Miscellaneous

Чёрная, чёрная. Она нестерпимо, болезненно чёрная, как та ночь, что встаёт в новолуние в августе, утягивая всё живое в свои бездонные мрачные омуты. Она чёрная до горечи на языке, чёрная до мути в глазах, отвратительно чёрная. Гадко-тлетворная, чёрная, словно злодейская душа. Драко усмехается вслух, шумно сдувая прилипшие ко лбу волосы и отрывая взгляд от метки. Он ведь злодей, Она его так называет. Она белая. Белее снега и утреннего неба, излитая лунным и солнечным светом, будто сотканная из ветра, что дует с моря и загоняет в ноздри запах соли. Белая, как соль, как лепестки мартовских тюльпанов, до боли в глазах и до трясущихся пальцев — она белая. Драко устал. Он устал от этого назойливого несовпадения, оно раздражает до безумия. Драко вновь улыбается — вся его жизнь теперь безумие, разбавленное лишь меткой на предплечье. Такая жизнь ему по душе, если от той еще хоть что-то осталось. Но Луна говорит, что душа у него большая и серая. И драккл её разбери почему. Луна утверждает, что душа его всё время меняется, и когда-нибудь станет совсем белоснежной. И Драко, в принципе, не против таких надежд, ведь от них сверкает, точно тысячей огоньков, сама Луна. Сверкающая моя — он говорит ей так часто, как может, потому что другие слова ему не нравятся и попросту кажутся глупыми. И Луне это нравится, и она сияет всё сильней, всё неистовей с каждым днём. А Драко боится, что она сгорит, как Феникс, в своём собственном свете, так не бывает — нельзя так ярко гореть. Её нужно будет затушить, пока не станет слишком поздно. — Ты не смотри на неё, — говорит Луна, закрывая обеими ладонями метку. Пальцы у неё тёплые и вызывают волну мурашек. — Не могу, — голос у него дрожит и срывается, точно у несуразного юнца. Луна невесомо пробегается пальцами по коже, крепко сжимает его ладонь своими и прижимается губами к пальцам — к каждому по-своему. И Драко кажется, словно его целует само солнце в ветреный летний день. Он закатывает глаза, отдаваясь блаженству, которое укрывает своим горячим одеялом. Но предплечье точно обвивает холодок, колкой цепочкой прилипая к коже и врезаясь в ненавистные контуры. Они опять не совпадают: Луна жаркая, метка ледяная. И Драко стонет как-то совершенно обреченно, оскаливаясь и морща нос, чтобы не разрыдаться от кисло-горьких воспоминаний. Он дышит носом, шумно и прерывисто, сглатывая ком в горле. А Луна просто целует его в уголок губ, и это касание творит волшебство — не то, которому учили в Хогвартсе. Её волшебство исцеляюще-печальное, как последние дни сентября, прощающегося с летом золотом ивовых листьев. И Драко верит, что когда-нибудь он сможет исцелиться. * * * Он один в огромной ванной комнате в этот прохладный день. Вода тёплыми струями огибает тело, и блики её от света большого окна больше похожи на нарглов — Драко улыбается, вспоминая рисунки Луны. Вода медленно и тихо журчит стоит ему пошевелиться, и она бессовестно оголяет предплечье, на котором чернеет метка. Он берёт в руки мыло и потрёпанную мочалку и начинает неистово оттирать эту дрянь с руки. Оттирать со стиснутыми зубами до саднящих царапин на горящей коже. Он опускает руки с громким плеском и сотнями капель, разлетающихся вокруг, что звонко падают на холодный кафельный пол. Драко бессильно опускает голову на прохладный бортик ванной, но шея быстро затекает. Он чувствует резкий порыв сквозняка, облепивший колени и плечи, не спрятанные в тёплую воду. Он слышит шумно закрывшуюся входную дверь и невесомые шаги Луны. Она знает, где он, и потому сразу направляется в ванную. Она одета в голубое платье — лёгкое, почти прозрачное, такое непомерно большое, что, кажется, ветер может снять его с её тонких плеч. Но Луна замирает на пороге, отчего-то радостно улыбаясь. Драко смотрит на неё выжидательно, он знает, что такое настроение у Луны не случается вот так просто. И он оказывается прав: Луна делает один маленький, но решительный шаг вперёд, небрежно скидывая яркие красные туфли на жуткой подошве. Она тянет носки, как балерина, запрокидывает голову назад, отчего белые кудри густой паутиной мечутся в воздухе. Луна совершает несколько странных, несуразных движений плечами, и Драко тихо усмехается. Но в то же мгновение тонкая ткань платья соскальзывает с её рук и груди, чуть задерживаясь на бёдрах, и с тихим шелестом спускается на пол. Глаза Драко застывают на её левом предплечье, на чудовищной чёрной отметине. Он продолжает молча и в полном неприятии разглядывать её, пока Луна не обрывает тишину: — Я хочу к тебе. Она сияющая. Мраморная. Как звезда. Она молча прокрадывается вперёд, хотя ей ничего не мешает, присаживается на край ванны и опускает пальцы на гладь воды, вырисовывая только ей известные узоры отмеченной рукой. — Тебе не нравится? — она распевает с безупречно-счастливой улыбкой на лице. Драко молчит. Он зачарованно следит за её движениями. И он может разглядеть всю нелепость метки на её предплечье: она чёрная, но змея на ней совсем дурацкая и вовсе не страшная, а череп смотрит на него не пустыми глазницами, а ярко-зелёными глазами из-под пышных ресниц. — Это татуировка. Многие магглы их любят, — продолжает Луна и протягивает свою ладонь к лицу Драко. — Чёрная метка... — Драко льнёт к её руке, опуская глаза. — Глупая метка, такая же, как у тебя, — Луна опускается в воду, изящно перегнувшись через край ванной, и устраивается у него в ногах. — Дай посмотреть, — Драко аккуратно, точно боясь поранить, берёт её предплечье в свои ладони. — Больно? — Ничуть, — Луна качает головой и подаётся вперёд, опустив руки на плечи Драко. — Это хорошо. Луна прижимается к его лбу своим, прикрыв глаза. И Драко начинает расслабленно водить пальцами по её спине. Серый, думает он, хороший цвет. Он получается, если смешать белый с чёрным — такие не совпадающие, невозможно противоположные и слишком невыносимые в своём одиночестве. Серый везде — в небе, в шерстяном шарфе, в плесках воды посреди ванной комнаты. Серый в его душе, и он ему нравится.