Miscellaneous

Ариана всегда старалась найти ответ на любой вопрос, который вдруг возникал у неё. Иногда ей казалось, что некоторые вопросы в её голове зародились раньше, чем она научилась говорить. Хотя ничего не изменилось даже после — она не могла ничего сказать. Не хотела, не получалось. А вопросы никуда не исчезали, напротив, словно старые друзья, они всегда были с ней, проникали под кожу и стучались внутри головы. Некоторые из них грели изнутри, стоило над ними задуматься, а некоторые неприятно кололи, как будто иголки… как в Мунго. Но иногда наступали моменты, когда Ариана не задумывалась ни над чем. Это были те редкие секунды, когда неведомая для неё сила начинала колотиться за рёбрами, норовя расплескаться её собственным криком. В такие мгновения перед глазами крутились листья, как в самый страшный ураганный ветер. Ариана боялась этих секунд, она забывала обо всём на свете, стоило им подступить. Мысленно она размахивала руками и ногами и припускала прочь, что было сил, сжав зубы, точно и вправду бежала от урагана. Иногда ей удавалось умчаться прочь от бури внутри самой себя. Иногда… Она плохо помнила маму. Та осталась в её памяти лишь с красивой книжкой в руках — подарком на Рождество. Книжка была толстая, в изумрудно-зелёном переплёте с какими-то причудливыми знаками. Мама рассказывала Ариане, что в книжке автор-волшебница говорила о чудесах, которые можно сделать из простой бумаги. Ариана знала, что среди множества чернильных картинок ей особенно запомнились цветы: до того удивительной красоты, что, казалось, стоило вытянуть шею и принюхаться, как можно было услышать самый прекрасный аромат на свете. Мама научила её складывать их из желтого ворсистого пергамента, который предназначался для братьев. Когда из-под её пальцев расцвел первый такой цветок, Ариана почувствовала, что в её теле запрыгали тысячи маленьких огоньков — тёплых, даже обжигающих, из-за них хотелось кричать. И она стала кричать — просто так, широко улыбаясь и не складывая крики в слова. Мама тогда почему-то испугалась и спрятала книгу далеко-далеко, на самую верхнюю полку. С тех пор Ариана с тихим, но неистовым упорством пыталась сложить тот цветок из книги. Но как бы она ни старалась, пергамент превращался в чудовищные комки, больше походящие на вороньи гнёзда. И взгляд её, полный необъяснимой тоски, часто падал на заветный изумрудный корешок, запрятанный под тяжёлыми учениками Альбуса. Но однажды всё изменилось. Так… «крушительно» изменилось. Ариана вдруг выкрикнула это слово в тишине, отчего Аберфорт схватился за бок, чтобы перевести дух. К Ариане вновь вернулись вопросы, только на этот раз они были совершенно особенными: они не мучили её мыслями о самой себе, о матери, о том, почему братья не пускают её гулять одну даже во внутренний двор, и о том, почему ей не пришло то самое письмо, когда ей было одиннадцать. Вопросы, которые в один миг растерзали её изнутри, были о другом человеке. О том, кто всегда приходил к Альбусу. Она не могла выговорить его имя, но она молча созерцала его, когда никого не было рядом. Тот человек стал одним большим вопросом, ответ к которому Ариана так и не смогла найти, и это было к её счастью, ведь она никогда бы не смирилась, если бы узнала. Геллерт всегда здоровался с ней. Он приходил в её комнату, чтобы просто сказать: «Здравствуй, Ариана», и, улыбнувшись, молча скрыться за обшарпанной дверью. А Ариана оставалась одна, с кучей мучительных вопросов и с непонятным бурлящим чувством где-то между рёбрами. И в те секунды ей ужасно хотелось выбежать на улицу и закричать. Но этому не дано было случиться. И тогда Ариана вновь принималась молча и усердно складывать бумажные цветы. Листок за листком, она тщетно разглаживала каждую складку, но не могла ничего сделать, пока однажды… В тот день Геллерт и Альбус были особенно веселы: они громко смеялись и совершенно не обращали внимание не Аберфорта, что угрюмо пыхтел в своём кресле. Ариана, хоть и была в своей комнате, могла слышать каждое слово. И всё, что бы ни говорил Геллерт, отзывалось гулким эхом в её собственной голове. И каждое его слово будто бы подсказывало ей, как быть дальше — как сложить пергаментный цветок необычайной красоты. Ариане казалось, что в её комнате витает ветер — неистовый, буйный, но такой тёплый и мягкий, как если бы это было весной. И тот ветер сам сворачивал шершавый листок под её пальцами. Она оказалась где-то далеко, в совершенно ином месте, нежели их родном с братьями доме. Ариана опустила глаза на свои пальцы, кончики которых чуть онемели от сильных нажатий, затем, так же медленно перевела взгляд на цветок, распустившийся на её столе. И тогда ей захотелось плакать — громко и безудержно, счастливо плакать, чтобы все услышали и узнали, что она смогла ответить на один из миллионов мучивших её вопросов. Однако ответ на другой последовал сразу же, ударив её, точно страшная молния. Она услышала слова Геллерта. Он говорил о ней с Альбусом и Аберфортом. Они начали кричать… В тот миг Ариана почувствовала, как тонкая струйка крови стекла из носа по подбородку и расплылась удивительным узором на пергаментном цветке. Ариана слышала, что в гостиной началась ссора. И последним, что она ощутила перед тем, как вмешаться, был холод. Пронизывающий и густой. А когда всё закончилось, на столе в её комнате вместо бумажного цветка оказался удивительно прекрасный бутон красной магнолии — истинно красивое волшебство, сотворённое в ответ на все вопросы, мучившие Ариану всю её жизнь.