмурится уже привычно. Алисе всегда либо смешно, либо похуй. Алиса холодная невозможно, но чужое дыхание на внутренней стороне бедра почему-то горяченное. Кончиком шершавого языка ведёт, обводит и наконец касается. Движения делает расслабленно-круговые, неторопливые совсем, ускоряется постепенно. Суровова глаза прикрывает удовлетворённо, когда чужие колени на её шее смыкаются, клитор обводит в последний раз и, заскучав будто, языком вовнутрь толкается. Мариам под ней и течёт откровенно, и дрожит безбожно. Мариам её имя гортанно стонет, бёдра ещё сильнее сводит и мелкой-мелкой дрожью покрывается. Ей настолько хорошо, приторно и слащаво, что Циминтия не верит, что такое вообще может быть. Ей все свои чувства на белоснежную простынь выблевать хочется. И делать это хочется регулярно, каждый вечер, чтобы хоть что-то в её жизни было стабильно. Булимичкой в прямом смысле Мариам была уже, а вот в переносном — в новинку. — Ты, наверное, тихо меня ненавидишь, — усмехается Суровова и в висок чмокает коротко, рядом укладываясь. — Но громко кончаешь. Серо-голубые глаза с широкими стрелками по бледному лицу быстро-быстро проходятся, на родинке на щеке задерживаются, потом ниже опускаются. — Замолчи, — и к лицу бледному губами припадает тут же. Мариам не целует, Мариам выцеловывает, губами припухшими с нежностью едва-едва касаясь. Ладони переплетает, до сердечка на среднем пальце Алисы своим указательным дотрагивается. Губами обводит подбородок, скулы, татуировку креста за ухом, линию челюсти. — Если я делаю вид, что ведусь, — шепчет Суровова сбивчиво, но уверенно. — Значит, хочу вестись. Ты — не самая умная. Циминтия за очаровательной улыбкой лёгкое смятение прячет, пуговицу джинсов расстёгивает и мягко, вязко и тягуче произносит: — Зато самая красивая. Алиса молчит смиренно. Возразить не может просто. Единственное, в чём грузинка до конца уверена — её собственная неотразимость. У Циминтии не слишком пухлые губы, не слишком большие глаза и не слишком тонкий нос. У Циминтии абсолютно пропорциональное во всех отношениях лицо, и Алиса со своим модельным прошлым и намётанным взглядом этого не заметить просто не может. Мариам — идеал во всех отношениях. Мариам, блять, безупречная. Мариам — совершенный порядок. В то время, как Суровова — абсолютный хаос во всех его произведениях. Если горе от ума, а счастье от безумия, то Мариам самая несчастная, а Алиса — самая счастливая. Грузинка под ткань джинсов пальцами ныряет, водит осторожно, не торопясь. Суровова быстро прикидывает, что к чему, и глаза закатывает раздраженно. Мариам ткань влажного белья отодвигает в сторону, ухмыляется, губу прикусывает. — Попросишь? — вновь крест за ухом языком обводит и шепчет с чертовски милым придыханием и чертовски сексуальным акцентом. Алиса давным-давно поняла, что перед ней не человек, а ебучее зеркало. Алису такой расклад устраивал и забавлял. — Сучка, — резюмирует будто, ладонью звонко шлёпает по чужому бедру. И Циминтия наконец толкается пальцами вовнутрь. — Жёстче, — выкрикивает почти, и Мариам послушно пальцы чуть сгибает и толкает сильнее. Алиса щёку изнутри кусает, женщину к себе притягивает и ногтями в спину чужую впивается. По символам, вдоль позвоночника набитым, ведёт нарочно. Суровова обещает себе к Мари сильно не привязываться и в случае чего легко её отпустить. Суровова помнит каждую её родинку и татуировку. Помнит, что Мариам поёт в душе, курит в машине, каждый вечер звонит дочери в одно и то же время, а ещё засыпает только в обнимку и только на левой стороне кровати. Циминтия не просто горячая, а пламенная, обжигающая. Алиса уверена, что родиться одна должна была в середине жаркого июля, а не в начале холодного декабря. — Блять, — слетает с пухлых губ невольно, когда Мариам в последний раз грубо пальцами толкается. Алиса на чужой спине оставляет царапины глубокие, но душевные раны наоборот затягивает. У Алисы, кажется, весь мир окружающий до одной крошечной точки сжимается. До двух. До зрачков в серо-голубых глазах напротив. Циминтия шепчет невнятное что-то, футболку растянутую с чужого тела снимая осторожно. Суровова дышит учащённо и тяжело, на спину ложится, глаза прикрывает и дёргается, когда чувствует, что к лопатке что-то ледяное прикасается. — Мне тебя не трогать? — Мариам уточняет тут же. А до Алисы только сейчас доходит, что женщина на её спине своей помадой какие-то символы рисует. — Трогать, — на такую авантюру соглашается тут же, рот в едва заметной улыбке кривит в немом предвкушении. Мариам не может не удивлять. Алиса не может не соглашаться. — Ты что там вырисовываешь так долго? — полушёпотом в пустоту. Пустота рядом с Мари обволакивающая, вязкая, завлекающая. — Одно слово всего, на грузинском просто, — Циминтия совершено точно человек уникальный абсолютно, потому что даже, когда сосредоточена, сохраняет привычный кокетливый тон. — То, за что ты умереть готова. — Любовь? — роняет первое, что в голову приходит. Смеётся Мариам заливисто-показательно и как будто чуть менее наигранно, чем обычно. — Любовь — это я, — на лопатке поцелуй короткий оставляет. — Не ты. — От скромности точно не умрёшь. — Ну и замечательно! — Мариам наконец закрывает флакон, ставит помаду на тумбочку и укладывается рядом, в чужие волосы носом тычась. Суровова на локтях приподнимается неожиданно, женщину на себя тянет, обнимает крепко-крепко. Грузинка вновь глаза зажмуривает и дышать начинает слишком размеренно. Алиса носом в чужую шею утыкается, дышит, наоборот, быстро-быстро и часто-часто. Мариам вновь кажется, что от нахлынувших чувств она готова взорваться. — Горячо, — мямлит наконец, когда чужой язык задней стороны шеи касается. У Алисы пунктик своеобразный — все её татуировки облизать. — Потерпишь, — голову опускает на плечо. — Не растаешь, не сахарная. — Вдруг сахарная. — Нет, — Суровова отрывается наконец. — Ты стеклянная, Мари. Хрупкая, ранимая. Но если тебя задеть, зацепить, толкнуть, человека до крови порежешь, под кожу вгонишься, будешь о себе напоминать нарочно. Мариам на эту реплику молчит смиренно. Она действительно не стеклянная, она сахарная. Алиса вовсе не сумасшедшая, а невозможно мудрая. А ещё Алисе иногда не похуй. И Мариам это удивляет до нелепо распахнутых глаз и забавно приоткрытого рта. Каждый раз рассматривая тонюсенькое сердечко на чужом пальце, Циминтия убеждается, что у Алисы сердце только здесь. В груди пусто. В груди ещё иногда смешно. — Иероглифы какие-то, — Суровова к зеркалу подходит, спиной к нему поворачивается и ворчит с улыбкой хитрой. — Ёбнутый язык. Грузинка вспыхивает тут же, как по команде, по щелчку. — Сама ты ёбнутая! — выпаливает раздражённо. — Что написала-то? — перед зеркалом крутится, с разных сторон рассматривает. — С чем я у тебя ассоциируюсь? Мариам смягчается тут же, ухмыляется. Она не может на Алису злиться долго. Она не может на Алису злиться в принципе. — Свобода. И кажется, даже дышать становится легче. Циминтия в больших голубых глазах лёгкое смятение видит, но чувствует совершенно точно — её поняли. Облегчение долгожданное. Катарсис. Алисе сейчас по-особенному волнительно и по-тупому неловко. Алиса тему закрывает привычным образом. — Хочешь, на итальянском материться тебя научу? Мариам смеётся. Наигранно. *** Холодный октябрьский ветер уставшие лица обдувает, в квартиру проникает, оставляя на теле мурашки неприятные. Циминтия в одной руке сигарету держит, в другой — ручку гелевую. В блокноте что-то пишет сосредоточенно, и Алисе кажется, что Мариам на неё не смотрит даже. Алисе кажется. — Когда на чужих спинах пишешь, такая же сосредоточенная? — Суровова быструю затяжку делает, пепел стряхивает и в глаза чужие, которые на неё наконец подняли, смотрит с вызовом. — Расслабься, — улыбается, кончик ручки прикусывает. — В моей жизни не так много спин, чтобы вести такую статистику. Мариам морщится, кислоту фильтра чувствуя, и окурок наконец выбрасывает. А потом просит неожиданно: — Дай руку. Левую. Суровова голову непонимающе склоняет, но ладонь всё-таки протягивает. В центре контура чужой татуировки Циминтия чёрной гелевой ручкой красивую «М» медленно-медленно выводит. Теперь Мариам у Алисы в сердце. Как и мечтала. И наступает долгожданное облегчение, абсолютное принятие. Её от чувств не рвёт больше. Катарсис.