Домой в Париж

Горшенёв вопросительно глядит на Князеву, когда в очередной раз оказывается отвергнутым. Сколько можно охотиться на неё? Это уже унизительно, но Горшок пока ещё в силах терпеть неприязнь в свою сторону. — Думаешь, что у ада всего девять кругов? — проводит, как самому кажется, юморную параллель с остановками сердца, даже усмехается неловко. Если восемь раз вытащили с того, что называют, света, то и на девятый должны справиться в том же темпе. Нет, Князевой точно не до смеха. Почему-то Миша не сразу замечает, что ей паршиво. Пора признаться перед самим собой, что остаётся слепым идиотом. Успокаивать Миха не умеет, зато ухудшить положение может запросто. Он движется навстречу и ладонью накрывает впалую щёку, вскоре переходит к шее еле ощутимо, чтобы его рука не стала грузом. Средним и указательным пальцем легонько зажимает серьгу, а большим ведёт по линии челюсти, мог бы делать это чуть мягче, но куда-то торопится. Свободной рукой хватается за подтаявшее мороженое и без жалости бросает его под ноги вместе с деревянной палочкой, чтобы не мешалось больше. Испачканную влажную ладонь вытирает о ткань джинсов. — Ань, да пусть эти органы деком... Того самого, компенсируются, как сами посчитают нужным, слышишь, да? Продержусь я. Сколь положено, столь и продержусь, — кончиком носа поддевает чужой с целью своеобразного предупреждения, а пятерня пальцев зарывается в густые волосы, не боясь переворошить чужую прическу. Миша накрывает губы Анны поцелуем. Рука обвивает талию, а глаза прикрываются, пока язык нагло надеется пробраться в не такие сухие уста Князевой и устроить в них свои порядки. А Саше и дальше одному не пройти, мало ли, потеряют его, расстроиться родители могут. Придумывает себе последнее занятие, чтобы ожидания не были такими скучными — рассматривает украденную у отца купюру и придумывает название для города на изображении.