Великий притворщик

— Меня зовут Ром.

— Как город?

— Как алкоголь.

***

      — Пожалуйста...       Она лежала перед ним, словно прекрасная нимфа. Лимнада с золотыми локонами, волнами спадающими на молочную кожу. Клеодора, любовница Нептуна. Наяда Касталия, покровительница вдохновенных поэтов. Обнажённая, с маленьким чёрным рисунком под левой грудью, будто на белоснежном холсте вывели аккуратный контур будущего произведения искусства. Овечка. Символ чистоты и непорочности. Кровь прилила сначала к низу живота, а потом растворилась ниже, выплёскивая возбуждающее тепло. Он провёл пальцем по своему языку, как если бы художник опускал кисть в разведённую краску. Нимфа прикусила губу, откидывая голову. Её веки с рыжими родинками подрагивали, словно крылышки бабочки-Аполлона. Он начал вырисовывать замысловатые рисунки на её животе, намеренно не опуская руку ниже, ещё и ещё. Девушка извивалась, моля о продолжении, но художник лишь творил, не обращая внимания на развернувшийся хаос. Он никогда и не покидал его, следуя по пятам, словно тень.       Он задел губами бархатную кожу, лишь на секунду прикусывая зубами. Кончики чёрных волос щекотали прекрасную нимфу, от чего она вздрагивала. Она обещала. Обещала отдать ему все свои первые разы. И жаль, что он не может ответить тем же. Он целует её губы, стараясь как можно сильнее прижать к себе. Словно тьма неуловимо тянется к свету. Карие глаза, почти чёрные, настигают океаниду. Между ними, словно нить, тянется нежность. Мягкая сахарная вата. А ведь на их первом свидании он отдал последние карманные, только бы насладиться её сладкими губами. И как будто снова побывать дома. В Ареццо. Когда было нечего есть, но улыбаться хотелось много чаще, чем в английском особняке Найтсбриджа.       Она проводит своей мягкой ручкой по его животу, на котором красуется первая подростковая татуировка. Чёрный как смоль конь. Ноготками цепляет огрубевшую кожу, а потом наклоняется и нежно касается нежными губами. Он втягивает воздух, пропитанный дешёвыми благовониями. Нимфа мягко толкает его на спину и забирается сверху, откидывая свои золотые локоны на спину.       — Когда набил? — спрашивает девушка, обводя контур чёрного коня.       — Месяц назад.       Она целует тату, втягивая испачканную чернилами кожу. Он зарывается пальцами в её волосы, утопая в них, подобно воде в пшеничном поле.       — Тоже из мифологии? Какой на этот раз? Римской или греческой?       Парень усмехается и закатывает глаза.       — Из славянской, — шутит, и она об этом знает. Для него существует только две. Как у отца бывает две дочери, которых он готов уберечь от всего мира. Лишь бы были счастливы. — Но на этот раз это кое-что из прошлого.       — Расскажешь?       — Когда-нибудь. Обещаю.       Она счастливо улыбается и хватает его за костлявые щёки. Губы вновь соприкасаются, а чувства вспыхивают, словно бенгальский огонь на Рождество.       Первая любовь бывает разной на вкус. У кого-то солёная из-за непрекращающихся слёз, у кого-то горькая из-за тяжёлого расставания, а у кого-то сладкая, словно сахарная вата в Торп-парке. Как у них. Хочется вцепиться и не отпускать. Весь мир пусть тонет в дождевой воде Лондона. А эта маленькая комнатка с ободранными обоями и потрескавшимся потолком будет их ковчегом. Лишь для них двоих.       Но сладость в один миг исчезла. Их ковчег пропитался запахом металла. Всех видов красного. А вместо двоих влюблённых подростков в комнате поселилось поле ликорисов, цветов смерти.       А он ведь так и не рассказал о своей татуировке... Обещание затонуло в хаосе потопа, а Ной так и не смог спастись. По крайней мере, от самого себя.

***

      Звон в ушах казался невыносимым. Перед глазами мерцали огоньки, будто Юпитер пытался воззвать к себе. Словно тесный железный обруч, голову сдавила боль, напоминая сцену из хоррор-игры. Глаза не открывались, намертво приклеенные. А рука невольно потянулась к прикроватному столику, силясь избавиться от треклятого шума. Но ничего не нашла. Телефон валялся на полу, испачканный в чём-то липком. Остаётся надеется, что это не сперма. В худшем случае, не его. Проведя пальцем по экрану, он так и не понял, что именно это было. Будильник или звонок. Но, услышав нервный женский голос, разносивший своё недовольство по гостиничному номеру, пришлось напрячься и приложить телефон к уху.       — Сегодня интервью... да... — выдал всё, что смог бы выговорить. В ближайшие десять минут уж точно.       Парень не сразу вспомнил, в каком именно городе он находится. Или в какой стране, чего уж говорить про отель. Может, это вообще притон. Лет пять назад он не редко в них просыпался, поэтому он бы не удивился валяющимся обдолбанным мужикам, многие из которых к утру отправлялись на тот свет. Во власть Орка или же Аида. Сейчас же, собираясь на интервью, ему бы не помешала помощь покровителя исскуств, Аполлона. Но он всегда поддавался лишь Вакху.       — Альф, ты меня слышишь?       Нептун вылил на него поток оглушающей воды, а его пленник жалко втягивал кислород, молясь насытиться. Этот голос он ненавидел. Ненавидел и имя, данное ему по ошибке. Роковой ошибке. Гамартия, которая испортила жизнь лишь ему одному, не затрагивая других участников сюжета. Интересно, а его жизнь комедия или трагедия? Думается, ни то, ни другое. Сплошная подростковая мелодрама.       — Меня зовут Ром. Столица Италии. И алкоголь. Как вам угодно, — произнёс он настолько хриплым голосом, что горло засаднило. Если он успел простыть, то его агент сдерёт с него шкуру, пришьёт обратно, а потом снова сдерёт. Та самая женщина, которой мужчина нужен только в роли кожаного фаллоса. И плевать, что она старше него на добрых двадцать лет. Она горяча.       Но поток пошлых мыслей прервало напоминание. Голос звучал сродни проклятию. Почему сейчас? Сегодня что, рак в ретроградном Меркурие? Она звонила ему пару раз в год, будто специально портя и так поганое настроение. Однажды она заявилась к нему домой мокрой курицей, потому что бежала в грозу. Чего бежала — непонятно. Он же всё равно на порог бы её не пустил. Но тогда пришлось — только чтобы дождаться такси, которое он в ту же секунду вызвал. Он же не совсем скотина. А людям свойственно всё преувеличивать.       — Сынок...       Сынок... Отвратительно. Если второе имя парень ещё мог стерпеть, то это слово рушило землю под ногами, возвращая Вселенную к всеотцу Хаосу. Тому, из чего состояла его жизнь вплоть до восемнадцати лет. Она ему не мать. Никогда ей не была и не будет.       Отец говорил, что мать его — Тоскана. Но маленькому Ромулу, если честно, нравилось больше имя Тусция. Было легче выговорить беззубому мальчугану. И Ром искренне верил, что его мамочку так зовут, пока во дворе кто-то не начал его задирать. И только тогда он понял, что Тоскана — это итальянский регион, где расположен его родной город, Ареццо, совсем недалеко от Флоренции. Он несколько дней не разговаривал с отцом — злился на ложь. Но, видимо, родительская ложь показалось папе привлекательнее, чем недетская правда. Ни одному ребёнку не хочется знать, что родная мать бросила его через минуту после рождения, молча собрав свои жалкие вещички. Луцина в тот день оставила Рома. Отец и бабушка, Ареццо и Тоскана, стали его семьёй. Но ненадолго. Ромул зажмурился, прогоняя терзающие сердце воспоминания.       Эта женщина объявилась внезапно, уже когда он был прославленным воином разведки, а его прекрасное лицо украшало постеры по всему миру. Ему не составило труда стать всеобщим любимцем. Смазливая внешность, чёрные волосы и прокуренный табаком голос — всё, что требовалось для успешной карьеры актёра. Ну, и везение, случай. Везение родиться копией нарисованного персонажа, а случай вовремя оказаться на кастинге, куда пришлёпало по меньшей мере человек пятьсот. И все низкорослые брюнеты. Так ненароком и себя потерять можно. Просидев там часов шесть, он оказался в числе последних, лениво попивая средний латте из Макдональдса, давно остывший от шумно работающих кондиционеров. Вообще, пошёл он туда на спор. Кто же знал, что подобная кинематографичная случайность изменит его жизнь навсегда.       Нарядили его в армейскую форму, будто на автомате перенесённую с чёрно-белых страниц. Расчесали непослушные волосы, которые, в отличие от горшка Леви, всегда торчали в разные стороны. А глаза пусть и были другого цвета, но и без «грозового неба» топили в дождевой воде любого, кто посмеет приблизиться. Из всех своих двадцати пяти годков сияли они цирконом лишь один. Семнадцатый. В остальное время его карие глаза напоминали грязь. Самую противную и липкую.       — Вас зовут Ромул? А фамилия...       — Венс. Ромул Венс. Как кроссовки.       — Британская? Вы вроде говорили, что итальянец.       — Это фамилия дяди. Мою итальянскую нет смысла называть.       — Как скажете. Итак... Ромул. Что вы нам продемонстрируете?       — Мне сплясать? Спеть? Может, раздеться?       — А вы шутник.       — Я не шутил. Просто спросил.       — Проговорите заготовленный заранее текст. И отыграйте. Вы всё-таки актёр. Представьте, что вы капитан Леви, а вокруг вас полчище кровожадных титанов.       Ах, да, текст... Он его даже не открывал.       — Я не выучил. Может, я всё же разденусь?       Продюсер, кастинг-директор и, видимо, какой-то левый японец начали перешёптываться, после чего улыбнулись и посмотрели на него лукавым взглядом, словно Агамемнон, который готовится похитить прекрасную Брисеиду. Только вот Ром вовсе не Ахиллес.       — Скажите, Ромул... Что вы любите больше всего на свете?       Парень не стал удивляться идиотскому вопросу из школьных анкет. Шоу-бизнес мало чем отличается от детской настольной игры. Он выждал минуту и усмехнулся.       — Мифологию. Римскую и греческую. Больше римскую, конечно.       — Надо же... Что-нибудь ещё? Ваша семья? Друзья? Страна? Деньги?       Ромул закатил глаза и сложил руки на груди. Какая-то нелепость. Поводил неудобными сапогами от костюма по дешёвому плиточному покрытию. И пусть сейчас ему едва исполнилось двадцать, он чувствовал себя слишком старым для подобных игр. Но, на своё собственное удивление, ответил:       — Нет. Больше ничего не люблю.       И это был последний правдивый ответ, который он когда-либо давал. Но этого хватило, чтобы стать единственным из пятисот одного. Красивое число в итоге получилось. И эта, будто лишняя, единица больше не казалась ему убожеством, портящим прелестную картинку.       Она стала для него истинным совершенством.       Ложь. Обман. Притворство. В этих делах ему не было равных. Наверное, он уже давно превзошёл бога обмана Дола и его спутницу Апату. Подражая Леви, Ром иногда забывал, что всего лишь клоун, пляшущий в сшитой реквизиторами военной форме. Но ему нравились все эти жадные взгляды, которые так и звали за собой. Одно движение женского тела как бы намекало «возьми меня». И он брал. Брал, что хотел. Потому что ему позволяли. Потому что любили Леви. А Леви — это Ром. Значит, они любят Рома Венса, британоитальянца из Ареццо, который любит мифологию. И больше ничего и никого в этом вечном Хаосе.       Ром резко открыл глаза, будто пробуждаясь от долгого коматозного сна. Ему часто приходилось рефлексировать, чтобы ненароком не сказать на каком-нибудь интервью правду. Она всё равно никому не понравится. А его должны любить, обожать, боготворить. Он идол, сотканный из девичьих мечтаний. Посланник граций, трёх богинь красоты и изящества. Парень протёр глаза, вспоминая, как ему звонила та женщина. Когда он успел сбросить вызов? И успел ли должным образом нагрубить, отыгрываясь за все те годы унижений? За те годы, когда он свято верил в то, что его мать — сраная итальянская область. В нём едкими химикатами бурлила ненависть, а Эрос тихо наблюдал за сие действом, лишь изредка даря ему наслаждение в царстве снов. С его собственной богиней из прошлого. Нимфой, похороненной в тех самых цветах смерти. Чьё имя он почему-то не помнил.       Часы показывали без десяти полдень. Ночью он пил, до чего легко дойти, лишь слегка поводив глазами из стороны в сторону. А сорванное горло может быть признаком пьяного пения в караоке. Или он всё же простыл? Лучше бы второе. Иначе его друзья-собутыльники ещё долго будут смеяться и угрожать слить все видео в Сеть. А он будет искренне гоготать вместе с ними. Он же не зануда. Даже после неприятных историй по типу измен девушкам. Ну не умеет он быть в отношениях. Становится скучно и постоянно тянет ко сну. Во всяком случае, это мало задевало его карьеру.       Вообще, внутри он был меланхоликом: неторопливо просматривал события дня, словно кадры на плёнке. Не анализировал их, но оценивал. Съёмочный день на семь. Интервью на шесть. Вечеринка на один. Секс в туалете на восемь. Смеялся над тем, как уборщица выгоняла их из клуба и вытирала пару белых капель. Тогда он и вовсе падал, словно малолетка от того самого розыгрыша с горящим пакетом. Его спутницы мило хихикали, а их нежный смех доставлял Рому удовольствие. Когда женщины улыбались, его сердце покрывалось горячей плёнкой и пылало, словно Икар, дотянувшийся до солнца. Но они, бывало, плакали. Их слёзы, подобно бриллиантам, катились по румяным щёчкам, и хотелось прижать каждую к себе и крепко-крепко обнять.       Снаружи — вылитый холерик. Неугомонный, активный, страстный. Пасынок Эриды. Его лицо выражало столько эмоций, что хотелось разобрать каждую отдельно. Губы то расплывались в улыбке, то смыкались в тонкую линию. Звонкий смех разносился везде, где бы не ступала его нога. И веселился он по-настоящему, выхватывая из цепких лап Мании все самые ценные сокровища. Иногда приходилось перешагивать высокий порог морали, нарушая закон. Ну, сутки в обезьяннике мало могли испортить неделю истинного дебоширства.       Фанатам нравилось. Это же так забавно — актёр, исполняющий роль капитана Леви, полная противоположность своего героя. Столько мемов можно сделать. А ему это только на руку. Пусть он не был «каноничным» Леви, но ему нравилось изображать одну из его альтернативных версий. Молодого алкоголика с манией величия. Ну, чем не причина исписывать интернет статьями о его психическом состоянии, которое было в абсолютной норме? Просто нужно принять, что он такой человек. Местами мерзкий, легкомысленный и повёрнутый на греческих богах. Зато искренний. Боже... Самому ведь смешно.       Беспокойство поклонниц ему льстило. Ещё одно доказательство, что любят и Леви, и Рома. А притворяться другим человеком он умел. Да и давно «нет» его настоящего. Сам ведь и не вспомнит свою биографию, старательно скрытую от глаз пользователей. Британоитальянец. Основатель Рима. Двадцать пять лет. Ареццо. Мифология. Большего и не требуется. Эти пять предложений уже сказали о нём слишком много. И этого вполне достаточно, чтобы его любить.

***

      — «Оставь надежду, всяк сюда входящий»... Это из аниме какого-то? — пьяным голосом спросил... кхм... друг. Как же его зовут? Эта вечная проблема с именами...       — Ну почти. Из Данте, — ответил Ром, задирая длинное худи ещё выше. Спина почти полностью покрыта заковыристыми рисунками, значение которых он не знал. Или забыл. Только чёрный как ночь конь красовался на его животе и будто говорил с ним. Его он помнил. Слишком отчётливо, от чего хотелось повеситься.       А чёрная надпись на итальянском языке покрывала всю его поясницу, поэтому приходилось чуть спускать тесные джинсы.       — И... что это значит?       — Над вратами Ада написано.       — И ты решил набить это над своей задницей? Я знал, что ты в край поехал со своими египетскими богами, но… ты ебанутый?       Не египетскими. Римскими и греческими.              — Это же не я придумал. Просто проигрался. А отдать карточный долг — дело чести.       — Дело чести — бить себе тату с идиотским подтекстом? — усмехнулся знакомец, выпивая остатки пива из стакана. Он выглядел гораздо более озадаченным, чем можно было представить. Сколько они уже дружат? Года четыре?       — Пф, говоришь как трезвый, — уселся рядом Ром, запрокидывая ноги на стол. В клубе мало кто обращал на это внимание, но всё же некоторое напряжение пробежало по его позвоночнику, стоило заметить вышибал у входа.       — Так наоборот. Устами пьяного, Ромми, устами пьяного... — засмеялся своим басовым смехом знакомец. Спустя секунд десять он резко изменился в лице, посмотрел на друга внимательно, вдумчиво, что несвойственно ни одному пьяному человеку. Ром нахмурил брови и отвернулся, опасаясь настичь его взгляд, полный дружеского презрения. — Ты давно у мозгоправа был?       — Зачем мне? Я здоров.       — Да что вы говорите, синьор! Это легко проверить! — он хлопнул в ладоши и притянул Рома к себе за воротник. Учитывая, что был он в два раза выше, Ромул чуть не повиснул в воздухе. Карие глаза метались по танцзалу, пока не наткнулись на ослепительно красивую девушку. По крайней мере, со спины. — Эй, на меня смотри! Как меня зовут, синьор Венс?       Он улыбнулся, обнажая белоснежные зубы:       — Это вопрос с подвохом?       — Отвечай, а не то силой тебя в психушку потащу!       Да, он забывал имена через секунду, как их при нём называли. Учитывая, что с памятью у него всё в полном порядке, — события и людей он помнил отчётливо. Но имена... Будто наваждение, снизошедшее не без помощи богини Никс. Но так было не всегда. А с какого вообще момента? Он не помнил или не хотел вспоминать? А что именно не хочется помнить? Наверное, что-то плохое...       — Нарекаю тебя Эндрю.       — Что?       — Разве тебя не так зовут? Мне кажется, это имя тебе подходит...       Знакомец шумно выдохнул, чуть ли не рыча не то от злости, не то от досады. Постарался вглядеться в карие глаза Рома, которые в данный момент мало что выражали. Торжеством правил алкоголь. Если не кое-что похлеще.       — А как зовут бога… виноделия?       Даже не задумываясь, Ромул выдал ответ:       — Дионис или Вакх. Но это в греческой. В римской он больше известен как Бахус или Либер.       Внезапно прилетел удар. В челюсть. Да такой, что полутораметровый Ром отлетел на добрых двадцать сантиметров. Нижняя половина лица загудела и пошла ходуном. Металлический привкус во рту запустил какой-то механизм внутри. Словно Юпитер одарил его одной из своих молний. Перед глазами яркими фосфенами завертелись цветы смерти. Красные как Эрос. Или же как Орк.       — Долбанный ублюдок! Я беспокоюсь, а ты, сукин сын, просто издеваешься! — прорычал «Эндрю», залпом выпивая целую пинту. — Я нихуя не удивлён, что все от тебя отворачиваются.       «Эндрю» кинул несколько купюр на грязный столик, изгаженный дешёвым алкоголем и соевым соусом. Посмотрел на друга не со злостью, а с некоторым разочарованием. Может, даже извинением. За то, что ударил. Или за то, что сказал. Вздохнул, протирая покрасневшие глаза и ушёл, оставляя за собой запах сливочного сыра.       Ром поднялся, но из-за сильного удара слегка покачнулся. Нужно выйти подышать… Электронная музыка больно била по ушам. Ему же завтра на пресс-конференцию. И снова придётся на любой вопрос об актёрах улыбаться и делать драматическую паузу. Ни одного названного имени он не знал. Или не помнил.       Дошёл до туалета, где в одной из кабинок парочка занималась грубым сексом. Не, у него слишком сильно болела голова для этого. Хотя та красивая девушка наверняка ему на что-то намекнула. Даже стоя спиной.       Послышались удары и женские крики. Слов разобрать не получилось, но было очевидно, что грубый секс немного пересёк черту. Вдруг дверь распахнулась и из кабинки «вывалился» парень под два метра. Маленький Ром на его фоне выглядел каким-то несуразным ребёнком. Каланча заметил его сразу же, подошёл и тыкнул в грудь пальцем.       — Кому-нибудь скажешь, коротышка, — урою.       Напуганный парень с красным пятном на щеке заглянул за его спину. Та самая ослепительно красивая девушка. С размазанным макияжем и порванным платьем. Она плакала, а слёзы, смешанные с тушью, напоминали катящиеся чёрные бриллианты. Вот бы обнять. Крепко-крепко.       Но ему самому было плохо. Если не хуже.       К счастью, вечером барная улица Пэлл-Мэлл была пуста. Она терпеливо ждала, когда народ напьётся, утопая во власти Диониса. Ром сел на ступеньку и достал сигарету, зажёг и затянулся. Он лишился друга, да? Последнего, наверное. С притворной яростью бросил телефон об асфальт, в тот же миг проклиная себя, ведь завтра эта клятая конференция. И Леви должен быть там.       Из-за правды лишился ведь. Правда рушит всё. Но, в отличие от Кривды, не превращает мир в Хаос.       Он ведь и имя отца забыл. И бабушки. И её имя тоже.       — Из хаоса рождаются звёзды.       Раздался глубокий мужской голос, отдающий любопытством. Это что, пародия на Ницше? Нет, так не пойдёт.       — Нет, там не так. «Кто в себе не носит хаоса, тот никогда не породит звезды», — на автомате ответил актёр.       Мужчина хмыкнул. Ром поднял голову, всматриваясь в лицо своего внезапного собеседника. Какой-то старик, ничем не примечательный. Одет был во всё чёрное, будто секретный агент.       — Вижу, вы человек разумный.       Ром усмехнулся:       — Многие так говорят.       — Не сомневаюсь, — улыбнулся старик и вытащил из внутреннего кармана какой-то пузырёк. Протянул Рому.       — Это наркота?       — Ну что вы… Просто успокоительное. Как ромашка.       Парень повертел головой:       — Жаль. Я бы лучше наркоту взял.       — Тогда прошу. Этот препарат буквально перенесёт вас в другой мир.       Ром засмеялся.       — Верю. И на Олимп?       — Если вы того желаете.       — Сколько с меня?       — Подарок. За то, что уважаете старину Ницше.       — Наркота на халяву… День становится не таким уж дерьмовым.       — Удачи вам, синьор.       Милый старикашка растворился в ночи Лондона. И что это было? Неужели сам Дьявол явился покончить с ним окончательно, не заморачиваясь над более красочной смертью? Или это материальная помощь избалованному парню, утопающему в своей славе и безнаказанности? Он не преступник, он лишь хочет быть свободным.       Ром помахал ладошкой, рассматривая прозрачный пузырёк, на котором не было этикетки. Хм, почему старик назвал его синьором? Вряд ли он так сходу понял, что Ромул итальянец. Ну да плевать. Не хочется думать. Меланхолик внутри заснул или вовсе умер, плывя по реке Стикс.       Он встал со ступеньки и, вертя пузырёк в руке, отправился в гостиницу.

***

      — Ромул, значит… А Рем у тебя есть?       — Конечно. И когда-нибудь я его убью.       Ромул кивнул в сторону постера, на котором красовался он сам, только с другим цветом глаз и иным выражением лица.