Miscellaneous

Иногда в жизни наступает момент, как если бы это случалось по щелчку, когда всё, что тебе удавалось, вдруг перестаёт тебя радовать. Ты больше не чувствуешь ничего, никакого удовольствия, что раньше могло теплиться у тебя где-то внутри. Никакой усталости, которая так приятно наваливалась после завершения важного и сложного дела. Ты существуешь в бесконечном круге затерянности — и отныне с опущенными руками, потому что у тебя больше нет сил поднять их, ведь ничто не приносит счастья, как это было раньше. Это чувство схоже с привычкой к одним и тем же конфетам, от которых потом тебя начинает тошнить. Однако же всё слишком циклично, и на место приевшихся конфет приходят яркие карамельки. Всё повторяется с новой силой. В этом жизнь, и в этом её бесконечная благосклонность к нам. * * * Лето 1997. — Мисс Нимфадора Тонкс, этот предмет и это письмо было завещано вам мистером Руфусом Скримджером, — тощий теперь уже бывший министерский чиновник протянул Тонкс пергаментный свёрток, на котором лежала старинная шкатулка, обитая затёртым синим бархатом, и тонкий конверт с наскоро начертанными инициалами. Тонкс сидела в пыльном кресле в гостиной на Гриммо, совершенно растерянно уставившись на заляпанные грязью ботинки нотариуса. — Мисс Тонкс, вы можете взять это, — его квакающий голос возвестил о крайнем нетерпении, и Тонкс поспешила забрать пергаментный свёрток, протянутый ей. Нимфадора потеряла счёт времени, и, казалось, она пробыла одна в гостиной пару часов, всё так же глупо вглядываясь в завещанные ей предметы. Тонкс отчаянно отказывалась понимать, почему теперь уже покойный министр и её когда-то наставник и учитель вдруг оставил ей что-то после смерти. Мысли в голове кружились в бешеном ритме, норовя расколоть её своими острыми пиками. Голова от этого болела ужасно. Но холодные пальцы решительно разрывали конверт, адресованный Тонкс, но подписанный корявой буквой «М». Нимфадора нетерпеливо раскрыла свёрнутый пергамент, сквозь который просвечивали неровные строчки, и принялась читать, чуть приоткрыв рот: «Мисс Тонкс, Я в праве полагать, что вы сейчас находитесь в замешательстве, читая эту записку. К моему великому сожалению, я не мог ничего вам объяснить, ведь то, что меня подтолкнуло совершить такой поступок обладает разрушающей силой. Зная вас и ваше любопытство, я могу быть уверен, что вы выполните мою просьбу. В шкатулке находится украшение, которое я… Просто пообещайте мне, пусть меня уже и нет на этом свете, просто пообещайте, что не снимете его до конца своих дней. Ничего не бойся, М. Л.» Тонкс отбросила записку в сторону, гневно покраснев, однако уже в следующий миг её волосы стали тоскливо-серыми. Она решительно ничего не понимала, но руки сами собой потянулись к шкатулке. Нимфадора увидела кулон, похожий на серебряную капсулу, украшенный витиеватым рисунком какого-то цветка. Она поспешила вытянуть цепочку с мягкой бархатной подушечки — та приятной тяжестью легла в руку, но тут произошло нечто, чего Тонкс так и не смогла объяснить. На мгновение, лишь на мгновение ей почудилось, будто кто-то коснулся её тёплой ладонью. Это касание было подобно лёгкому ветру, который так некстати затерялся в этом мрачном доме. И в ту же секунду все её страхи, все подозрения и пугающие мысли вдруг исчезли, как по волшебству. Тонкс не понимала, что с ней происходило, но кулон, доставшийся ей от Скримджера, больше её не пугал. Она ещё раз пробежалась взглядом по письму и решительно надела на шею цепочку, укромно спрятав её под тёплым воротом свитера. Тонкс подогнула под себя колени, чуть поёжившись от зябкой прохлады гостиной, и прикрыла глаза. Она силилась вспомнить лето, когда впервые Скримджер взялся её обучать, но память как назло подкидывала лишь одну их встречу, когда её наставник устроил ей неплохую взбучку. Память отказывалась рассказать ей о том, что происходило во время тренировок в штаб-квартире. Тонкс помнила только один день. Назойливый, противный, бестолковый день. 7 июня 1993. Нимфадора сменила цвет волос четыре раза, разглядывая себя в наполированной панели кнопок лифта в Министерстве. Добраться до штаб-квартиры мракоборцев можно было за минуту, но Тонкс она всегда казалась доброй четвертью часа: лифт тихо гудел, покачивался, набирал и сбавлял скорость, доставляя пассажиров на нужные уровни в совершенно произвольном порядке. Тонкс осталась одна, когда коренастый старый колдун в ужасающе фиолетовой мантии со значком Международной конфедерации магов мелкими шажками засеменил по коридору пятого уровня. Едва только двери лифта со скрипом сошлись, Тонкс громко выдохнула и чуть слышно ругнулась: от только что покинувшего лифт волшебника всё ещё оставался пряный, густой запах, от которого ужасно хотелось чихать. — Апчхи! «Драккл!» — Нимфадора топнула ногой и обнаружила, что от грозного чиха розовый комок «Трубблс» вылетел у неё изо рта и приклеился к глянцевому полу лифта. Этот день определённо не задался. И ещё эта чёртова встреча со Скримджером… Тонкс затолкала за щёку новую полоску «Трубблс» и, закатив глаза, принялась активно жевать. Она успела надуть большой розовый пузырь, который громко лопнул, как только звякнул колокольчик лифта и ведьма-диспетчер объявила: «Второй уровень, штаб-квартира мракоборцев». Тонкс вздохнула, чуть одёрнула свой джинсовый сарафан и нарочито бодро зашагала по коридору. Разговор со Скримджером не давал ей покоя вот уже второй день. Беседа будет не самая приятная, если учесть положение… вещей. Глава Мракоборцев был откровенно зол на свою подопечную за проваленную стажировку. Тонкс, напротив, как-то странно для самой себя трепетала перед своим наставником. Она начинала розоветь каждый раз, встречаясь с ним в коридорах Министерства или проходя боевые обучения в небольших группах. Тонкс чувствовала себя ужасно неловко, даже больше, чем обычно. Но все эти мысли переставали её тревожить, как только ей удавалось завязать разговор со Скримджером. Многие уверяли ещё не обученных мракоборцев, что с их главой не стоило спорить — их уверяли, что тот обладал крутым нравом и слыл человеком жёстким и принципиальным. Тонкс убедилась, что он не всегда бывал таким — всё менялось, как только ей удавалось его рассмешить своей бесконечной неуклюжестью. Но на этот раз на неуклюжесть рассчитывать точно не стоило. Когда Тонкс вошла в его кабинет, Скримджер сидел на столе, закинув ногу на ногу, и покручивал палочку в руках. — Гм, извините… — Тонкс? Проходи, я тебя ждал. Её волосы из ярко-фиолетового превратились в бледно-розовые — под стать «Трубблс». — Послушайте, я знаю, что я невнимательная, рассеянная, ничего не соображающая кретинка, но прошу, дайте мне ещё один шанс… — Тонкс замолчала, как только Скримджер обернулся и осмотрел её с ног до головы. — Ты нужна в наших рядах. Однако, если в твоей ветреной голове не появится хотя бы доля спокойствия, тебе придётся закончить обучение, — голос его звучал тихо, размеренно, но оттого он ещё больше напоминал угрожающее рычание. — Научите меня, — собрав всю свою храбрость в кулак, Тонкс вдруг заговорила громко и медленно, но уверенно подняла взгляд на своего наставника. — Тонкс, что тебе мешает заниматься наравне со всеми остальными? — Вы. Она даже не сразу осознала, что сказала это вслух. Однако реакцию Скримджера не пришлось долго ждать. — Перестань паясничать и научись приходить на занятия вовремя, Нимфадора, — он поджал губы и строго взглянул на дверь, молча приказывая Тонкс выйти. И она ушла, надувая огромный розовый пузырь, словно пытаясь выдуть всю свою обиду и горечь в дурацкую и уже ненавистную «Трубблс». Тонкс не могла вспомнить ничего. Совсем ничего, кроме того злополучного дня. * * * 2 мая 1998. — Авада Кедавра! — визг Беллатрисы Лестрейндж разнёсся гулким эхом по полуразрушенному стрельчатому коридору. Нимфадора увидела отсвет зелёной вспышки, каменный потолок и пыль, кружащую в медленном вихре. Капсула на шее вдруг стала горячей. Нимфадора чувствовала, что она вот-вот упадёт, но всё для неё вдруг замедлилось в тысячу раз. Почему-то она падала слишком долго, невыносимо было ощущать тягость этого страшного момента, ей хотелось вздохнуть последний раз и упасть, чтобы ничего больше не чувствовать, никогда больше не думать и не вспоминать… Однако сквозь замедленный и искажённый звук битвы она стала слышать чей-то голос. Он был знаком, ужасно знаком — вот только вслушайся, и вспомнишь! Нимфадора закрыла глаза, и перед ними вдруг начали вырисовываться воспоминания… Те самые, которые она когда-то потеряла. Голос в ушах становился всё более отчетливым, и она вспоминала его слог за слогом. Это был Его голос. Это был Леон. Она видела старый бар в маггловском районе Лондона. Летний вечер и шумные компании кругом. Она видела Его, сидящего напротив в потёртой куртке и с растрёпанной гривой медных волос. Он лениво потягивал молоко из обколотого стакана, а в его жёлтых львиных глазах отсвечивали оранжевые фонари ночной улицы. Он смотрел на неё внимательно, сощурившись и насупив брови. — Матильда? Она слышала его голос так ясно, будто он был у неё за спиной. — Что, Леон? — Пообещай, что будешь выполнять всё, что я скажу. Ты будешь делать только то, что я велю делать. Если что-то пойдёт не так, ты об этом больше не вспомнишь. — Хорошо, Леон. * * * Она видела поле и лес неподалёку. Она видела Его опасный взгляд зверя, готового к бою. Это была их первая дуэль. Он обучил её азам своего мастерства. Она должна была доказать ему, что усвоила урок. Заклинания сыпались вспышками, едва успевая исчезать в свете полуденного солнца. Она едва успевала уворачиваться и отражать Его атаки. — Леон! Он продолжал атаковать. — Леон! Я больше не могу! — Ты можешь, Матильда. Ты должна. * * * Она видела Его уставшим, с наметившимися морщинками в уголках глаз. Он спал, прислонившись к прохладному дубовому стволу. Она тянула ладонь к его спутанным волосам, прилипшим к виску, но Он обхватил её запястье, не открывая глаз. — Отпусти, мне больно! — Ты будешь спать с одним открытым глазом всю свою жизнь, Матильда. — Да мне наплевать на спаньё, Леон! — Глупая. * * * Она видела Его в тихом гневе, и она знала, что сама его разозлила. — Будь у тебя хоть чуточка любви ко мне, ты бы позволил мне… — Я тебе не позволяю, Матильда. * * * Она видела его несчастным. Она знала, что он принял решение, которое не сулило ей счастья, а ему — покоя до конца его собственных дней. Она видела его палочку, наставленную на неё. — Леон… — Прости меня, Матильда… Обливиэйт. * * * Она видела тот злополучный день, когда Он прогнал её из кабинета, но… этого не произошло. Она видела, как после своих последних слов подходит к нему и кладёт руку на его плечо. Она видела Его взгляд, такой растерянный и непонимающий. — Знаешь, Леон, мне кажется, я в тебя влюбилась. — Это всё глупости… Матильда. А когда воспоминания того лета перестали мелькать у неё перед глазами, Тонкс увидела Его. Он смотрел внимательно и чуть мягче обычного. Она не помнила его таким, но он смотрел на неё, и его голос зазвучал размеренно и спокойно: «Я знаю, что ты не верила, что у меня есть хоть чуточка любви к тебе, Матильда. Я не смог придумать ничего иного, кроме как сказать тебе об обратном перед тем, как ты умрёшь. Прощай, Матильда. Я люблю тебя». А когда его голос стих, а лицо исчезло, Тонкс, наконец, почувствовала, что упала на холодный камень стрельчатого коридора, избавленная от муки помнить, чувствовать и думать уже навсегда. И кулон на её шее в тайне от всех обернулся тонкой веточкой цветущего розмарина — того самого, что витиеватыми линиями украшал серебро. «Всё повторяется с новой силой. В этом жизнь, и в этом её бесконечная благосклонность к нам, Матильда».