Великий притворщик

— Иногда я люблю просто ходить.

— У тебя нет машины?

— Привыкаю заново полагаться на свои ноги.

      ***

      Перед Ромом разверзлись врата. Но лишь в мутных мыслях.       Сейчас же, глядя на десятиметровые деревянные двери, он лишь лениво вздыхал и рассерженно шаркал ногами. К слову, иногда это получалось непроизвольно, — велики сапоги для его лапок. Ветер поднимал облака пыли и портил новоиспечённую причёску. На лице отражалось больше эмоций, чем он привык видеть в зеркале по утрам. В основном отвращение в паре с усталостью.       На удивление, массовка оказалась чуть умнее, чем предполагал Ром. Ворота закрыли вслед за срочной эвакуацией остатков горожан. Самозванца из другого мира в их рядах не было — отсиживался в канализации с замарашкой. Солдат назло тоже нигде не было. Да и как показывает практика, Леви ещё не прославился на всё королевство как сильнейший. Так будет сложнее получить помощь от здешних.       И почему Ром попал именно в Шиганшину в день падения Марии? Да, это начало истории, но ведь он не Эрен Йегер, он — Леви, впервые появившийся лишь через пять лет после катастрофы. Нельзя было его засунуть не в эпицентр пиздеца? Естественно, по закону жанра ему нужно пережить все самые ебанутые моменты из оригинала, но… чтобы что? Что вообще от него хотят здесь, в «Атаке титанов»?       Такого сильного наркоманского прихода не бывает. Либо творится чушь и человек помирает в муках, либо видит свет в конце тоннеля с возлюбленной на той стороне, либо лишь слегка искажённое представление о реальности в виде воображаемых друзей или подросткового мюзикла. Здесь же… просто сюжет фильма. А встреченные им на пути люди вполне походили на мешки с мясом. Слишком уж всё странно и пугающе… реально.       На руке до сих пор было красное пятно, которое сильно щипало, стоило лишь слегка дотронуться. Ром мог бы перевязать, но стерильного белья или хотя бы спирта он не нашёл. В школе учили, что с этим всё должно быть строго. Надо же, в Лондоне он брезговал спать на чужом постельном белье, а тут спёр грязную одежду, которая малость подванивала.       Но, на удивление, выть больше не хотелось. На бесконечного страдальца напала сильнейшая усталость.       Ромул не вспоминал богов. По крайней мере, пока повода не было. Вокруг пусто и тихо. Душно и пыльно. Боги вызывали в нём иные чувства — яркие и контрастные. В моменты радости он обращался с молитвой к Гелосу, чтобы одаривал звонким смехом, в моменты печали — к Тартару, разрушающем такие ненавистные ему миры. Дионис был его проводником в мир праздности и наслаждений. Всё же с божеством виноделия он разговаривал чаще, ведь жизнь его почти целиком и полностью состояла из попоек и веселья.       Когда пьёшь ром с колой, текилу с солью и лаймом или какую-нибудь Кровавую Мэри, мир окрашивается в тысячи красок. А Ром, будучи всё же художником, нуждался в палитрах эмоций, чтобы просто жить и творить. Актёры отчасти тоже художники.       Присев на обломок соседней церкви, Ром задрал голову к небу и пощурился от слепящего солнца. Облаков почти не было. В воздухе витал металлический запах крови, постепенно переходящий в трупный. Пыль, гарь, дерьмо дополняли всю эту картину ужаса. Ром посмотрел на разрушенный город, в котором будто не было ни души, кроме него одного. Это, конечно, не было правдой. Как минимум, где-то бегает Кампе. Как максимум, напуганные жители, не успевшие сбежать, прячутся по подвалам. И вскоре их настигнет смерть от голода. Вряд ли тут продаются консервы.       Ром снова уставился на небо кислотного голубого цвета. Бред всё это. Бред его воспалённого алкоголем и наркотиками разума. Ром не был учёным, но точно знал, что магические миры из книжек — это всего лишь выдумка. Фантазия. Даже если верить в иные измерения, то, опять же, это всего лишь воображение того японца. Не мог же он создать отдельную вселенную? Не мог же…       Зажмурив глаза, Ром шлёпнул себя по щекам. Какой смысл искать истину, если достаточно плыть по течению? Ром был довольно глуп для такого рода детективов. Ему бы помыться, одеться и поспать на нормальной кровати. А ещё желательно вишнёвую сигарету, Х.О. со льдом и фильм на экране с собой в главной роли. Можно добавить девушку рядом, но только на пару часов. Дальше напившись и накурившись, Ром просто отключится.       Вдали поднялась пыль и пронеслись неровным визгом чайки. Ром распахнул глаза, жадно вглядываясь в линию горизонта. Если это солдаты, то всё обернулось даже лучше, чем он мог представить. Вскоре он заметил зелёные плащи. Группа была небольшая, человек пять от силы. Единороги. Военная полиция. Как же хорошо, что это не разведчики, а то велик шанс, что среди них окажется местный Леви, и тогда хуй знает, что может вообще случится.       Ром поднялся на ноги и выпрямил спину. Несколько раз вдохнул и выдохнул, словно готовился к важному дублю. На нём не было куртки, только штаны и рубашка, но всё же он найдёт что сказать.       Солдаты ехали с повозкой. Один выступал в роли кучера, двое — на лошадях, и ещё двое — заворачивали что-то в ткань и аккуратно складывали. Трупы. Они везли трупы. Ром почувствовал, как к горлу подступила тошнота, стоило завидеть кровавые пятна, но лицо по-прежнему оставалось сосредоточенным. Так отчаянно хотелось плакать, но Леви не такой. Чёртова противоположность. Грубо стриженные волоски лезли в глаза, ведь чтобы привыкнуть к такой уродливой причёске, нужно было время.       Солдат на лошади остановился, посмотрев на Рома. Двое из повозки не обратили на него внимания и продолжили таскать трупы, которых у ворот, что очевидно, оказалось немало. Рому хотелось спросить, зачем они это делают, но таким глупым вопросом он бы себя выдал.       Молодой парень с рыжими волосами и веснушками спешился и подошёл к одинокому выжившему, оглядел его с ног до головы. То ли на предмет ранений, то ли на наличие оружия. Ни того, ни другого. Только куча вопросов и желание свалить отсюда куда подальше. Желательно, в Лондон.       — Ты военный? Где твоя форма? — Голос его был высоким, как у девчонки. Давил из себя, пытаясь сделать его ниже. Рому хотелось усмехнуться, но нельзя. На голос он с тринадцати лет не жаловался, как сломался. Девчонки в школе так и млели, слушая эти хриплые прокуренные шуточки.       — Не сберёг, уж извини, — ответил Ром немного устало. Леви так разговаривал в фильме. В глазах полицейского читался немой вопрос. — Я из Разведкорпуса. Леви Ак… эм… Леви.       Дурья его башка! Не знает Леви своей фамилии, ещё рано! Надо срочно собраться и отыграть этот важный дубль.       Рыжий крайне подозрительно зыркнул своими серыми глазами.       — И что разведчик здесь делает в одиночестве?       Не стал уточнять про «того самого» Леви. Видимо, не знает. А если всего лишь не придал значения? Твою-то мать… Ну почему Леви просто сильный, а не читает мысли, например? От того, знает он Леви или нет, зависит его ответ. Соврать-то легко, но каковы будут последствия?       Наверное, Ромул никогда в жизни столько не рассуждал. Он как-то справлялся и без этого. Закончил театральный колледж — пошёл на кастинг — получил роль. Всё в его жизни шло своим чередом. Такова милость богов. Обязанность же Рома — обращать к ним свои молитвы, чтобы в моменты неудачи обвинять их, а не себя. И в его рутине не было изъянов. Молод, красив, состоятелен. Счастлив. Наверное, счастлив.       — Прибирал за вас, собак. Люди толпами помирали. Кутаете их трупы в тряпки и считаете себя героями?       Ром даже замер. Что он только что сказал? Леви бы так ответил, да, но… это же надо так выдать! Будто даже и вернуться захотелось, чтобы Оскар себе обеспечить.              Ром никогда ведь не импровизировал на съёмочной площадке. Пока другие актёры вон из кожи лезли, чтобы продемонстрировать свои исключительные навыки, он предпочитал отсиживаться в трейлере, попивая карамельный макиато, и выходить лишь в строго отведённое время. Открывал сценарий, заучивал фразы, говорил их на камеру — и всё. Без лишних движений и слов.       Праздный человек празден во всём. Так что Ром предпочитал выпить стакан пива в компании продюсеров, ведь они знали его с детства, чем стоять перед зеркалом и проверять каждую мышцу. На работе люди могут и не работать, если от них этого и не требуется. А от Рома вообще ничего не требовали. Его просто все любили.       Рыжий слегка дёрнулся, но было не особо понятно — задело его или нет. Вряд ли. Рому не хотелось им дерзить, ведь по сути они его единственное спасение, но он так внезапно переключился на Леви, что даже сам опешил. И почему у него так не выходило на площадке? Потому что там повсюду синий хромакей, а здесь настоящие стены из камня и титанов?       Мало его, видать, хвалили.       — Слушай… И так сейчас пиздец творится. Может, подсобишь вместо пререканий? Быстрее управимся.       Ром посмотрел за спину рыжего. Остальные из его группы грузили трупы в тележку и с излишней бережностью кутали их в пятнистые от крови тряпки. Так кутали, словно это не мертвецы, а вполне себе живые младенцы. Ром старался не вглядываться в очертания отрубленных рук и ног. После пережитого у него чуть притупилась истерика, однако не пропала совсем. Кем надо быть, чтобы к этому привыкнуть?       Леви бы не отказался помочь, но Ром слишком уж боялся выдать свою слабость. Но солдаты вполне могли тут его бросить, аргументировав бесполезностью. Ром никогда не брезговал казаться беспомощным, ведь вокруг было столько людей, готовых решать за него проблемы. Здесь же у него не было ни друзей, ни уж тем более семьи.       Ромулу кто-то нужен. Хоть кто-нибудь.       Нервно поводив глазами по сторонам, Ром неуверенно кивнул. Рыжий улыбнулся. Когда солдат отвернулся, чтобы подойти к телеге, Ром несколько раз выдохнул. Ему необходимо было собраться, чтобы талантливо отыграть свою роль бравого воина. Иначе в этом мире ему не будет покоя, а ведь нужно было ещё и искать путь домой. Оставаться он точно не собирался. Обменивать праздную жизнь на борьбу за выживание — глупая затея. Наверное, лет в двенадцать Ром мечтал бы оказаться в центре Титаномахии, увидеть Зевса и Диониса, протянуть руку Афродите или услышать смех Гелоса. Сейчас же, ничего ценнее горячего латте и тирамису в кофейне у дома жизнь не могла ему предложить.       Пройдя метров пятьсот, рыжий указал рукой на окровавленные тела в переулке и протянул ещё белую ткань. Ром хотел сглотнуть от накатывающей паники, но вовремя сдержался. С каждым шагом становилось тяжелее, ноги наливались свинцом. Сапоги, которые были велики, превратили в кандалы. Прокуренные лёгкие отказывались вдыхать очередную порцию пыли и пепла.       Перед Ромом лежали два тела. Женское и детское. Ну, судя по платью и размеру. Некогда небесно-голубая ткань насквозь пропиталась алой пахучей жидкостью. Женщина лежала лицом к земле, а девочка рядом на боку. Пышные кудри закрывали кровавое пятно, оставшееся от головки ребёнка. Женщина тянула руку к, видимо, дочери, но участь настигла их обоих.       Ром зажмурился. Он не хочет смотреть… Ему страшно… Не глядя кинул ткань, закрывая сразу оба тела. Осталось лишь обмотать. Только не говорите, что ему придётся их касаться…       Поцарапанные колени чуть заныли, стоило парню нагнуться и с оттопыренными пальцами попытаться схватить краешки алеющей тряпки. Присмотревшись, Ром заметил торчащую кишку, краешек который выглядывал из-под складок платья. Ром резко дёрнулся, отпрянул и сдавшись под напором собственной слабости, стукнул кулаком по сухой земле. Вскоре пожалел, ведь было больно.       К горлу подступала тошнота. Пришлось хорошенько проблеваться. Только неизвестно чем — он сегодня ничего не ел. Видимо, внутренними органами.       Ром старался держать лицо. Он всё же актёр с высшим образованием, — навыки должны заявлять о себе в критические моменты. Слёзы рвались наружу вперемешку с криками и воплями. Только Ром не плакал и не кричал, хватит с него. Тут некому его пожалеть. Нужно лишь выбраться, а дальше найдёт кого-нибудь, не проблема.       Заткнув нос и закрыв глаза, Ром принялся наощупь мотать ткань. Он даже постель сам не застилал, а тут кутать… Подоспевший рыжий подозрительно нахмурился, ведь кто из военных так пренебрежительно относиться к трупам, но спрашивать не стал. Все люди разные, ничего не поделаешь.       Не без помощи остальной группы, женщину и девушку удалось положить наверх небольшой горки трупов. Вопреки возражениям, Ром уселся рядом с кучером. Не хотелось ехать вплотную с мертвецами. К этому он ещё не готов.       Хоть его некогда модельное лицо ничего толком не выражало, внутри у Рома бушевал настоящий ураган. Дрожь, плавно разливающаяся по телу, очень мешала ему вновь сосредоточиться на выверенном поведении в кадре. Он пытался представлять, что вокруг него было не пепелище, а съёмочный павильон в Пьемонте. Только эта тишина и завывания ветра… Как же он скучал по шуму города. По раздражающим мотоциклистам, по понторезам на спорткарах, по кричащим девочкам в подворотнях. Всё это было неотъемлемой частью его жизни.       Громкие крики восторга и яркие вспышки камер заставляли чувствовать. Любовь, ненависть, злобу и радость. Рому всегда казалось, что в нём всего мало, что он полупустой термос с остывшим кофе, что стоит подуть лёгкому ветерку, как тонкий лоскуток улетит ввысь и больше его никто и никогда не найдёт. Желудок сжимался, кровь кипела. И всё такая же тишина.       Солдаты пытались говорить с ним, но их голоса растворялись, как дым.       Сжав руки в кулаки, Ром шумно выдохнул. Сердце постепенно успокаивалось и настраивалось на ровный ритм.       Открыл глаза он ровно в тот момент, когда они проезжали открывшиеся ворота. Запрокинув голову, Ром вглядывался в это исполинское сооружение. Внутри титаны, это он помнил, но как же не хотелось кому-либо рассказывать… Он слишком сильно нуждался в преимуществе, чтобы так легко помогать людям.       — Оставь надежду, всяк сюда входящий…       — Чего ты сказал?       Кучер справа явно был удивлён столь резким порывом от того, кто молчал всю дорогу. Тучный парень искренне хлопал коровьими ресницами, а Ром лишь слабенько усмехнулся. Всё было наоборот. Всё было в точности да наоборот.       Ром Венс пережил Титаномахию. А смог бы это сделать Леви?       Посмотрев на кучера с подозрительным прищуром, Ром вдруг почувствовал такой прилив уверенности и решимости, словно он впервые трахнул одноклассницу.       — Я вышел из святой воды другим, очищенный, достойный, чтоб подняться… — лепетал Ром, не сводя глаз с напуганного кучера. Взгляд его был острым как кинжал. Глаза искрились янтарным блеском. — В далёкую обитель вечных звёзд.       И Дионис вновь благословил одинокого путника.

***

      Они ехали долго. Наверное, несколько дней. Когда ты привыкаешь к тому, что самолёт доставит тебя в любую точку мира меньше, чем за день, свыкнуться с иным просто невозможно. Трупы начинали смердеть. Ром изо всех старался не показывать своего отвращения, поэтому особо ни с кем не разговаривал — не тратил силы на бесполезные дубли. Благо, Леви сам по себе неразговорчив.       Так хотелось помыться. Избавиться от пыли и чужой крови, понежиться в джакузи в конце концов. Каждый раз, трогая свои прежде блестящие волосы, Ром чуть ли не рыдал. Он тратил огромные суммы на средства по уходу, и ради чего? Чтобы его единственным шампунем стали пыль и грязь?       Его кормили и поили. Хреново, но хотя бы что-то. Есть рядом с разлагающимися телами было тем ещё испытанием. Приходилось проглатывать блевотину каждый раз. Вряд ли недалёкие солдаты замечали подвох в том, про кого они пока не слышали.       — Эй, Леви, — начал рыжий в одну из ночей, — почему ты пошёл в разведку, а не Горнизон?       Рому хотелось провалиться сквозь землю. Не создатель он Леви, чтобы на подобные вопросы отвечать. В оригинале Эрвин банально принудил его. Но как бы ответил Леви? Не «меня заставили» же… Перевернувшись на другой бок, чтобы надоедливый собеседник не видел его лица, Ром закатил свои неканоничные глаза.       Минерва, помоги… Надели его тем, чего у избалованного отпрыска отродясь не было…       Незаметно вздохнув, словно он собирался с мыслями на экзамене, он выпалил наитупейшее:       — С большой силой приходит большая ответственность.       Какая же срань. Но кому не похуй на статистов?       Рыжий на минуту замолчал, вскоре промямлил:       — Мудро. Наверное, я по той же причине…       На том и закончили парад мудрости, невиданной самой Афиной.

***

      Город приветствовал Рома шумом неприветливой толпы. Название он не запомнил. Вроде Трост. По крайней мере, в фильмах это произносилось. Паникующие сновали туда-сюда, солдаты жёстко пресекали попытки нарушить очереди за пайком, а дети ныли и звали мамочку, потерявшуюся в этом балагане. Неудивительно. Люди заполонили собой всё пространство города.       Шум. Такой желанный шум…       Ром сделал глубокий вдох, будто слышал запах толпы. Прикрыл глаза, наслаждаясь долгожданным блаженством.       Полицейские вяло попрощались и высадили Рома у выдачи сухпайков. Как-то подозрительно ему везёт на помощников. Хотя… Если предположить, что он часть выдуманной истории, то можно сослаться на условности жанра. Всё же если главный герой погибает в начале, то это либо «Игра престолов», либо редкостное дерьмо.       Только с чего Ром решил, что он главный герой?       В очереди ему стоять не хотелось, и он просто потопал дальше. По сторонам и в переулках стояли санитарные палатки. На тонких простынях лежали сотни раненых. И ведь прошло уже много дней с Титаномахии. Значит, больных оказалось настолько много, что улицы города до сих пор походили на Чистилище. Ром старался не смотреть на корчащихся от боли людей. Неприятно. Это не его борьба, чтобы так себя истязать.       На сердце было спокойно. Даже будучи грязным и вонючим, Ром хотя бы в городе, где ему помогут. Особенно если он найдёт правильные слова и отыграет роль Леви. Кто-то из разведчиков наверняка узнает его. Только… а что дальше? Не факт, что местный Леви существует. Должен ли он занять его место и повторить сюжет?       Ром думал над этим всю дорогу. Но в этом не было логики. Афина осталась в лесу вместе с неуместной цитатой дяди Бена. Обиделась, как типичная женщина, на тупость своего подопечного. А он виноват? Дали бы ему президентский люкс, тогда и можно было на мозги потратиться. Если бы боги хотели заменить выдуманного Леви на настоящего Рома, то стёрли бы его татуировки и отправили в Разведкорпус. Почему он проснулся в горящем доме?       Рома вдруг осенило. Может, подсказка как раз там, где он очнулся? Вряд ли это случайное место. Посмотрев на часы, он вновь отметил время — девять часов, десять минут, две секунды. Время смерти? Нет. Ром пришёл домой позже десяти, а тот бутылёк выпил и того позже. Что-то другое…       Мысли помогали Рому отвлечься от суеты кругом. Постапокалипсис — это просто жанр. Всё это не более, чем фарс.       Но. Нужно следовать здешним правилам. У Рома есть явное преимущество — знание того, что будет дальше. Конечно, это ему мало помогло, когда титаны прорвали Стену, но в следующий раз он будет осмотрительнее, и, что самое главное, спокойнее. Истерика заглушила здравый рассудок. Боги перестали слышать его мольбы.       Остановившись в центре какого-то перекрёстка, Ром поднял глаза к небу — всё такое же кислотное. Можно было сказать, ясное, солнечное, как в самых лучших снах, но красивая фальшивка никогда не доставляла ему удовольствия. Хотя… кому он врёт? Самому себе? На губах засияла улыбка. Глуповатая, но при этом на редкость искренняя.       Это небо лживое, но Зевс благословил его красоту.       От мечтаний Рома отвлёк какой-то громкий стук. Он повернул голову — ради интереса — и стал приглядываться. Какая-то группа молодых девчонок. Непонятно, что они там делали. Игрались? Через секунд десять стало очевидно, что одна из них явно не рада такому веселью. Извалявшись в дорожной пыли, её фиолетовое платье стало походить на половую тряпку. Длинные чёрные волосы спутались, скрывая почти всё лицо. Рома это не трогало — после того, что пережил он, это — детская шалость.       Ром зачем-то продолжил смотреть. Он часто дрался в приюте и школе, но его никогда целенаправленно не избивали. Чтобы так, толпой… Ну нет. Какое-то преувеличение. Внезапно побитая скинула с лица копну густых волос. Покрасневшие от слёз глаза с мольбой смотрели по сторонам в поисках помощи.       Их взгляды встретились. Синие глаза вдруг воспылали ярким пламенем, а разбитые в кровь губы растянулись в широкой улыбке. Так смотрят лишь на человека, заполнившего собой весь мир. Взгляд, от которого становилось одновременно радостно и тошно. Взгляд дышащий и сжимающий, обнажающий не тело — душу. Не было в нём притворства и пустых ожиданий — лишь чистая надежда.       Таким взглядом Персефона смотрела на своего супруга Аида.       Ром не отворачивался, да и не хотелось. Этот взгляд был слаще халвы Шираза. Опьянял сильнее собственного имени. Он нашёл того, кого не надеялся найти. Девчонку, которой так отчаянно желал смерти в Титаномахии. Но раз она жива, таково её предназначении в этой выдуманной истории.       Делать ничего не пришлось. Как только девушки заметили одного из солдат, тотчас кинулись кто куда. Персефона наконец осмелилась опустить взгляд перед своим кумиром и прокашляться. Может, она не хотела, чтобы капитан Леви видел её такой, но она не знала, насколько кареглазый Ром вкушал эту беспомощность. Девушка прекраснее всего тогда, когда так отчаянно нуждается в помощи — его помощи.       — Ром, помоги…       Нет, этого не было. Дежавю просто чушь, выдуманная фанатиками заговоров и других жизней.       Медленными шагами, словно в замедленной съёмке, он подбирался к своему цветку, что так хотел быть сорванным прекрасным принцем. Персефона была красива, Ром это заметил ещё при первой встрече. Испачканное платье и спутанные волосы её ничуть не портили — напротив, Рому хотелось прикоснуться. Он протянул руку, предусмотрительно сковав движения и стерев улыбку.       Персефона любит Леви, своего Аида, значит, любит и Рома.       

***

      — Это дом твоей тётки?       — Да, Лауры. Она уже несколько дней не появлялась дома — заботится о раненых.       Ром широкими шагами ступал по узкому коридору хилого деревянного дома. Трудно было поверить, что здесь кто-то может жить. Это было чуть лучше их дома в Шиганшине, но всё ещё не было даже минимально достойным называться домом. Но такова реальность этого мира. Кампе вообще в канализации живёт.       Кампе. Ром почти не вспоминал о ней. Да, она помогла ему, но он этого не просил. И вообще, она ему должна была — часы-то украла. Спрятав их под рукав грязной рубашки, Ром в очередной раз вспомнил о том, насколько он жалок.       — Эй… я могу помыться?       Даже отыгрывать не пришлось — всё в характере Леви. Персефона вышла из-за угла, облачённая в чистое белоснежное платье и с собранными в небрежный пучок волосами. Нарядилась для него. Ром победно согнул пальцы. Всё будет ещё проще, чем он думал.       — Д-да, конечно… Вот. — Персефона неуверенно и с девичьей неуклюжестью указала на соседнюю дверь.       Не выказав никаких эмоций, он вошёл в маленькую комнатку с бочкой воды и мылом. Смотрел он на этот «натюрморт» минут пять и всё не мог понять, за что ему это. Стянув с себя грязную форму, ополоснулся с ног до головы. Чуть не взвыл от того, насколько вода была холодная. Он и раньше плескался в осенней Темзе, но потом-то бежал в горячую ванну греться, пока домработницы готовили ему какао с зефиринками.       Ром сел на табуретку. Взял вонючее мыло, стал оттирать воняющую кожу и слипшиеся от пота и грязи волосы. Никогда прежде он не мыл голову хозяйственным мылом. Даже в своём бедном детстве бабушка покупала ему детский шампунь с динозавриками. Он пах яблоком так химозно, что и от яблока было одно название. Но это был так вкусно, так желанно, так давно…       Ром посмотрел на руки, исписанные причудливыми рисунками. С ладоней стекала вода, капли аккурат повторяли линии татуировок. Ему отчаянно хотелось почувствовать себя человеком. Хоть на мгновение вернуться в прошлую жизнь.       Он не стал надевать испачканную одежду, повязал лишь льняное полотенце на поясе. Его никогда не смущала нагота, но сейчас не хотелось так сильно палиться. Персефона уже видела его тату, ничего не поделаешь, а перед другими тогда обнажаться не стоит.       Оставляя за собой след из капель, Ром уверенным шагом двинулся в сторону кухни. Хотелось есть. Завидев его, девушка чуть не выронила тарелку с какой-то кашей. Щёчки зарделись, сапфировые глаза забегали по комнате, избегая обнажённого мужчину, в котором она души не чаяла.       Ром понимал, что он делает, но как это не прискорбно, ему просто не хотелось надевать на чистое тело грязную одежду. Если бы он хотел её соблазнить, то не использовал такой дешёвый приём.       — К-капитан…       Ром закатил глаза:       — Ты уже всё видела.       Девушка неловко кивнула и поставила тарелку на стол. Ром чуть не поморщился, но показывать не стал. Пустой желудок — это хреново в любом случае.       — Б-будете чай? — промямлила Персефона, выбрав стул напротив.       — Нет, я кофе люблю.       Чёрт.       — Боюсь, у меня нет такого сорта.       Чёрт-чёрт-чёрт.       — Тогда просто воды.       Ром прекрасно помнил о пристрастии Леви к чаю, но ничего не мог с собой поделать — чай не пил принципиально уже много лет. На съёмках ему давали яблочный сок.       Ели молча. Вернее, ел Ром, а Персефона покачивалась на хлипком стуле. Ромул периодически поглядывал на неё, будто подпитываясь десертом в виде её влюблённых черничных глазок. Красивая и на всё готовая… Таких он любил — несчастных, обездоленных, сломленных. Он сам был таким, знал, что они хотят получить.       Ром без проблем очаровывал девушек. И как многие подмечали, его главным оружием являлась улыбка. Белозубая, с ямочками. Он уже и не представлял жизнь без неё. Но сейчас улыбаться было нельзя. Нужно было действовать по-другому.       Ему было плевать на Персефону. Он не спрашивал, как она пережила Титаномахию или где её брат. Жалко было, когда она плакала и сжималась от страха под ногами тех куриц, а сейчас… Нарядная, со смущённой, но при этом счастливой улыбкой. Всё это… не то, что ему нужно. Но другого выхода не было.       Ромул потянулся и накрыл крошечную девичью ладонь. Пальчики вздрогнули, но она не отпрянула. Опустила взгляд на их переплетённые руки, и глаза её засияли ярче прежнего.       — Спасибо…       — …Айрис. Меня зовут Айрис.       Ром не спрашивал её имя. Она была для него Персефоной, верной супругой Аида, которую скоро соблазнит коварный змей Юпитер.       — Айрис… Красивое имя.       Три. Два. Один. Красивое имя растворилось в бескрайней тьме не особо красивой души.       — За всё спасибо. И за спасение тоже. Прости, что всего наговорил, дыма надышался.       Смущённая Персефона улыбнулась и повертела головой:       — Всё в порядке. Это меньшее, что мы могли для вас сделать.       И последний штрих.       — Поверь, ты сделала больше, чем многие. Вот что важно.       Молчание. Ром выжидал. Их руки всё ещё были соединены. Идеально сочетались друг с другом. Само воплощение эстетики. А красоту Ром любил даже сильнее мифологии. Персефона постоянно поджимала губы и не знала куда себя деть. На вид ей лет шестнадцать, может, даже меньше. Ром брезговал спать с малолетками, но в этот раз не это было главным.       Смотрели друг на друга они долго. На лице Рома не дрогнула ни морщинка. Ещё немного… Персефона дёрнулась, в очередной раз поджала губы, и резко подалась вперёд. Чмокнула Рома в губы так молниеносно, что тот сначала не понял, что произошло. А потом не сдержал улыбки. Благо, девушка её не заметила. Подскочила со стула и отвернулась, закрыв красное как помидор лицо руками.       — П-простите, капитан… Я-я не х-хотела…       О нет, ты хотела. И Ром хотел. Хотел, чтобы у него был хоть кто-то. Плевать кто. Пусть старая бабка со вставной челюстью — главное, чтобы была рядом.       Ром аккуратно и тихо подошёл к девушке, положил свою ладонь на её хрупкое плечо. Развернул — с нажимом, но не грубо, чтобы не спугнуть. Лицо было заплаканным, не особо привлекательным, но Ром настолько воспылал страстью к этой бедной влюблённой девочке, что ему становилось жарко даже в одном полотенце.       Ласково стёр слезинку с её розовой щеки. Погладил невесомо, словно дорогую хрустальную вазу. А потом назад дороги не было.       Эрос, на сегодня Ром твой.       Поцелуй. Долгий, но при этом невинный. Сначала Персефона была напряжена, вся сжалась в какой-то комок нервов, который Ром любезно распутывал своими уверенными касаниями. Девушка не задавала вопросов, не отталкивала своего горячо любимого капитана, готова была на всё — лишь бы он и лишь бы с ней. Положила руки на его исписанную чернилами грудь. Непроизвольно провела по витиеватым линиям. Ром справился.       Губы горели от жаркого поцелуя, а Ром чувствовал разливающееся по телу тепло. Оно текло словно река, собираясь в области паха. Он на секунду открыл глаза, чтобы увидеть перед собой вовсе не Персефону, которая так отчаянно цеплялась за него, а совсем другую девушку. Чёрные как смоль волосы воссияли золотым светом, будто сверхновая звезда. Глаза стали бледно-голубыми, хотя раньше напоминали спелые ягоды черники. Ром оторвался от её губ, чтобы видеть, смотреть.       Её лицо. Улыбка. Ямочки. Морщинки у глаз как лучи солнца. Наяда, воспарившая к небу, купающаяся в волнах его прикосновений. Ром опустился перед ней на колени, сомкнув руки за спиной, уткнулся носом в плоский живот. Глупышка, говорил же ей кушать побольше, а то совсем худая. Скоро обнимать будет нечего. Целовал её сквозь ткань платья, будто молился самой Афродите. Любимая дёргалась, смущённо вырывалась, но он никак не мог отпустить её. Не сегодня, не сейчас.       — Капитан…       Ром резко поднял глаза. Она ведь никогда его так не звала… Да и голос какой-то не её. Чужой, слишком чужой, чтобы вызывать прежний трепет в сердце. Но Рому так не хотелось прерывать такую желанную фантазию — пусть здесь, в выдуманном мире они будут всегда вместе. Всегда.       — Прошу, зови меня синьором, — прошептал Ром так, будто на смертном одре молил сохранить ему жизнь. — Не спрашивай, что это значит, просто зови меня так. И я сделаю всё, что только захочешь. А… чего ты хочешь?       Ром всё ещё стоял на коленях — казалось, готов подчиниться и просить. Но сам он прекрасно знал, что подчиняются сейчас ему, поэтому и смел просить такую наглость. Океанида кивнула и нервно сглотнула.       — Я х-хочу… чтобы вы были со мной…       Сладость этой фразы сравнима с тысячью бисквитных тортов. Хотелось вкусить без остатка, чтобы хватило на всю жизнь. Но этого всегда будет мало.       Ром подхватил океаниду на руки, стараясь при этом быть ласковым и требовательным одновременно. Золотые локоны закрывали ему обзор, но каким-то чудом он знал куда идти. Открыл дверь в одну из спален, в которой не было толком удобств, кроме кровати и тумбочки. Через окно пробивались закатные лучи, город продолжал свою несчастливую историю, пока внутри их крохотного дома двое людей познавали истинное счастье — и оба обманывались.       Персефона видела перед собой капитана Леви — бравого разведчика, который спас ей жизнь. Ром же нарочно представлял некогда горячо любимую океаниду, следующую тенью за ним во снах.       Ром прижимал к себе хрупкое девичье тело, требующее тепла и ласки, которые он охотно давал. Гладил по щеке, мазал опытными губами по невинным ключицам и шее, пока не двигаясь ниже. Целуя её, он не раз подмечал, как она смотрит на него — со смесью восхищения и любопытства. Разглядывала прекрасные лица богов на его руках и торсе, коснулась чёрного коня на животе. Но чаще взгляд цеплялся за его глаза — карие, почти чёрные, — Ром намеренно их почти не открывал. Но океанида всё хватала его лицо в тонкие ручки, всё пыталась всмотреться, и не видела подвоха.       Подвоха не было. Леви — это Ром. В линзах или без.       Ром же продолжал исследовать её тело, вспоминая в мельчайших подробностях, как выглядела его прекрасная океанида — каждую морщинку, каждую родинку, он воссоздавал её как акварельную картину. И было так горячо — душа пылала от прежде забытых чувств. Они не виделись вот уже десять лет. Фантазия на то и фантазия — словно интересный фильм, в котором ты проживаешь жизнь персонажа, которого никогда не существовало.       Подтянувшись, Ром сел, утягивая за собой любимую. Она обхватила его ногами, боясь задеть то, чего пока стеснялась касаться. Ром также отчаянно и с нажимом целовал её, пока деревянная кровать поскрипывала от резких движений. Оставлял отметины на шее — плевать, сегодня фантазия принадлежала лишь ему одному. Стянул хлопковое платье, оголяя грудь. Океанида не успела опомниться, как он обхватил правый сосок зубами, оттягивая. Она вскрикнула — и снова чужой голос — просто показалось.        Схватил рукой свободные от ласк места, а второй — с силой взял за щёки, грубо призывая для поцелуя. Океанида была готова принять любую ласку — даже такую — она сама ему однажды промолвила в блаженстве. Умоляла быть напористее, когда они запирались в собственном ковчеге с обшарпанными стенами. Почему-то там им нравилось больше, чем в отеле — правдивее. Что может быть достовернее, чем красота на фоне уродства?       Океанида всё силилась посмотреть ему в глаза — и наконец у неё вышло. Затуманенным взглядом Ром прошёлся по её восхищённому лицу.       — У вас красивые глаза…       Ром усмехнулся, чуть ли в голос не засмеялся. Наивная океанида. Больше не было смысла лгать.       Он резко уложил её на спину, в одно движение стянул платье. Удивительно даже для себя, как он смог, ведь отродясь не спал с деревенскими простушками. Навис так властно, что девушка чуть не сжалась в жалобный комок. Целовал требовательно, жадно, мокро, не боялся даже скользящий по её щеке слюны. Проводил языком по всему её телу, задержался лишь на том, что так давно жаждал вкусить.       Перед ним были обычные льняные трусы, которые легко спутать со спортивными шортами. Ром любил красивое бельё. Просил надевать белое, в цвет платья океаниды в их первую встречу. Она говорила, что он умный… Он так бережно хранил это в памяти…       — Вы такой умный, синьор…       — С-синьор?       Ром повертел головой, отбрасывая лишние наваждения, стянул спортивные шорты, и игнорируя сопротивления, прикоснулся губами к чувствительному месту. Океанида крикнула, но он перестал слышать этот чужой голос. Высунул язык, готовясь вкусить свою любимую сладость, как Ганимед божественную амброзию. Было горячо, вкусно, но этот вкус… он не тот. Нет той химозной клубники самого дешёвого геля для душа. Он так сильно его обожал, что больше не мог терпеть эту непонятную горечь.       Он отстранился, одновременно даря успокоение и разочарование. Посмотрел океаниде в глаза, чего так долго избегал. Покрасневшее лицо, капельки пота, стекающие по румяным щекам, опухшие от поцелуев губы, а волосы… золотыми нитями растекались по подушке. Ром невольно засмотрелся. А на его лице замерла широкая улыбка, будто голодный хищник уже годы ищет свою долгожданную жертву. А глаза… будто бездна, утягивающая за собой.       Улыбка его была прекрасна. Персефоне казалось, что она смотрит на статую, в лик которой мастер вложил всю известную ей красоту.              Но он больше не улыбался. Не видел перед собой золотистые локоны и серо-голубые глаза. Видел другие. Прекрасные, но чужие...       Рому было больно от лжи, в которую он сам себя окунул с головой. Улыбка превратилась в яростный оскал. Злость от осознания впилась в его тело и душу иголками. Хотелось вырвать сердце и всадить врагу — ведь эта боль та, которую он всеми силами ненавидел, само зло, вырвавшееся из Тартара.       Персефона поняла, что не знает этого человека. Он другой. Глаза, этот взгляд… Хотелось заплакать от внезапно открывшейся лжи.       В ту ночь ей было больно. Он входил в неё множество раз — резко, с силой, не давал ни секунды выдохнуть и привыкнуть. Движения были полны гнева — жгучего, словно лава. Из черничных глаз то и дело лились слёзы, но он этого не видел, больше не смотрел на неё. Зажмуривался, явно не получая удовольствия. Весь состоял из боли и ярости, а Персефона его в этом не винила — ей было дорого, что он делил эту боль с ней.       Она чувствовала себя особенной.