***

«ты подставляешь спину под нож» — говорит куромаку. потом куромаку говорит ещё много чего, сыплется терминами и длинными цифрами, и речь его становится все более и более сухой и вскоре превращается в шелест бумаг, которые он достаёт из стола — тут уже бессмысленно брыкаться и пытаться сказать что-то наперерез, как и виновато мямлить, так и в принципе открывать рот. он строго чирикает красной ручкой, а ты не поднимаешь взгляда, как пристыженный ученик. он говорит про суверенитет, про границы — зонтопии или тебя? — но в конце концов все сводится к простому: «не доверяй пику» и к «ромео вычурный болван», «у феликса своих проблем хватает», «с бубновыми нет связи», а к вару ты бы ни за что не пошёл и сам. «и кто тогда?» ты хочешь спросить, но ответ — перед тобой, и уголки губ раздражённо ползут в стороны, почти срываясь в ироничную улыбку. ну, конечно. ты беспомощный ребёнок, зависимый от своих чувств, но соответствующее отношение лишь вызывает желание побольнее кольнуть и оттолкнуть в ответ. но создатель не сделал тебя способным ни на первое, ни на второе, и ты только пытаешься пропихнуть это чувство глубже в себя вместе с подступающим к горлу нервным комком — чаще всего безуспешно. чаще всего ты просто бежишь. но с неудобного, твердого, серого стула под внимательным взглядом куромаку сбежать будет нелегко. и бежать тебе некуда, кроме своей страны, где ты такой же затворник, каким был и до того, как тьма спала, и в руки вам дали силу и свободу этой силой распоряжаться. куромаку предлагает, по крайней мере в его представлении, всё: свой ум, технологии, финансы, но ничего из этого ты не можешь приложить к ране, и в разговорах с ним ты не находишь того, что ищешь, хотя невозможно найти утешение для человека, который создан быть несчастным, как и невозможно человеку, обладающим интеллектом в избытке, но обделённого эмоциональной его частью, понять чувства других. но у трефов не принято недолюбливать друг друга открыто, поэтому вы лишь вежливо друг другу улыбаетесь, прекрасно зная, что ты не поработаешь над финансовым отчётом, но что опять вернёшься за помощью, которую ты не принимаешь, а маку только вздохнёт, поправит очки и начнёт объяснять все сначала — зная, что ты не слушаешь. маленькая ядовитая змейка внутри греется на невысказанной язвительности, у нее зелёная чешуя, потому что зелёный — это цвет вару, и все свои внутренние вспышки ты подсознательно ассоциируешь с ним, кипя еще больше — ты не такой! но все-таки где-то внутри, ты и немного такой, с темно-зелёным, выдержанным злобным неудовлетворением. и когда эта змейка выползает и начинает кусаться, ты обычно, поздно спохватившись, закрываешь себе рот руками — но у пика становится такое интересное лицо, как будто немного даже удовлетворенное, в глазах его мелькает интерес, а привычная полунасмешка вдруг становится немного теплее. он издает тихий смешок, ничего обидного в самом деле, скорее приятно изумленный, а ты смущенно прикрываешь теперь краснеющие щеки, жестом этим сильнее выдавая свое положение. иногда ты думаешь, что злость, зависть и обида нравятся ему на твоем лице больше, чем улыбка. расстраивает ли это тебя? ты понимаешь, что в пике тебе так же не найти нужного, как и в куромаку и во всех остальных. от этого *это чувство* горит в тебе еще сильнее, потому что ты не можешь его ни понять, ни объяснить, и в этом совершенно иррациональном трепете ощущается сила, способная тебя тянуть изо дня в день. как будто ожидая, что вот-вот пик взаправду сделает что-то, за что к нему можно будет оправданно испытывать симпатию. ты пытаешься разглядеть в пике тень чего-либо, что не было бы пиком и его привычным отстранённым презрением. но пик — стена, толстый железный прут решетки. но тебе не нужно много. слишком много заботы ощущается таким же бременем, как и ее отсутсвие. тебе достаточно, что он держит тебя за руку, показывая столицу (конечно, только чтобы ты не потерялся). тебе вполне достаточно, что он к тебе не слишком жесток и не слишком добр. особенно не слишком добр. жестокость к себе ты почти всегда считаешь если не оправданной, то частично заслуженной. к сожалению, в тебе не зарождается мысль, что пик не для всех готов отложить военные репетиции и свою игру в солдатиков. к сожалению, возможно, пик это понимает слишком хорошо. и молчание пика ты расцениваешь как понимание. он для себя — первый приоритет, и медленно тонущую зонтопию он не поддает осуждению вслух: слишком маленькая для него рыбка; а ты в этом чувствуешь такое откровенное принятие, что открываешься перед ним, как широкий городский проспект, как недосягаемая голубизна неба, так часто омрачаемая тучами. и тучи льются дождем, а дождь пробирается всюду холодной сыростью — пик считает, что это какая-то инженерная ошибка при строительстве замка, помимо его неказистости и скромности, которые претят государственному символическому строению. пик ненавидит дождь и все остальное, портящее его костюмы, и замолкает только к ночи, когда перестук капель начинает быть успокаивающим, а не раздражающим. («разве не приятно засыпать под шум дождя?», — ты спрашиваешь его совсем тихим шепотом, осторожно приглаживая «рожки», на всякий случай готовый быстро оддернуть руку. пик лишь хмыкает, закрывая глаза: он гораздо сговорчевее о своих неудовлетворениях, чем о том, что ему действительно приятно. и ты вдруг думаешь, что сейчас ты его понял — всего. он ничего не говорит о твоей руке в его волосах, и ты мягко расплетаешь спутавшиеся пряди — для человека, ставящим свое эго высше всего, он удивительно незаботлив о себе — и ты почти поднимаешься встать за расческой, но тут он жестко ловит тебя за запястье, потом правда, словно передумав, берет мягче, и ты не споришь.) ты смотришь на дождь, опираясь на перила своего балкона, на россыпь маленьких домишек и узкую паутину улочек, на свою страну, на свою душу, на самого себя; и все это тонет — в тебе же, в твоих сомнениях, слабости и слезах. и вот же ирония, у тебя нет такого зонтика, который мог бы укрыть все. ты смотришь вниз, как в зеркало. ты не ощущаешь тяжести мокрой одежды, но ощущаешь касание между лопаток и вздрагиваешь: вдруг нож? но нож не берет так мягко. и тебя это вдруг пугает больше ножа — это теплое невесомое прикосновение, и протянутая рука, и это странное молчание, и то, что пик вообще стоит здесь, и через пять минут промокнет так же, как и ты. ты оборачиваешься. «не стоит.» — ты хочешь сказать, но ты смотришь на пика и не находишь в его глазах даже презрения.