Постулаты Вермины

      Ворин отчаянно хочет сдаться.       Он собирается помолиться, но, устремив взгляд к небу, понимает, что даже Богам не пробиться через затянувшую его дымовую завесу. Закричи он во весь голос, самый острый слух не разберет его просьбы в едва стерпимой какофонии боя: со всех сторон лязг клинков мешается со скрипом машин, стоны раненых соратников — с шипением пара центурионов. В кровавом мареве он совершенно один; меч раз за разом рассекает тягучий воздух, так и не достигнув цели. Неясные тени оказываются быстрее него и зло смеются, растворяясь в пепельном вихре, а Ворин бросается на глухие рыдания в противоположном направлении — то, что издалека кажется ему телом, оказывается лишь кучей пепла; тотчас буря овладевает ею, и они становятся одним целым. На месте гибели он находит лишь велотийские знамена — красные, цвета его Дома. Ворину некогда оплакивать братьев — битва увлекает его дальше.       Ворин со стыдом думает о тех временах, когда его Дом боролся с другими, осквернял междоусобицами священный край, вырастивший из изнеженного вниманием ложных богов эльфа Данмера. Как недостойна и мелочна была та война, и как благородно нынешнее сражение — шесть Великих Домов и четыре эшлендерских племени стояли на поле боя бок о бок. И умирали бок о бок — также бесславно и несправедливо, как гибли, находясь по разные стороны баррикад.       Он страшно устал, он хочет упасть и остаться здесь навсегда. Он знает, родная земля позаботится о его останках. В порыве слабости Ворину вспоминается мимолетный эпизод покоя.       Он дома — это его спальня. В широких рукавах алой мантии прячется бокал бренди Дагот, изготовленный по древнему семейному рецепту. Н'вахи зовут его ядом — братья, лишь изображая обиду, на деле находят такое описание как нельзя точным. Но Неревар Индорил, до недавнего времени — почти, что н'вах — не выглядит впечатленным напитком. Возвышающаяся над Ворином фигура вальяжно растягивается на подушках, но не лишается твердости; взгляд, обращенный к нему, остается ясным. Дагот стоит перед ним на коленях, сухими губами касается костяшек рук, и, разгоряченный алкоголем, хочет сбросить с себя одежду. Но, плененный мучительной-сладкой негой, он не может пошевелиться, будто....       ....разгребает руками завал. Где он находится? Каждый сантиметр тела охвачен пламенем; в глаза сыпется раскаленный песок. Он шагает прямо по магме, плывет в лавовом озере. Пытается плакать, но горло, вдохнув горячего воздуха, сжимается от болезненных спазмов, а слезы превращаются в пар, только коснувшись век.       От него тоже останется лишь пепел? — Жди здесь, пока я не вернусь.       А затем Ворин Дагот слышит зов сердца.

———

      Как несправедлива эта война! Ворин больше не думает и не гоняется за силуэтами — ослепленный злобой, он машет мечами, как крыльями, и прорывается сквозь бурю. Он уже не чувствует разницы между собственной кровью, кипящей в жилах, и чужой, покрывающей его с ног до головы. Перед глазами пролетают отрубленные части и мертвые лица; под ударами падают кряжистые бородатые гномы — смерть раскрашивает яркими красками их бледные от жизни под землей лица. За ними же летят медные баллисты, фигурой напоминающие меров, железные кони и прочие хитроумные механизмы, чьего названия спросить больше не у кого. Падают имперцы — их флаги того же цвета, что и его, но Ворин никогда не спутает этих уродливо-круглых лиц, уродливо круглых ушей, глаз и животов с красотой данмерской остроты. Они заслужили ее за пройденные испытания суровой земли — пока люди, наслаждавшиеся дарами легкой жизни на плодородной почве под лучами милосердного солнца, становились достаточно мягкими для того, чтобы оружие Дагота резало их, как масло.

———

      Им подают вино. В Ресдайне не росло винограда; для семьи это интригующая диковинка. Неревар, раздобывший его загадочным образом, привез в качестве подарка. Ворин, сохраняя царственное самообладание, не морщится, когда кислота щиплет небо. Резким от раздражения жестом ставит бокал на пол, и, прижимаясь ближе к ногам Индорила, протягивает руки к его шее и заставляет склониться. — Помни, Господин. — шепчет он на ухо. Хмельной разум заставляет голос быть томным. — Я, может, и преклонил колено. Но сидишь ты на моем ложе.       Неревар посмеивается. Его руки смыкаются за спиной Ворина и...       .... сжимает их в ладонях. Ему мерзко держать проклятые инструменты в руках — Ворин чувсвует себя так, будто ему в кожу с каждой секундой все сильнее въедается масло из этих странных машин. Очередное двемерское богохульство. Предатель Думак, ценивший Логику и Разум сильнее, чем слово и дружбу, насмехался над естественным порядком вещей. Недостойно так рассуждать, но он всегда видел гномьего короля насквозь, и, прислушайся к нему Неревар раньше, его — их — братья не полегли бы у подножья Красной Горы.       Ворин трясет головой. Все проклятые инструменты - они вытаскивают наружу каждый его порок, сеят внутри дурное семя. Но он все равно сдержит слово. Сама Азура не заставила бы его предать друга.

———

      Он несется сквозь бурю, надеясь спасти уцелевших братьев. Что останется от Ресдайна, когда их наследие канет в лету, потому что некому будет его передать?       А глубоко под земелей, под пещерными сводами, его ждет сердце.

———

      Двемеров необходимо было изучить — военной мощи объединившихся домов для победы еще недостаточно. Ворин заглядывает в кабинет ранним утром, и, застав ученого за рабочим столом, внутренне восхищается его самоотдаче. Покривившийся от удара магическим льдом медный паук все еще выглядит целым, пока ученый не нажимает на пластину на металлической спине, и не вытаскивает камень душ — в тот же момент механизм распадается. Мер оборачивается к Ворину с выражением долгожданного облегчения, и тот видит — глаза мерзкого вора раскраснелись от бессонной ночи.       Предатели.

———

      Ворин оказывается сверху. В какой-то момент он понимает, что вся ценность обладания меркнет по сравнению с возможностью разделить с кем-то ложе. Он больше не чувствует себя опьяненным, и, гладя Неревара по щеке, клянется совершенно сознательно: — Я твой.

———

      Глубокой ночью перед битвой он заходит в палатку короля. Азура не посылала им никаких видений об исходе этой войны, и будущее их оставалось туманным; Ворин не боится смерти, боится лишь уйти, не успев попрощаться. Она, конечно, тоже тут — стоит за спиной мужа, обнимает его за плечи и шепчет что-то, пока по щеке катится прозрачная слеза. Ворин не испытывает ревности — для этого он слишком уважает ее — и все же против своей воли чувствует, как печаль разливается по телу. В полутьме волосы лживой шлюхи кажутся бордовыми.       Предатели.

———

— Я твой, Хортатор. Я, а со мной и весь дом Дагот, присягаем тебе на верность. Мы доверяем тебе право вести нас за собой. — объявляет Ворин и опускается на колени. Фигуры в красных одеяниях за его спиной — братья и сестры, его кровь — опускаются вслед за ним. Никто из них не сомневается в его выборе, и все же на мгновенье Ворин задумывается: не стал ли он рабом своих чувств? Но лишь на мгновенье — потому что одна любовь занимает в его сердце место прежде любви к обретенному королю. Дом.       Его дом верит в Неревара, как и все прочие. Оставив свои столицы, они стоят здесь. Один за другим они присягают бывшему караванщику, подчинившему сильнейших из них.

———

      Они с Нереваром и небольшим сопровождением путешествуют по Ресдайну. Служба Дому редко позволяет ему покидать родную крепость, и Ворин рад увидеть другие уголки страны. Он поправляет меч на поясе, и краем глаза замечает юного оруженосца, крутящего тяжёлый длинный меч у прилавка с оружием. Дагот присоединяется к юному спутнику, смотрит на его худую, подвижную фигуру, и обращает внимание к копьям. Мальчишку, выросшего на улице, смущают внимание и манеры Ворина. На лице неблагодарного ублюдка вспыхивает румянец.       Предатели! — ревет все внутри него.

———

      Ворин делает еще один глоток вина. Вместо пунцовой жидкости его рот наполняется пеплом. — Отдай инструменты, Ворин.       Предатель.       Неревар гладит его длинные волосы. Ворин больше не находит в себе силы сдерживаться и опускается на чужую грудь. Они целуются, как воюют — остервенело. Ощущают во рту стальной привкус. — Разве ты не видишь, что они обманывают тебя?       Неревар хватает его за волосы и наотмашь бьет о стену — это был недостойный прием. Ворин знает, почему друг не обнажает меча — это означало бы, что кому-то из них придется здесь умереть — но все равно оказывается охвачен гневом. Он готов умереть, но не нарушить слова.       Быть нежными не выходит. Шелковая одежда, дрянное вино и нежный секс — удел слабых, вроде людей. Для Данмера вся жизнь — бесконечная борьба. С братьями, чужаками или с самими собой. — Я потерял сегодня друга. Не заставляй меня терять еще одного.       Клинок Неревара покинул ножны. Острие глядит на Ворина угрожающе, а его владелец — с невыразимой мольбой... И твердостью. Дагот может лишь ответить тем же. Одной рукой он ведет магическое пламя, другой прижимает к груди Инструменты. Он не даст ими воспользоваться, как и поклялся. Схватка неизбежна.       Но, по правде говоря, Ворин устал от бесконечной борьбы. Под весом чужого тела, опаляемый страстным дыханием и жаром липких прикосновений, царапая его спину и кусая шею, он хочет только одного — покориться.       Его пронзает Истинное Пламя.       Ворин перестает различать в багряных вспышках ярость и страсть. Была ли между ними когда-нибудь разница?

———

      Он не заслуживает проклятья Азуры, потому что до конца оставался верен и Неревару, и самому себе. Но он давится пеплом, пока пытается выбраться из под завала, и на этот раз грязь действительно остается под кожей; в светящихся праведным гневом глазах застывают всполохи пламени. Нет, для предателей-трибунов, никогда по-настоящему не чувствовавших связи со священной землей, это проклятье; для них, и для лицемерных божеств, безразлично наблюдающих за войнами в их славу. Но не для него. Красная гора — сердце Ввандерфелла, а Сердце Лорхана — сердце мира; и оно билось в его груди взамен разбитого Нереваром. Он стал одним целым с цитаделью.

———

      Он пробуждается ото сна, а вместе с ним — сотни и сотни спящих. Они уже не помнят посетившего их сумбурного наваждения, и даже, будь в силах запомнить, не узнали бы ни лиц, ни гербов. Они, теперь посвященные в видящих, не знают истины, но чувствуют ее прикосновение в пережитом этой ночью отчаянном желании выжить, и наконец обретают цель.       Он не сдается.       Он остается там, в глубинах, изнывая от одиночества. Он не знает, сколько еще тысячелетий продлится его ожидание, но готов и к этому испытанию. Чувствуя, как где-то вне сводов его временного пристанища над Ресдайном затевается красный рассвет, Дагот Ур понимает, зачем ему была дана божественность.

Постулат I. Несмотря на то, что сферой влияния Вермины является мир нематериальный, ее воздействие на объективную реальность зачастую недооценивается. Пусть с интригами и заговорами принято ассоциировать других даэдрических лордов, ничто не манипулирует смертным разумом так тонко и незаметно для него самого, как сновидения.