Домой в Париж

Миша неприлично радуется ее признаниям, и от этого Ане остается только закатить глаза, пока в губы тычется морожка. Слегка краснея, то ли от раздражения на его реакцию, то ли от ассоциативного ряда в голове, она берет подтаевший кончик в рот, чтобы впустить в рот ледяную сладкую воду. У Михи слишком заразительный смех, и не выходит на него искренне и серьезно злиться, когда он выглядит таким счастливым. Она ведь не сказала ничего хорошего, лишь поделилась своими переживаниями, нечего выглядеть таким веселым! Аня слишком рациональна, чтобы понимать, что творится в иррациональном разуме мужа. Даже сейчас, спустя столько лет, она не до конца его раскусила. Когда ее сгребают в охапку, она издает невнятный удивленный звук и пытается найти положение головы, в котором будет не сильно жарко. Вырваться из них не будет даже пытаться, вряд ли это увенчается успехом, да и не хочется, наверное. Слишком соскучилась, хотя не признается в этом. Горячие руки жмут к себе привычно жадно, и Аня замирает в них, как пойманный в ловушку зверек. Прислушивается к тому, как в груди колотися сердце, и отчего-то от этого звука успокаивается, как и запаха Михи - сигарет и того самого флакона духов, что она ему подарила. - Что ты там услышал? - с недоверием спрашивает она, укладывая незанятую морожкой ладонь ему на бок, заведя ее под куртку, чтобы поменьше ткани отделяло от кожи Михи. Кажется, он опять ничего не понял, считает все ее страдания какой-то фигней, временным кризисом, который соткали тараканы в ее голове. Она уже не знает, как с ним разговаривать, какие слова подбирать, чтобы они реально засели в его мозгах, а не вылетели со свистом, сделав маневр из уха в ухо. - Блин, Миха, ты такой... Черт, ты же знаешь, что сказал врач. Он сказал, что у тебя органы в ближайшие пару лет декомпенсируются, если ты в таком духе продолжишь. Сердце твое, печень... ничего ты не понимаешь вообще! Она отпихивает его, потому что от бессилия у нее слезы на глаза наворачиваются. Князева ненавидит реветь, она с момента их разрыва не позволила пролиться ни единой слезинке. Но сейчас, живой и поглощающий страх, который Анна испытала, услышав приговор от врача, снова захлестывает с головой, приходится до крови прокусить щеку, чтобы хоть как-то себя отвлечь от внутренней боли. Горшок не может ее любить, если обрекает ее на эти страдания. Не может она больше смотреть на то, как он уходит, и не иметь возможности это остановить.