Великий притворщик

      В Ареццо редко бывали дожди. Древний итальянский город мог похвастаться хорошим и тёплым климатом. Но не сегодня. Не сейчас. На кладбище совсем нет людей. В такую погоду не то настроение, чтобы вспоминать покойников. Когда-нибудь, в жаркий солнечный день, их смогут уважить близкие. Но не сегодня. Не сейчас.       Под дырявой протекающей крышей стоял мальчик, прижимающий букет белых хризантем. Он не плакал, лицо его не выражало ничего, лишь бесконечную усталость и скуку. Шесть месяцев назад он уже стоял на этом самом месте. Плакал, тёр покрасневшие глаза грязными ладошками, а сейчас слёзы ощущались бы лицемерно, неправильно, вторично. Словно дешёвый сиквел.       Может, он просто не любил бабушку. Может, предчувствовал её смерть и заранее выплеснул всю горечь через сопли на подушке, а может, просто устал. Устал быть жалким сироткой, которого синьор Бог решил научить плавать. Думал, что тот поплывёт как дорада, а на деле он так и не смог полюбить даже дождь. Просто потому что бабушка заставляла сидеть дома, а там не было ничего, кроме кучки папиных книжек. Боги, боги, боги… Кому они нужны? Папе не помогли, есть ли смысл посвящать им жизнь?       Перед ним была стена из кафельных ячеек. В каждой из них стоял сундучок. И кучка ничтожной пыли — это всё, что остаётся после жизни человека. Каким бы значимым он ни был. Богатые лишь могут позволить себе превратиться в пыль чуть позже, в земле. Беднякам же приходилось довольствоваться дверкой и ящиком. Вложив небрежно букет, мальчик поправил тесный заплатанный пиджак и отошёл на несколько шагов. На этом должно быть всё.       Сзади до мальчика дотронулась тонкая рука, сжала плечо, совсем легко, будто с нежностью. Синьорина Бонелло, социальная работница, была молодой матерью и одна из немногих понимала боль брошенных детей. Раз уж последний живой родственник умер, мальчик с громким именем ложился бременем на совсем чужих людей, что ни радовало никого, даже синьора Бога. Ведь дождь — это гнев небес. Так говорил папа, от которого и перенялась эта странная неприязнь.       — Синьор Сан… — начала свои заготовленные речи синьорина.       — Ром, — перебил её хриплый голосок, удивительно грубый для семилетнего мальчика.       Кто вообще ребёнка синьором называет? Плебейство.       Синьорина дёрнулась, но не стала препираться. Зачем ругать за дерзость мальчика, который в один год лишился отца и бабушки?       — Ромул. — Она сделала уверенное движение и схватила мальчишку за руку. Тот вырываться не стал, смирившись даже с тем, что она так нагло зовёт его полным именем. — Ты пойдёшь со мной.       — Хорошо, синьорина, — выплюнул обращение Ром. В Италии никто не любил лишние формальности. За исключением некоторых уверовавших в свою исключительность.       Она вздохнула, по-матерински сжала холодную ладонь и раскрыла зонтик. На пути к машине Ром встретился взглядом лишь с напуганной крысой, от отчаяния грызущей каменный крест какой-то женщины. Судя по размеру и размещению, денег за памятник отвалили немало.       Мальчик улыбнулся.       Над часовней возвышалась статуя Христа, закрывающая часть пасмурного неба. Почему-то Рому не было грустно, хоть сейчас и идёт дождь. Будто тучи расступятся — и снова всё будет хорошо.       — Как вы, Ромул?       Она ведь ждёт, что сиротка будет плакать и выть, истекать слезами и соплями, пока не превратится в размазню, которую можно легко запереть где-нибудь в загородном приюте.       — Всё, что называется благом, для неразумного плохо.       — Что вы сказали?       — Это Софокл сказал, глупая синьорина.       Усадив мальчика на заднее сидение и пристегнув, соцработница задержала на нём взгляд. Лицо румяное, глаза сухие, губы не подрагивают. Мальчик спокоен. И признаться, это и пугало. Разве дети не должны плакать? Не должны звать маму? Не должны прятаться? Почему этот мальчишка с громким именем ведёт себя как псих?       Сев за руль, синьорина ещё раз посмотрела на Рома через зеркало. Он смотрел в окно и невинно болтал ногами. Словно едет не в приют, где ни у кого нет семьи, а на день рождения одноклассника. Значит, проблем с ним не будет, но это ничуть не обнадёживало.

***

      На столе стояла пиала с засохшим бискотти. В кружке недопитый чай покрылся плесенью. Всюду был толстый слой пыли. Ветер заунывно свистел, проникая сквозь дырявые обветшалые окна.       В комнате не было света и отопления, счета давно валялись в почтовом ящике. Последний раз его проверяли месяц назад. Когда бабушка была жива. Всё это время Ром жил у друзей семьи, которые не могли себе позволить взять над ним опеку, лишь временно приютить.       Его судьба решилась вчера вечером, когда синьорина Бонелло заявилась с кипой бумаг. У Рома есть тётя, до которой никто не смог дозвониться. И вроде как в Италии её нет. Значит, из родственников забрать некому. Приговор был вынесен резко, строго, без отступлений. Приют в центре города, где Ром проведёт ещё целых одиннадцать лет. Если ему не повезёт. А везёт ему нечасто.       Они заехали в квартиру, чтобы забрать вещи. Одежду и обувь давно увезли, предложили захватить что-нибудь ещё. Только в окружении этой бесконечной бедности не было ничего, кроме засохшего печенья и пары отцовских книжек.       За окном постукивали капли. Слабый переносной фонарик освещал крошечную часть стола. Ром взял в руки сборник мифов и начал быстро пролистывать. На этот раз никакой из них не привлёк его внимания. Схватив одно печенье, он принялся грызть его как сухарь. Старое и чёрствое, вовсе не такое вкусное, как готовила бабушка. Словно его подбросили.       Пара крошек упали на страницу книги. На ней был изображён младенец, а вдалеке его покидала родная мать. История о Пане. Вскоре его отец Гермес нашёл сына и отправил на Олимп. Конец счастливый как ни крути. А у Рома были только плесневелый чай и чёрствое печенье.       Крошки стали смешиваться с маленькими каплями. Видимо, где-то протекала крыша. А на улице кто-то закричал. Только почему-то стоявшая за дверью синьорина вздохнула с облегчением. Странная она.       

***

      В приюте было… никак.       Не тяжело и не легко, просто нормально. Кормили сносно, не били и не мучили как в страшилках. Соседи по комнате оказались нормальными ребятами, только необразованными и глупыми. Когда Ром назвал имя Гомера, они подумали, что речь про того жёлтого страшилу из мультика.       Каждый день воспитанники приюта проживали по расписанию. Уныло, скучно, пресно. Подъём в восемь утра, умывание, завтрак, школа, прогулка, домашнее задание, свободное время, умывание, отбой в десять вечера. Иногда бывали какие-то праздники, но и они были так себе. Аниматоры за идиотов их держали. Хотя все бы и сошли за них. Кроме Рома.       В школе учителя отмечали способность Рома к обучению и его замкнутость. Он был стереотипным «мальчиком с задней парты». Ни с кем не общался, тыкал носом в учебники и ничем не увлекался, кроме редкого почитывания классической литературы, не подходящей ему по возрасту. Вряд ли он что-либо понимал. Может, хотел таким образом выделиться среди сверстников, которых считал людьми второго сорта.       Иногда лишь рисовал. Каких-то людей. Не близких и не себя. Все они были в длинных платьях и венках. Некоторые учителя уж думали, что он покойников рисовал, однако, как только мастерство юного художника чуть улучшилось, все заметили схожесть его чудиков с образами из древнегреческой мифологии.       Заинтересованности в предметах также не было. Он лишь исправно выполнял домашнюю работу и готовился к контрольным. Дополнительных заданий никогда не брал. Закрытость и высокомерие, будто несвойственные мальчикам его возраста, делали из него изгоя. А Ром смиренно принимал это, не подпуская к себе никого, кроме собственных мыслей.       На одном из уроков литературы Ром написал странное сочинение на тему «Что для тебя истинное зло?». Он тогда изъяснился лаконично, даже коротко: «Бог». На вопрос учителя он лишь улыбнулся и подмигнул:       — Просто смешно. Но синьор Бог не обижен, мы с ним давние друзья.       Учителя волновались за умного ученика, выбравшего путь одиночки. Хотелось дать ему всё то, о чём мечтает любой ребёнок — дружба, сладости и игрушки. Но Ром был закрытой книгой, которая открылась бы только по собственному желанию.       В приюте ни у кого не было личных вещей. Общая одежда, общие игрушки, общие учебники и канцелярия. Никого не волновало, что ту футболку с Бэтменом тебе подарила твоя спившаяся мать, лишённая родительских прав. Кто первый взял — того и сапоги.       Ром привык быть единственным и неповторимым. Выделяться там, где другие не могли. Росший в нищете, он мечтал о том, что сможет подняться на Олимп. Однажды. Через пот, кровь и слёзы. Но он сможет. Ведь смог же его легендарный тёзка заложить тот самый Рим.       Крайне тошно было жить с осознанием того, что ты не можешь присвоить себе ни одну из игрушек. Поэтому он не отрывался от сборника мифов. Банально потому, что никому он был не нужен — дети увлекались комиксами про Человека-паука и динозавров, а вовсе не хотели знать, кого из богов Медуза Горгона обратила в камень. Поэтому его он считал по-настоящему своим. Потому что на сто шестьдесят седьмой странице есть огромное пятно от кофе, оставленное отцом. И никому он эту рыжую кляксу не отдаст.       Становясь чуть старше, Ром постепенно менялся. В какой-то момент пошёл по совсем уж неожиданному сценарию. Стал заводить друзей, чмокать девочек в щёку, хулиганить и сбегать из приюта. От бывалой замкнутости не осталось и следа. Как и от желания учиться. Лишь неизменные предметы в виде истории и литературы всё ещё создавали видимость хорошей успеваемости.       Учителя были смятены, но ничего не предпринимали. Главное, чтобы Ром не создавал проблем, а с остальным можно смириться.       Как у Рома прибавилось друзей, так и замаячили на горизонте враги. Одним из них был Анджело. Маленький чёрт с ироничным именем.       — Эй, Гомер Симпсон! Ничего не потерял?       Рыжий ублюдок забрал сборник мифов, а теперь машет потёртыми страницами, словно дешёвым веером. Ром начал закипать. С криком он бросился на Анджело, и обоим пришлось выбежать во двор, куда было запрещено ходить во время грозы. Ливень бил по волосам и одежде, она стала противно прилипать к телу.       Страницы также намокали, а этого Ром уже не смог бы простить ублюдку. За забором была главная дорога, куда естественно не позволялось выбегать. Однако Анджело ловко перелез через него, после чего куда-то испарился. Рому не осталось ничего, кроме как последовать за ним. Нагнал его на середине трассы, где не было прохода из-за искрящихся проводов.       Схватив врага за длинные рыжие волосы, Ром со всей силы притянул его к себе и прошептал одну из самых известных цитат настоящего Гомера:       — Я — тебе, ты — мне.       И толкнул. Не сильно, легко, словно пытался лишь припугнуть, но не причинить настоящий вред. Но, из-за поднявшегося уровня воды, Анджело не смог удержать равновесие и поскользнулся, улетев носом прямо в эпицентр искрящихся проводов. Ром резко отбежал, почуяв неладное.       Анджело истошно закричал, но через пять секунд его голос затих, а тело несколько раз дёрнулось как в припадке. Ром первую минуту стоял с открытым ртом, даже не обращая внимания на ливень и сильный ветер. Вскоре сзади него собралась толпа из воспитанников, а потом прибежали и надзиратели.       На лице черноволосого мальчишки тогда сияла широкая улыбка.       Разбираться не стали. Увели в оранжевую комнату, а про Анджело Ром больше ничего не слышал. Вроде его перевели в другой приют.       Но Анджело не умер. А сборник остался валяться где-то на дороге. При следующем походе в церковь Ром забежал в книжную лавку, взял сборник от того же издания. Не купил, просто взял. Так было нужно, поэтому это сошло ему с рук, ведь синьор Бог не дал ему попасться.       Во время урока рисования вместо задания Ром рисовал рыжую кляксу на сто шестьдесят седьмой странице. И пусть он получил нагоняй за упущенный шедевр в виде дерева во дворе, ночью он прижимал к себе украденный сборник и широко улыбался, вдыхая запах, который сам же и представил.       Имя «Анджело» с тех пор ни разу не проносилось в его мыслях.

***

      Жизнь в приюте становилась легче с каждым годом. Дети взрослели, отношение надзирателей также менялось.       Больше требований, но и больше свободы. Их даже отпускали на полчаса в соседний супермаркет. Один раз Ром и его двое приятелей чуть постарше своровали банку пива, после чего выплюнули, стоило им только попробовать. Вроде и круто, но не то чтобы приятно пить такую блевотину.       В один из дней, когда Ром собирался купить на вырученные деньги пачку кентуччи, его внезапно вызвали к главному надзирателю. Воспитанники называли его Крысом, ведь у него была некрасивая серая рубашка и торчащие передние зубы. Идя по знакомому синему коридору, увешанному детскими рисунками, Ром вертел в руках монетки. Так ему сильно хотелось поскорее их потратить.       Не став стучаться, он вошёл в кабинет, где на потёртом кожаном диване сидела красивая девушка с длинными чёрными волосами. Неужели она из полиции или службы какой? Его арестуют? Не став раньше времени палить воровство той банки, Ром весь в напряжении уселся на стул и убрал монеты в карман. Девушка смотрела на него как-то странно. Будто на конфету какую.       — Итак, Ромул. Хочу тебя кое с кем познакомить.       Пусть она будет не из полиции, пусть она будет не из полиции… Хотя одета же в короткое сиреневое платье. Полицейские так не выглядят на службе. А вдруг она настолько крутой полицейский, что ей можно ходить без формы? Сердце начало колотиться, дыхание участилось.       Девушка поднялась со своего места и уселась перед Ромом на корточки, взяла его мозолистые ладошки в свои нежные и мягкие. Рому стало неожиданно приятно. Она одарила его белозубой улыбкой, в которой читалось, что она рада его видеть. Точно не полицейская, ну, или хорошо притворяется. Глаза карие как у него, ямочки на щеках как у папы при улыбке, а родинка под левым глазом точь-в-точь как у бабушки. Странно всё это.       — Здравствуй, Ром, — сказала незнакомка, а голос её оказался таким сладким и нежным, словно сахарная вата.       — Здравствуйте.       Она погладила его по щеке, а её глаза почему-то заблестели. Она вновь улыбнулась.       — Ты всё-таки очень на него похож. Прямо точная копия.       — На кого?..       — На твоего отца. Моего брата.       Глаза Рома расширились от удивления. Сердце, прежде успокоившись из-за минувшей опасности, вновь застучало. Земля уходила из-под ног. Как же хорошо, что он остался сидеть, а не вскочил. Так бы точно упал в обморок. Руки затряслись, а на глазах сверкнули крошечные капли. Ну вот, теперь нос защипал.       Тётушка заключила его в объятия, да так сильно, что бедному мальчику стало трудно дышать. Но он не стал отстраняться. Скрепил руки за её спиной, вдыхая приятный сладкий запах. Наверное, это какие-нибудь дорогие духи, но Ром в них совершенно не разбирался. Он улыбнулся одними уголками губ, ведь впервые за три года почувствовал, что не один в этом мире. Что синьор Бог не единственный, кто за ним присматривает.       — Прости меня… Прости, родной… что меня так долго не было… Я обещала себе, что приеду за тобой как только смогу. Прости, что задержалась.       Тётя рассыпалась в извинениях, а Ром почти и не слушал. Он не страдал в приюте, а теперь получил награду за долгое ожидание.       Но… В голове сверкнула яркой вспышкой неприятная мысль.       — Ты меня… просто навещаешь… или…       Она нервно завертела головой:       — Нет, что ты. Я обязательно тебя заберу. Сегодня же, не волнуйся. Теперь мы одна семья. Одно сердце, одна кровь.       — Мне бабушка так говорила.       — Она и мне так говорила.       Они оба улыбнулись. Слишком всё было хорошо. Будто во сне. Не дай синьор Бог, что через пару минут Ром проснётся в тесной комнате на четверых мальчишек с отцовским сборником под подушкой. Крыс на удивление никак их не тревожил, вроде как искренне радовался за талантливого воспитанника.       Внезапно с грохотом в кабинет ворвались второй надзиратель, Скунс (потому что от него всегда воняло), и высокий незнакомец в сером костюме и блестящих лакированных ботинках. Он что-то ворчал на английском, но Ром слишком плохо на нём говорил, чтобы разобрать. Заметив обнимающихся тётю и племянника, он смягчился в лице, а морщина на его лбу полностью исчезла. Он вновь произнёс пару фраз на английском, на этот раз обращаясь не к Скунсу или Крысу.       Тётя отпустила Рома и поднялась.       — Мистер Венс хочет точно быть уверенным, что всё прошло гладко. За те деньги, что он принёс вашему приюту, он требует гарантий.       Крыс и Скунс встали рядом, образуя вонючий и грязный тандем.       — Понимаете, это очень нетипичная для нас ситуация. Вы же понимаете… Мы маленький приют в маленьком городе, к нам не каждый день захаживают иностранцы. Ну, вы понимаете.       Ром ничего не понял, но дела взрослых мало его волновали. В голове крепко держалась мысль, что у него теперь есть семья. Пока Крыс и Скунс повторяли одно и то же, Ром разглядывал незнакомца. Молодой мужчина лет тридцати. Довольно приятный. Хорошо одет. Заметив оценивающий взгляд мальчишки, «мистер Венс» присел на корточки как тётушка мгновения назад и протянул руку.       — Привет, синьор. Зови меня мистер Венс, у нас такое обращение, — сказал иностранец с вызовом в голосе. Акцент у него был ужасный. Явно заучил пару фраз для вида. — Привыкай. Ты британец всё-таки. Теперь мы твоя семья.       — Б-британец?       Ром, вновь услышав «Ну, вы же понимаете», опустил глаза. Как связаны итальянский приют и Англия?       — По нынешнему законодательству мы не можем отдать мальчика-итальянца гражданам другой страны. Это уголовная ответственность. Вы должны понять, что здесь нет никаких гарантий. Если нас поймают органы, то и вы попадёте под раздачу, а мальчика депортируют обратно. И вряд ли в наш же приют.       Иностранец вышел вперёд и с грубостью, не свойственной итальянскому языку, выплюнул:       — Гражданство есть, фамилию я дам свою. Проблем не возникнет. А если вдруг и возникнут, то будьте уверены, что итальянские власти уж точно не докапаются до граждан другой страны. Верно? Документы готовы, синьоры?       Пусть и говорит он с ужасным акцентом, однако очевидно, что язык он более менее знает. Тогда зачем просил тётю перевести?       Крыс и Скунс нервно начали распечатывать и подписывать кучу бумажек. К всё ещё не верящему в реальность происходящего Рому подошла тётя и вновь присела на корточки:       — Вещи можешь не собирать. Мы всё тебе купим, когда прилетим в Лондон.       — Л-Лондон? — сегодня Ром в роли попугая.       — Да, малыш. Мы с твоим дядей живём в Лондоне, а сюда прилетели за тобой. Чтобы тебя забрать домой.       Рому это не нравилось. Особенно то, как она назвала какую-то Англию «домом».       — Мой дом здесь. Мать моя — Тоскана.       Тётя вздохнула и провела рукой с аккуратным маникюром по обнажённому плечу племянника.       — Твоя мама родом из Англии, разве отец тебе не рассказывал? И это ведь здорово. Будешь человеком двух культур, выучишь английский язык. А в доме у тебя будет собственная комната или даже две, если захочешь. Отправим тебя в лучшую школу. Не волнуйся, ты привыкнешь, я же привыкла. А каждое лето будем навещать Ареццо и твоих друзей из приюта.       Шокированный Ром сидел не шелохнувшись. Мама… Это слово в свой адрес он не слышал очень давно. Ничего о ней не знал. Папа не хотел рассказывать, бабушка тоже. А теперь он вдруг узнаёт, что не чистокровный итальянец, как и обязывает его имя, а ещё и полукровка. Чужеродная кровь будто начала отравлять внутренности. Та кровь, что всегда была с ним. Может, и мама где-то рядом…       Ворчливый иностранец что-то сказал на английском, смотря на часы. Видимо, что-то вроде: «Мы теряем время». Собирать Рому было нечего, он решил захватить только книжку. Прощаться с друзьями не хотелось, и повезло, что они были на прогулке в это время. Просто невыносимо было видеть их расстроенные лица и давать ложные обещания увидеться вновь.       Спустившись в холл, прижимая к себе зелёный сборник мифов Древней Греции, Ром заметил, как тётя обнимает ворчливого иностранца и бормочет на английском «спасибо». Так много раз, что на её языке уже должны было отпечататься эти восемь латинских букв. Мистер Венс, его новообретённый дядя, посмотрел на неё с такой нежностью, что Рому пришлось разок проморгаться. Неужели этот ворчун и ханжа способен кого-нибудь так нежно любить?       А сможет ли он также полюбить и Рома?