Домой в Париж

Сашку бы как-то расшевелить, чтобы он перестал думать о девчонке как можно скорее. Ещё поди надумал, что влюбился, наивный. — Ща-ща-щас я, — бурчит торопливо Миша, жадно хватая последние затяжки тлеющей сигареты. Скидывает окурок в урну. Аня грозная, Саня ещё не понимает, какой он наглый предатель. Князева ведь прекрасно знает, что Горшенёва даже под дулом пистолета невозможно заставить принимать какие-нибудь таблетки в целях лечения. Но Миша сохраняет лицо даже в такой ситуации. Высокомерно прищуривает взгляд с нахальной ухмылкой, будто ему ничего не стоит выполнить требование. Запускает одну руку в карман, достаёт мобильный и всю ту же мятую пачку, зажигалку, выворачивает ткань, но вскоре поправляет и возвращает предметы на место. Во второй карман рука попадает не сразу, приходится сначала молнию расстегнуть, о существовании которой Миша на секунду позабыл. Коротко обдумывает, как не спалить то, что ожидает увидеть Аня, но идей нет никаких, поэтому просто вынимает руку и вновь застёгивает замок. — Всё, хорош уже, блин. Чё, чокнулась совсем уже? Не смотри на меня так, ё моё, да ёб... — глотает воздух, с трудом не переходит на нецензурную брань, агрессивно усмехается. — Один на один со мной останешься... — звучит как угроза, особенно когда Миша приближается чересчур близко, но он продолжает: — Тогда выверну всё, чё захочешь, — брови поднимаются, а кулак безболезненно толкает Анну под ключицей, пока губы сжимаются, чтобы не озвучить очередную порцию недовольства. Мише так будет проще. Если и доведётся им наедине остаться уже сегодня, то до этого момента у него будет время придумать, куда спрятать запрещёнку, типа он совсем не при делах. А широко раскрытые глаза у Горшка и без того, поэтому далеко не являются аргументом для обвинения его в нечистой крови.