Дом

Раньше Омут называли домом Евы Ян. Потом, совсем недолго, он носил гордое звание пристанища бакалавра Данковского, одного из трех спасителей Города. Но это в прошлом. Вот уже два года, как пустая обсерватория потеряла свое имя. Омут лишился жильцов, а вместе с ними пропал уют старинных книг, тепло небольшой печи, запах свежей еды. В нем остались лишь пыль на пустых полках и столах, сети паутины в темных углах и холодный сквозняк из окна, которое никто не потрудился закрыть. Редко, не чаще раза в месяц, Омут навещали дети. Поначалу шастали туда в неделю раз: искали хитрые приборы или заумные книги, забытые бакалавром, но тщетно. Данковский не оставил Городу ничего. Тогда дети превратили Омут в пристанище для игр в Песчанку. “Я буду бакалавром!” — смело заявлял щербатый паренек. “Но ты был им в прошлый раз! — возмущался веснушчатый. — Будешь дядей Бурахом, а я буду бакалавром!”. Находились роли и для Самозванки, и для Стаха Рубина, и иногда для других, кто пронес Город сквозь те ужасные двенадцать дней. Но часы в соборе неумолимо отмеряли бегущее время. Постепенно Чума забывалась, появлялись новые игры, и дети оставляли пустующий Омут. Лишь один человек продолжал навещать одинокую обсерваторию. Артемий приходил нечасто, наверное, только в те дни, когда тоска разъедала его особенно сильно. Он смотрел в пустые темные окна, будто высматривая кого-то, будто тешась какой-то глупой неизвестной надеждой. И когда уходил, взгляд его был печальнее, чем прежде. Лишь однажды он решился зайти внутрь. Бурах запер за собой дверь и тихо, крадучись, поднялся на второй этаж. Его встретила пустая холодная комната, которая, вопреки всему, еще хранила в себе память. Не так, как Каины умеют, совсем чуть-чуть, лишь бледным отголоском. Но этого хватило. Омут помнит горькие слезы, что капали на покрывало аккуратно заправленной кровати. Все изменилось одним днем. Часы били полночь, когда кто-то по-хозяйски распахнул дверь. Прошел твердым шагом внутрь, зажег керосиновые лампы. Захлопнул окно и растопил печку. Плащ из змеиной кожи оказался на вешалке в прихожей, а два больших черных чемодана — у письменного стола. Не обращая внимания на поздний час, гость принялся смахивать пыль с полок, прогонять пауков из их темных углов. Потом отлучился на несколько минут и вернулся с двумя ведрами воды. Человек отмыл всю грязь, что скопилась в Омуте за долгие два года. Ночь близилась к рассвету, и, порядком уставший, но все еще полный решимости, незнакомец стал раскладывать по шкафам одежду, а по полкам книги. Дом вновь дышал уютом, наполнился живым теплом. И тогда Омут вспомнил бакалавра Даниила Данковского. Того, что жил тут всего две недели, но успел сделать для Города больше, чем многие другие за долгие годы. Того, кто наполнил жизнь бедной Евы чудесами, а дом запахом лекарств и крови. Того, кто ночами не спал, сидя за микроскопом, и днями не бывал дома, распутывая распри правящих семей. Того бакалавра Данковского, который шипел сквозь зубы, стоя на пороге одетый и с портфелем в руках: “Вы разрушили все, Бурах. Все, к чему я стремился, все, к чему стремились тысячи ученых сквозь столетия науки. Вы лишили мир чуда, Бурах. Я вам этого никогда не прощу”. Что ищет этот человек в Городе на Горхоне? Зачем вернулся, если клялся никогда не прощать? На эти вопросы ответ появился едва встало солнце. Запыхавшийся от бега, с испуганными глазами и дрожащими руками перед домом появился Артемий Бурах. Он стучался в дверь, и взгляд его снова был наполнен надеждой. Но уже не той, обреченной и глупой, а теперь совсем живой, пусть и по-прежнему хрупкой. Дверь открылась. Бакалавр на пороге улыбался немного неловко. — Ойнон, ты… — Артемий хотел было что-то сказать, но замолк. — Проходите, Бурах, не стойте в дверях. Омут впустил своего старого гостя. Двое прошли в кухню в тишине. Артемий остановился, замер, как механическая кукла, неверящими глазами оглядывая дом. — Садитесь, Бурах, садитесь, — бакалавр не в состоянии был выносить этого тяжелого молчания. — Может, чаю? Погодите только, воду принесу. Данковский суетливо забрал ведро для воды и вышел. Какое-то время его гость сидел смирно, но все же не смог себя сдержать. Встал, побежал вверх по лестнице до той самой комнаты. Оглянулся и задержал взгляд на двух уже почти разобранных чемоданах. Стоит, даже дышать боится. Смотрит и смотрит на полки с книгами, на шкафы с одеждой, на стол с лабораторным оборудованием. И вдруг улыбается свободно. Омут стал одиноким свидетелем его слез во второй раз. — Бурах, где вы? — донесся крик с кухни. — Иду, — Артемий едва мог взять себя в руки. Он спустился быстро, зашел в кухню, где бакалавр уже заваривал чайник. — Так ты, ойнон, вернуться решил? — тихим голосом спросил Бурах, делая шаг вперед. — Как видите, — Данковский боялся оглянуться. — Не отпустила тебя Степь? — еще один шаг. — Если бы она одна, — шумный выдох. — Я ждал, — последний шаг, разделяющий их. — Я знаю, Тем. Данковский все-таки обернулся. Бессильно уткнулся носом в чужое плечо, и чуткие руки обняли его, крепко прижимая к груди. — Прости, я многого тебе наговорил, — прошептал бакалавр. — Пустое, — Бурах крепче сжал руками чужое тело. — Нет, я… правда должен извиниться. — Хватит, Дань. Главное, что ты вернулся. Данковский, все еще пряча лицо, поднял ослабшие руки и обнял того, о ком не мог забыть все долгие два года в Столице. Чайник протяжно завыл, закипая. Бакалавр вздрогнул и, будто очнувшись, отскочил в сторону от Артемия. Тут же засуетился, вытащил на свет чашки, положил чайные листья прямо в них и залил кипятком. — Ты не завариваешь в отдельном чайнике? — Привычка со времен студенчества, — ответил ему Данковский, ставя чашки на стол. — А что, ты привередливый? — Нисколько. Они сели напротив друг друга, замолчали надолго, переглядываясь будто украдкой. — Воздух у вас осенью тяжелый, — бакалавр отхлебнул из кружки и поморщился, обжегшись. — Твирь цветет, — улыбнулся Бурах. — Неужели все еще цветет? — встрепенулся бакалавр. — Я думал, ваша Земля… — Я тоже так думал, — покачал головой Служитель, — но что-то продолжает рождаться из нее савьюром и белой плетью. Много крови потеряла Мать Бодхо, много, но танцы Невест исцеляют. Бакалавр вдруг улыбнулся сам себе: — Я кажется, схожу с ума, потому что твои слова меня успокаивают. Что изменилось тут, пока меня не было? Бурах призадумался: — Виктория вступила в права Хозяйки, теперь наравне с Марией властвует. Самозванка Клара пропала куда-то после Чумы, будто не было ее никогда. Похоже, Земля ее к себе забрала. Проект Быков был на грани закрытия, но Влад договорился с Укладом. Да и мое слово не последним стало. — Я видел, Термитник снесли, — вставил Бакалавр. — Да, для тех, кто сейчас работает на Проекте, новые дома строятся. — Неужто Петр строит? — Чертежи его, да. — Я, честно признаюсь, думал, что он без Многогранника быстро зачахнет. Аремий усмехнулся: — Тогда ты порядком удивишься, узнав, что он бросил пить. Говорит, что должен сначала Ласку воспитать, она же у него живет. Учит ее искусствам и архитекторским примудростям. Хочет отправить в Столицу даже. Только вот загнется там девочка, не нужно оно ей. — Ненавидит тебя? — вздохнул Данковский. — Да уже полегче. Как я его из могилы твириновой достал, так смягчился. — Странно так, — бакалавр улыбнулся с тоской, — я всего две недели в Городе жил, а сроднился с ним так. В Столице плохо было, нигде себе дома найти не мог, а едва на Горхон вернулся — сразу так тепло стало. — Потому что Степь тебя своим сделала. — Видно, любимому Менху в подарок, — озорно прищурился бакалавр. — Видно, что так, — посмеялся в ответ Артемий. Они помолчали еще, в тишине наслаждаясь концом долгой разлуки. Каждый думал о чем-то своем, и тепло этой встречи наполняло Омут. Вдруг Данковский поднял взгляд и стал как-то по-деловому серьезен. — Вообще-то, — начал он, — я не просто так вернулся. У меня планы на этот город. — Ого, — картинно протянул Артемий. — Не издевайтесь, Бурах, я серьезно. Я хочу учредить больницу — это сначала. Обучить врачебному делу кого-то нам в помощь. — Нам? — Я же не бездельничать буду. Во всем этом городе я единственный, кто хоть что-то смыслит в медицинской науке. Травы, это, пожалуй, хорошо, но одними настойками всех не исцелить. — Хотел бы я не согласиться, но не могу. Помощь мне нужна. — Где ты сейчас живешь? — Вернулся в дом отца. — И больных принимаешь там же? — Где же еще? Бакалавр тяжело вздохнул. — Твой дом переделаем полностью под больницу. Чтоб хотя бы десятеро могли одновременно наблюдаться в стационаре. Я, ты и Рубин будем дежурить посменно, сутки через двое. — А меня ты хочешь на улице оставить? — опешил от такого напора Бурах. — Зачем же? Тут будешь жить. На секунду Артемий будто запамятовал, как разговаривать. — Постой… А дети? — Какие дети? — Данковский не изменял своему деловому тону. — Мишка, Спичка… Я их, вроде как, воспитываю. — Поместятся, — спустя всего мгновение раздумий ответил бакалавр. — Но… — Бурах совсем потерялся. — Как же… Постой, Дань, постой. Ты правда хочешь жить со мной? — А смысл мне иначе был возвращаться? Говорю же: у меня большие планы. Помимо больницы я хочу учредить школу и сиротский приют. Хороших учителей и воспитателей я в Столице уже подыскал. — И правда большие планы… — удивленно вздохнул Бурах. Ему подумалось, что пока он мог мечтать лишь о том, чтобы хоть разок вновь увидеть своего любимого, Данковский распланировал всю их жизнь на десяток лет вперед. Вот же столичный змей. — Так ты со мной? — тот будто вспомнил, наконец, что чужое мнение тоже может иметь значение. Бурах только улыбнулся в ответ: — Как тут откажешь. В тот же день Артемий перенес свои вещи в Омут. Привел Мишку и Спичку, познакомил со столичным франтом. “Только я, это, батькой его звать не буду, не проси”, — хлопал глазами паренек. А малютка опасливо пряталась за ногой смеющегося Бураха. Так в доме в Каменном Дворе началась новая жизнь. Омут вновь вздохнул полной грудью.