Retrouvailles

Крупные холодные капли дождя падают с заволочённого тёмными грозовыми тучами неба и разбиваются об чёрную мраморную плиту надгробия, вокруг которого даже в такую непогоду собралась достаточно большая группа людей. Среди них, одетых во всё чёрное, различаются лица влиятельных политиков из Национального Собрания, бизнесменов и промышленных магнатов, парочка важных лондонских банкиров, а немного сбоку и сзади от них в толпе — других приближённых и в течении многих лет верно служащих клану Карлотти людей. И за каждым из присутствующих, словно тень, стоит телохранитель, что держит над их головой большой чёрный зонт, спасающий дорогие костюмы тех от разрушительного действия влаги. Через какое-то время к кладбищу подъезжают ещё два тонированных автомобиля, чьё появление не остаётся без внимания и сопровождается долгими преследующими взглядами со стороны тех, кто в этот день лично прибыл почтить память умершего главы. Из ярко-красного Ferrari, лихо влетевшего на паркинг первым, выходит Чон Хосок, облачённый в длинный кожаный плащ, и жадно затягивается дымом от тлеющей между пальцев правой руки сигареты. Следом за ним из салона автомобиля грациозно вываливается Тэхён, чья огненная шевелюра сейчас предусмотрительно спрятана под плотной тканью чёрного фетрового берета. Ким несколько секунд роется в своей дизайнерской сумке, у которой на одной из ручек оригинально завязан красный платок, благодаря чему Хосок в любой момент без проблем сможет отыскать парня среди остальных людей, и достаёт оттуда пачку тонких вишнёвых сигарет Chapman Red, подкуривая её от заботливо предложенной мужчиной зажигалкой. Они не говорят с друг другом, просто стоят и молча курят, пока Bugatti Chiron медленно проезжает мимо и паркуется на свободное место через несколько машин от них. Дверь пассажирского сиденья открывается и оттуда выходит Натали, раскрывая перед собой зонт. Девушка, как и всегда, выглядит утончённо, в чёрном деловом костюме и остроносых туфлях на высоком каблуке, и держит в руках сумку и кожаную папку для документов. Последними из машины выходят Чимин с Чонгуком, над головами которых телохранители, окружившие машину сразу же по приезду главы, раскрывают зонты и становятся позади. Чимин подходит к Чонгуку и берёт того за руку, не взирая на десятки направленных на них взглядов, на что получает лёгкую, хотя скорее, вымученную в такой ситуации улыбку от мужчины. Он быстро переплетает их пальцы и ступает прямо в ту сторону, к холодному гранитному надгробию, где и будет похоронен его отец — Карлос Карлотти. И хоть Чонгук ему не по крови рождённый, но сердцу покойного главы корсиканской мафии родной, по духу и по вере, с самого детства привитой, и с годами только крепчавшей. Как бы старик ни был строг и жесток с ним, Чонгук правда благодарен Карлосу за всё, что тот дал ему: крышу над головой, деньги, образование и, самое главное — он дал Чонгуку семью. Да, возможно, она была не той, о которой он мечтал каждую ночь, проведённую в детском доме, но точно той, что взрастила в маленьком ребёнке внутренний стержень, благодаря которого он смог стать тем, кем является сейчас. Люди при виде Чона расступаются по обе стороны от могильной плиты и учтиво опускают головы вниз, выказывая будущему главе клана своё уважение. Дождь продолжает тарабанить по плотной ткани зонта, что разбиваясь об ту тяжёлыми каплями, скатываются вниз на плечо мужчины, облачённого в длинный кожаный плащ поверх костюма. Чонгук неспешно ступает вдоль образовавшегося прохода, цепляет взглядом в толпе знакомые лица, но не сосредотачивает своё внимание ни на одном из них, лишь дежурно кивая всем прибывшим сегодня на похорон головой. А единственной вещью, что всецело ощущается ним в данный момент, является тёплая ладонь Чимина, чьи пальцы нежно обхватывают его, подрагивающие от холода, и в успокаивающем жесте оглаживают своими кончиками. Они подходят всё ближе к могильной плите, пока в паре метров от неё Чонгук резко не останавливается и поворачивается к Чимину, чьё сердце беспокойно замирает при виде бледного и омрачённого скорбью лица мужчины. И как бы тому не хотелось сейчас отпускать руку парня, Чон безжеланно расцепляет их ладони и одним лишь взглядом просит Пака оставаться на месте, рядом с как раз подошедшим к ним Хосоком и Тэхёном. Те сразу же подхватывают модель за плечи и делают несколько шагов назад к остальным. Дальше Чонгук забирает у позади стоящего телохранителя зонт и, когда тот тоже уходит, он остаётся у надгробья сам — проститься с отцом он должен наедине. Чон подходит к краю вырытой ямы и вглядывается в её черноту, что будто способна в любой момент утянуть его за собой в непроглядную и сырую землю. Возле ямы на помосте лежит чёрный лакированный гроб, крышку которого закрыли ещё до начала церемонии, чтобы никто не смог потревожить покой бывшего главы клана на его последнем пути. — Ну, здравствуй, отец, — Чонгук склоняется перед гробом и касается холодной дубовой поверхности крышки пальцами. Ему не нужно видеть сейчас отца, чтобы знать то, что тот, как и всегда при жизни, одет в свой любимый классический костюм от Kiton, которому он оставался верен практически полвека, так ни разу и не изменив своему выбору; тёмные волосы, что давно тронула седина, аккуратно уложены назад с помощью геля, а на левой руке надеты золотые часы от итальянской фирмы Bulgari, которые отец купил на свои первые серьёзные деньги, будучи незрелым двадцатилетним парнишкой в рядах клана. Мужчина достаёт из кармана пальто небольшой складной нож и одним резким движением оставляет на ладони неглубокий порез, из которого тот час же выступает кровь, что алыми струйками стекает по пальцам и окрапывает землю под его ногами. Чимин вскрикивает от неожиданности и хочет уже было сорваться прямиком к Чонгуку, но тяжёлая рука Хосока ложится ему на плечо и заставляет оставаться на месте до конца прощальной церемонии. Ведь здесь, на Корсике верят, что кровь — это священность и то, что связывает нас с предками, поэтому перед тем, как опустить гроб в землю, его нужно обязательно пометить. Чонгук чувствует, как рана на ладони начинает пульсировать и ныть от боли, когда он приседает возле гроба и окровавленным кончиком указательного пальца выводит прямо по центру крышки символ меча, точно такого же, что изображён на гербе клана Карлотти. После этого Чон медленно отходит от могилы и становится возле Чимина, наблюдая за тем, как несколько работников начинают осторожно опускать гроб в яму с помощью сингуматора. Дубовый лакированный гроб плавно погружается на дно, пока в конце концов не исчезает из вида и с глухим стуком не встречается с сырой землёй, в которой он и будет погребён. Работники отцепляют от него ремни и быстро разбирают сингуматор по частям и уносят их в сторону, чтобы была возможность приступить к закапыванию ямы. Чонгук вновь подходит к краю могилы и в последний раз смотрит на мелко усыпанный каплями дождя гроб, посередине которого тускло блестит его кровавое очертание меча. Его рука окунается в гору вырытой земли по правую сторону от надгробия и зачерпывает оттуда щедрую пригоршню влажного, рыхлого грунта, что тут же рассыпается у него на ладони. — Покойся с миром, папа, — последнее слетает с губ практически шёпотом и растворяется в шуме разбивающейся об крышку гроба земли, которую мужчина кидает на неё сверху. И, больше ни разу не обернувшись, Чонгук отдаёт работникам приказ закапывать могилу и спешно покидает кладбище вместе с Чимином, прежде чем кто-либо успеет заметить предательские слёзы, блеснувшие в уголках его глаз. Ведь на Корсике для них места нет.

🗝

К вечеру следующего дня после похорон вся верхушка клана Карлотти собирается в особняке бывшего главы, чтобы при всех зачитать завещание Карлоса и объявить Чонгука новым главой вместо почившего этот свет старика. И когда Чимин заходит внутрь мрачной подземной бильярдной, его взгляд сразу цепляется за большой круглой стол, заменивший привычный резной «Шевалье», в центре которого восседает Хосок. На его коленях, словно не замечая чужих изучающих взглядов, вальяжно расположился Тэхён, лениво помешивая колоду карт для игры в покер в руках. Напротив них Пак замечает внушительную фигуру Рафаэля Корсета — преданного члена семьи Карлотти и владельца крупной строительной компании, с помощью которой была возведена почти половина всех тех отелей, что сейчас принадлежат клану. Возле него, с бокалом виски в одной руке и сигаретой в другой, сидит мужчина средних лет в тёмно-синем костюме-тройке, которого Чимин видит впервые среди приближённых к Чону людей, поэтому сказать точно, кем он приходится клану, не может. Он разговаривает с сидящем справа от него многоуважаемым консильери, Клермоном Монретти, что, как и его собеседник, курит через мундштук толстую кубинскую сигару. Помимо уже вышеперечисленных людей, в комнате также присутствует Натали, что в данный момент разговаривает с кем-то по телефону в дальнем углу зала, парочка хорошо известных Чимину телохранителей, что сопровождают его везде, куда бы он не пошёл, среди которых больше всего выделяется хмурое лицо Кихёна — правой руки Хосока. Он нервно проверяет свой пистолет, что припрятан во внутреннем кармане делового пиджака, и сразу же подходит к Паку, становясь у того за спиной. В бильярдной присутствуют и другие телохранители, которых Чимин раньше не видел, поэтому в своей голове он быстро приходит к логическому выводу, что они пришли вместе с незнакомцем в синем костюме. Последним в комнату входит Чонгук и просит всех присутствующих занять свои места за столом. Тэхён наконец-то слезает с бёдер Хосока и плюхается на соседнее кресло, а Чимин, которому Чон галантно отодвигает мягкий стул, присаживается рядом с мужчиной. Тот выглядит весьма недовольным и чем-то явно озадаченным в данный момент, хотя всеми силами старается этого не показывать и даже слегка улыбается, когда они с Паком встречаются взглядами впервые за этот вечер. Вообще, поначалу Чонгук был категорично против того, чтобы Чимин присоединился к ним на сегодняшнем собрании, исход которого, как он считал, мог быть слишком опасным и непредсказуемым. Однако головой всё же понимал, что Пак теперь тоже является важной частью семьи Карлотти и не может просто оставаться в стороне, пока другие будут решать за него. Ведь отныне любое слово Чимина имело точно такой же вес, как и слово главы. — Господа, этим вечером мы собрались в особняке покойного Карлоса Карлотти, чтобы прочесть его завещание и избрать нового главу клана семьи Карлотти, — месье Монретти достаёт из своего кожаного дипломата запечатанный конверт и аккуратно вскрывает его на глазах у всех остальных. Внутри конверта оказывается небольшая стопка документов, что разделена на несколько отдельных комплектов, каждый из которых надёжно скреплён металлическими скобами в углу листов. Первым в руки консильери берёт завещание, внизу которого красуется золотое теснение в форме герба клана и размашистая подпись Карлоса. — Во имя крови, семьи и чести, я, Карлос Карлотти, находясь в здравом уме и трезвом рассудке, назначаю своим единственным наследником и правопреемником во всех делах, предприятиях, владениях и активах своего сына — Чонгука Карлотти. С этого дня все члены семьи, партнёры и доверенные лица обязаны признавать его законным преемником и новым главой клана Карлотти, а любые попытки оспорить это будут расцениваться как предательство семьи и караться в соответствии с её правилами. Вместе с имуществом, полная опись которого будет представлена в дополнении к завещанию, моему сыну также передаются все обязательства и договорённости, заключённые мною при жизни, включая не подлежащие разглашению контракты, — на этом моменте Клермон откашливается и, сделав глоток из стоящего рядом с ним бокалом виски, продолжает: — Чонгук, я хочу, чтобы ты не забывал, что семья — это всё, что у нас есть, это наш щит и наше оружие против всего остального, окончательно прогнившего, мира людей, в котором мы живём. Не доверяй тем, у кого нет чести, не прощай предательств и всегда помни, что на Корсике нет места для слабых — только для тех, кто готов умереть за имя, которое он носит, сынок. После того как голос месье Монретти окончательно стихает, в бильярдном зале повисает напряжённое молчание, тонущее в воздухе, что при желании можно резать ножом — так сильно оно ощущается и давит на каждого, кто находится в комнате в данный момент. Минутой погодя консильери находит следующий по списку документ и принимается дальше зачитывать дополнение к завещанию, где подробно описано всё, что перейдёт во владение Чонгука. И с каждым новым пунктом, звучащим из уст Клермона, глаза Чимина всё больше округляются от удивления — неужели у одного человека и правда может быть столько денег? Другую стопку бумаг Монретти уже не читает, а отдаёт лично Чонгуку в руки. Видимо, там хранятся все пароли доступа к банковским картам и заграничным счетам отца, а также ранее упомянутые в завещании секретные документы и контракты на имя бывшего главы. Последним, что попадает в руки к консильери, является два договора дарения земельных участков, принадлежащих лично Карлосу при жизни: один из них предназначается самому Клермону, которому покойный глава подарил землю, где много лет назад построил здание для собственной юридической фирмы, куда после и нанял Монретти в качестве своего советника. Второй же договор мужчина отдаёт Рафаэлю, который быстро пробегается глазами по печатным строкам и не может поверить в то, что Карлос Карлотти и правда только что подарил ему огромный участок в центре Парижа, выходящий прямо на Елисейские поля. Среди документов также оказывается небольшая рукописная записка от бывшего главы: «Я уверен, что ты построишь на этой земле что-то действительно хорошее, мой друг». — Что ж, полагаю, что с завещанием мы закончили, если у вас нет каких-либо возражений по его содержанию, — после этих слов незнакомец в синем костюме демонстративно хмыкает в ответ, но молчание в бильярдной отнюдь не нарушает, продолжая спокойно попивать виски с бокала и пристально рассматривать каждого сидящего сейчас за столом по очереди. И когда он сталкивается глазами с Чимином, отчего-то неожиданно хмурится и с неприкрытой надменностью во взгляде поворачивает голову в другую от него сторону. — Господа, теперь предлагаю перейти к следующему вопросу, а именно, к избранию нового главы клана Карлотти. Хотя полагаю, что мы имеем лишь одного претендента, который достоин занять это место, я же прав, Чонгук? — обращается консильери к Чону, уже готовый услышать из уст молодого наследника его твёрдое и убедительное согласие, однако тот, на удивление всех присутствующих в бильярдной, по прежнему остаётся безучастным к словам Клермона. Напротив, Чонгук долго крутит в руках увесистую стопку с секретными документами, а потом просто передаёт её Хосоку, чем окончательно вводит в ступор всех остальных участников собрания. Даже Тэхён, который до этого безучастно дремал на кресле, будучи абсолютно уверенным в том, что ему не достанется ни копейки в этом завещании, оторопело промаргивается и смотрит на сидящего возле него мужчину. — Что всё это значит, Чонгук? — наконец-то подаёт голос Рафаэль, обрывая повиснувшее в бильярдной тягостное молчание. — А что ещё это может значить? — вскидывает бровь Чон, оставаясь спокойным даже тогда, когда атмосфера в зале становится напряжённой до предела. Чимин же ощущает это напряжение всем нутром и старается скрыться от разъедающего его чувства неловкости за спиной у мужчины, к которому придвигается на стуле ближе и обхватывает чужую ладонь под столом. — Я хочу, чтобы новым главой клана стал Хосок, — твёрдо заявляет дальше Чонгук и тут же добавляет: — Или, может, кто-то против выдвинутой мной кандидатуры? — Твой отец всегда хотел, чтобы именно ты стал новым главой клана Карлотти, Чонгук. Ты не можешь вот так просто перечеркнуть всё и отказаться от своего законного места, лишь потому что не хочешь этого, — пожилой консильери пытается хоть как-то вразумить Чона, но тот остаётся непреклонным и лишь переводит взгляд на Хосока, который вовсе не выглядит удивлённым происходящим. Видимо, они с Чонгуком обсудили всё ещё до начала этого собрания и пришли к выводу, что так будет лучше для них обоих. — Я прекрасно знаю, чего хотел мой отец, — чеканит в ответ каждое слово Чон, — но мой отец мёртв, а его тело в дорогом костюме уже начинает гнить под толстым слоем земли, и именно поэтому, месье Монретти, теперь я имею право делать только то, чего хочу я. Чонгук отпускает руку Чимина под столом, оставляя ту лежать у него на правом бедре, и подкуривает сигарету, а после вновь продолжает: — Мы с Хосоком решили разделить сферы влияния и полностью отделить наркоторговлю и сбыт оружия от легального бизнеса. Я возьму на себя управление компанией и займусь расширением отельного бизнеса отца в Азию, а Хосок станет во главе клана и будет руководить всеми его делами самостоятельно. Без моего или чьего-либо ещё вмешательства, — последние слова мужчины явно звучат как угроза, а его холодный и резкий тон лишь подчёркивает всю степень его серьёзности. — Любопытно. С каких это пор главой клана может стать всякий некровный сброд? — голос мужчины в тёмно-синем костюме едко вклинивается в обсуждение, тем самым заставляя всех находящихся в комнате людей обратить на него внимание, — или вы, щенки безмозглые, думаете, что имеете право менять правила так, как вам заблагорассудится? Жак Бартолли — деловой партнёр Карлоса Карлотти, с которым они начинали строить свой нелегальный бизнес на Корсике, пока последний не занялся своей компанией на материке. До появления Чонгука, многие приближённые к клану люди предполагали, что именно Бартолли займёт место главы после его смерти, и никак не ожидали, что Карлос выберет на эту роль ещё совсем мелкого безродного мальчишку, которого одним погожим днём тот привезёт в особняк на острове со своей заграничной поездки в Южную Корею. Сейчас же Жак выглядит крайне раздражённым, слушая о том, что эти двое собираются сделать с их кланом, служению которому он отдал больше сорока лет своей жизни. — Следите за языком, месье Бартолли, — со злостью в голосе бросает ему в ответ Чонгук, — здесь чётко сказано, кому теперь принадлежит клан Карлотти, — в руках он держит первую часть завещания, что несколькими минутами ранее зачитывал для них консильери, и с размаху швыряет ту через весь стол так, что она падает прямо перед дёрнувшимся с места Жаком. — Вот. Можете лично в этом удостовериться. — Жалкий наглец, — гадко цедит сквозь зубы старик, брезгливо отодвигая от себя листы, и демонстративно тушит об них истлевшую сигару, что моментом прожигает кривые чёрные дыры в бумаге. Атмосфера в бильярдной накаляется до предела, воздух густеет от сигаретного дыма и чужого недовольства, хватит лишь одного неверного слова, чтобы мирное собрание переросло в настоящую кровавую перестрелку между членами клана. Совсем притихший за спиной у Чонгука, Пак видит, как мужчина пальцами сжимает край деревянного стола, пытаясь совладать с бурлящим внутри него гневом и не сорваться на взбесившего его своим надменным поведением старого и жадного до денег клана ублюдка. А когда пелена дыма в комнате немного рассеивается, Чимин поднимает глаза на Бартолли — и неожиданно сталкивается прямо с чужим сальным взглядом, которым тот обводит лицо модели, медленно проходясь по его губам и неприкрытой тканью рубашки шее. Этот взгляд мужчины тут же пускает в Паке волны отвращения, потому что заставляет всплыть в голове воспоминаниям о господине Чхве, из-за которого Чимина тогда насильно поволокли на спонсорский раут в Сеуле. В тот вечер Чхве смотрел на него так же, как и сейчас Бартолли — с той самой гнилой смесью похоти и тошнотворного желания, от ощущения которой все внутренности модели словно сжимаются в один болезненный, тугой узел. — Только не говори мне, что ты предал клан своего отца ради этой шлюховатой модельки, которую ты трахаешь по углам своих отелей, Чонгук, — язвительно продолжает Жак и вновь кидает на Пака свой масляный взгляд, — как бы хорош он ни был, оно того не стоит. — Закрой свой поганый рот и перестань так смотреть на него, чёртов ты извращенец, — грубо затыкает старика Чонгук, в уголках губ которого проступает ледяная ухмылка — предупреждение. И даже если Бартолли осмелится его проигнорировать, то точно не станет первым, кому Чонгук вышиб мозги из-за Чимина. Хосок с Тэхёном переглядываются друг с другом, пытаясь оценить сложившуюся вокруг них обстановку, что явно не сулит им ничего хорошего. Чон находит глазами Кихёна и даёт безмолвный знак приготовиться в любой момент открыть огонь по телохранителем Жака. — А то что, паршивец? — хохочет в ответ Бартолли, только сильнее провоцируя и так едва способного сохранять былое самообладание Чонгука. — Наставишь на меня пистолет? Или твоя хрупкая моделька сильно испугается, если увидит страшного дядю с пушкой? Тогда мне стоит лично показать ему, что бывает с такими, как он, в жестоком мафиозном мире. Всё происходит за долю секунду. Грохот стульев, звон бьющегося стекла, чьё-то короткое ругательство — и на абсолютно каждого в бильярдной направлено дуло пистолета. Воздух звенит от напряжения. Бартолли целится из своего «Глока» прямо в Чимина. Чонгук — в него. По углам зала вырастают стволы телохранителей Жака, наставляя их на Чона и дёрнувшегося за своей «Береттой» в пиджаке Хосока. А Тэхён, сидевший до этого в тени, резко вытаскивает из кармана своей леопардовой шубы припрятанный там револьвер и втыкает дуло в голову урода, посмевшего наставить на его бойфренда пушку. Кихён и Натали берут на прицел оставшихся телохранителей Бартолли, вынуждая тех отступить назад и оставить своего босса разбираться с возникшими проблемами самостоятельно. Кажется, ещё миг — и вся бильярдная наполнится звуками выстрелов и криками людей. Никто не двигается, лишь дрожит пепел на краю пепельницы — и слышно, как по столу всё ещё скатывается капля пролитого виски. — Только попробуй, сукин сын, — роняет сквозь зубы Чонгук и, невзирая на направленное на него одним из телохранителей Жака дуло пистолета, делает несколько шагов назад и прячет безоружного и до смерти напуганного Чимина за своей спиной. Бартолли въедливо обводит взглядом комнату и досадно осознаёт, что он и его люди попросту загнаны в угол. Положение безнадёжно играет не в их пользу — и если сейчас они откроют огонь, живыми из этой бильярдной им всё равно не выйти. Поэтому Жак, хоть и брюзгливо, но говорит своим парням убрать оружие, пока не стало поздно. Кихён тут же отбирает у телохранителей пистолеты и в требовательном тоне приказывает им опуститься на колени. — Пушку гони, — Тэхён ударяет целящегося в Хосока телохранителя под дых и силой забирает у того пистолет, чтобы после точно так же осадить его на колени перед собой. Парень болезненно шипит от прямого удара в солнечное сплетение и беспомощно валиться перед Кимом, не имея ни единой возможности оказать тому хоть какое-то сопротивление. Сам же Бартолли лишь въедливо хмыкает, но свой «Глок» убирает — и прячет обратно во внутренний карман тёмно-синего пиджака. После этого градус напряжения в бильярдной значительно падает: все рассаживаются обратно по своим местам, Натали и Клермон поднимают с пола ценные документы из завещания, а Жак, как ни в чём не бывало, вновь закуривает сигару. — Новым главой клана Карлотти станет Хосок, — чеканит каждое слово Чон, глядя на каждого из присутствующих, — а теперь поднимите правую руку те, кто с этим согласен. Первым, на удивление всех остальных, руку поднимает Чимин. Боковым зрением Чонгук замечает, как дрожат пальцы модели в этот момент, но его взгляд остаётся твёрдым — он точно знает, что так будет лучше для всех. Так будет лучше для Чонгука. Вслед за ним в воздух уверенно взмывают руки Тэхёна и Рафаэля, а после — и рука Клермона. Последним свою руку поднимает Чонгук, встречаясь взглядом на другом конце стола с Бартолли. Тот остаётся сидеть неподвижно, но в его глазах мужчина точно видит плещущуюся на дне ярость и неприкрытое презрение. Старик чуть прищуривается, переводя взгляд с Чонгука на Хосока, и тихо усмехается уголком губ. Чонгук замечает это и, поднявшись со своего места, обходит деревянный стол по кругу, не сводя глаз с Бартолли. Каждый его шаг отзывается глухим, тяжёлым стуком каблуков по бетонному полу, что отлетает эхом от голых стен и рассекает погрязшую в тишине комнату, словно пули, так и не покинувшие обоймы пистолетов этим вечером. Чон останавливается вплотную с мужчиной, почти касаясь краем своего пиджака облака сигарного дыма, лениво стелющегося вокруг Бартолли. Тот не отводит взгляда, лишь делает очередную глубокую затяжку, выпуская дым прямо Чонгуку в лицо — будто вновь нарочно того провоцируя. — Единогласно, — холодно произносит Чон, и его голос звучит над самым ухом старика как приговор. — Клан Карлотти выбрал себе нового главу.

И имя его — Чон Чонгук Хосок.

🗝

Блеклые ноябрьские лучи закатившегося далеко за горизонт солнца проникают сквозь незашторенные окна особняка и игриво ложатся мелькающими тенями на лицо мирно спящего в такой ранний час юноши. Его выкрашенные обратно в родной каштановый цвет волосы мягкими волнами разметались по подушке, а голова лежит на руке мужчины, что даже во сне умудряется не выпускать Чимина из своих объятий. Тёплое пуховое одеяло скрывает наготу двух молодых людей, оставляя на виду лишь их сплетённые между собой ступни. Пак сладко потягивается, разминая затёкшую во время сна шею, и присаживается на кровати. Его взгляд лениво блуждает по небольшой комнате, то и дело натыкаясь глазами на разбросанную по разным углам их с Чонгуком одежду. Мужчина, почувствовав покинувшее его тепло чужого тела, закопошился рядом с Паком и повернулся на другой бок, после чего снова тихо засопел, обратно погружаясь в дремоту. Чимин откидывает одеяло в сторону так, чтобы не потревожить чуткий сон Чонгука, и сползает с кровати на пол, по ходу пытаясь отыскать там своё скинутое прошлой ночью нижнее бельё. Его, вместе с найденными у двери рубашкой и штанами, Пак закидывает в корзину для грязного белья в ванной, а сам достаёт из комода новые боксеры и чёрный велюровый костюм, что вблизи больше смахивает на пижаму, но безумно нравится парню. И когда первые капли горячего душа ободряюще скатываются по нагому телу, в голове проносятся события вчерашнего вечера, отравляя и так воспалённое чувство тревожности подкидываемыми в него сценариями. А что, если бы Бартолли тогда не отступил и между ними начался перестрелка? Они все погибли бы там в бильярдной? И он, значит, тоже? Чимин непроизвольно возвращается мыслями на год назад в день благотворительного вечера в Париже, когда Чонгук на его глазах застрелил предавшего клан Пьера Фошара. Тогда стеклянный взгляд упавшего замертво старика надолго въелся Паку под корку мозга. Его выцветающие под веками последние мгновения жизни, а после — лишь затапливающая радужки безжизненная чернь и холодное дыхание смерти, что пришла по его душу. В них так и застыло навечно всё: и горькое осознание собственного предательства, и запоздалая мольба о пощаде, и беззвучный крик о помощи, который так и не успел сорваться с губ. Погружённый в воспоминания, парень совершенно не замечает, когда дверь ванны снова открывается — и внутрь заходит видно только что проснувшийся Чонгук. Мужчина несколько минут оглаживает чужое нагое тело взглядом, скользя ним по острым изгибам лопаток модели вниз, где его глазам открывается совершенно пленительный вид на подтянутые ягодицы, на одной из которых после вчерашнего секса остался выразительный след от зубов. Чимин неподвижно стоит на кафельном полу душевой, подставляя лицо под горячие струи воды, что нежно обволакивают продрогшее из-за утренней прохлады тело. Чонгук заходит в душевую и по-хозяйски укладывает ладони на тонкую талию модели, что вздрагивает от неожиданного прикосновения, но голову на вошедшего в душ мужчину не поворачивает, с безошибочной точностью зная, кому эти самые руки принадлежат. Чимин делает несколько шагов назад и прижимается к крепкой груди Чона спиной, его ладони ложатся поверх мужских и лишь сильнее обхватывают собственное тело, что дрожит уже от пронзающего его возбуждения. Член Чонгука упирается Паку прямо между ягодиц и легко скользит вдоль, попутно пачкая те липким и вязким предэякулятом. — Доброе утро, — едва ли не шепчет на ухо модели Чонгук, перемещая свои широкие ладони с его талии на округлые бёдра. Губы мужчины опускаются на шею Чимина, нежно захватывая тонкую кожу в плен зубами, после чего на ней, как и всегда, расцветут яркие отметины. Пак в ответ лишь тихо мычит от удовольствия и подставляется под грубоватую ласку, обмякая в сильных руках мужчины, что не отказывает себе в пытливых касаниях. Чонгук тем временем обхватывает ягодицы модели, мнёт их с особым пристрастием, пока губами хаотично мажет по чужим скуле и подбородку, редкими моментами дотягиваясь и до пухлых губ парня. Немного подталкивая Пака к стене, мужчина прижимает его грудью к холодному мрамору душевой и звонко бьёт по левой ягодице ладонью, вырывая из Чимина высокий надорванный крик вместо со стоном. «Пострадавшая» половинка тут же краснеет, из-за чего на ней по центру становится заметен размашистые отпечатки чужих пальцев. — Я хочу тебя, — едва вменяемо выпаливает Чонгук и буквально вжимает хрупкое тело парня в стену, потираясь об его ягодицы собственным сочащимся смазкой членом. — Мы занимались сексом всего пару часов назад, — деловито подмечает Чимин, хотя сам вовсе не против вновь заняться любовью с мужчиной, — и мы обещали Хосоку с Тэхёном позавтракать всем вместе перед их вылетом обратно в Гонконг, — в ответ на это модели прилетает лишь недовольное цоканье Чонгука, которому опять не дают в полной мере насладиться временем наедине со своим бойфрендом. Руки мужчины опадают вниз, когда он недовольно отходит от Чимина и тот поворачивается к нему лицом ярко улыбаясь. — Значит, мы продолжим начатое позже, ma souris, — Чон любовно целует парня в плечо, а потом берёт с полки гель для душа и выдавливает немного средства на серую мочалку, принимаясь намыливать той грудь и живот Пака. Чимин от вида такого неудовлетворённого Чонгука лишь тихо посмеивается, а потом туго обхватывает пальцами так никуда и не девшийся стояк мужчины в кольцо и несколько раз, будто на пробу, проводит ними по всей длине, замечая как недовольство на лице Чона резко сменяется вспыхнувшим восторгом. — С этим, думаю, я всё же разберусь прямо сейчас, — нежные ладони модели скользят по члену вверх-вниз, очерчивают раскрасневшуюся головку, из раза в раз надавливая на неё подушечкой большого пальца, отчего выбивают из мужчины приглушённые стоны вместе с протяжным мычанием, которое тонет в очередном поцелуе даруемом ему Чимином. Он мажет пухлыми губами по лицу Чонгука, но долго всё равно там не задерживается, быстро опускаюсь ниже на шею мужчины. Язык парня умело вылизывает чужую чувствительную кожу над ключицами и кадыком, из-за чего Чонгук снова глухо стонет и вплетает пальцы правой руки в каштановые волосы Пака, сильнее вжимая того в собственную грудь. О том, что шея Чонгука является одним из самых чувствительных мест на его теле, Чимин узнал относительно недавно: когда в один из вечеров в Париже, что они, как и всегда, проводили вместе в кабинете Чона в его особняке — каждый занятой своей работой — мужчина попросил Пака немного помассажировать его затёкшую от долгого сидения за компьютером шею. На что по итогу получил каменный стояк в штанах от слишком ласковых касаний брюнета, а следом за ним и жаркий секс на твёрдой поверхности дубового стола. Теперь, обладая такими столь скрытыми познаниями, Паку доставляет особое удовольствие доводить Чона до тёмных пятен перед глазами и каждый раз во время их близости уделять его чувствительной шее куда больше своего внимания, чем всему остальному. И в качестве вознаграждения получать за это поток несдержанных стонов Чонгука, который обычно во время секса редко позволяет себе подобное поведение. Чонгук закатывает глаза от переполняющего его возбуждения и несколько раз грубо и с оттяжкой толкается в кулак из чужих пальцев, после чего кончает прямо на бёдра Чимина и откидывается спиной на холодную кафельную плитку, зачёсывая мокрые и прилипшие ко лбу волосы рукой назад. Мужчина смотрит на довольно ухмыляющегося парня, что как ни в чём не бывало смывает с себя остатки чужого белёсого семени вспененной мочалкой, и понимает, что всегда будет излишне слаб перед красотой своего изнеженного мышонка. Он слишком очарователен в своей непосредственности, лишённый той черноты и лицемерия, что пропитали весь мир Чонгука, чистый и непокорный, словно Париж, что прекрасен даже вопреки грязи, что его окружает. И пачкать его в крови мужчина больше не намерен. Именно это заставило Чона впервые выбрать любовь превыше долга. Отказаться от клана, что вознёс бы его на вершину преступного мира, и от всего, что раньше казалось смыслом, но потом резко его утратило, заменяя металл холодного оружия в руках на тёплые ладони, что бережно обхватывают пальцы и во время долгих прогулок по острову переплетают их между собой в отчаянных попытках согреться. Чонгук слишком долго жил среди тех, кто не знал ни сострадания, ни прощения. Он с детства существовал там, где верность измерялась страхом, а доверие — числом трупов, что благополучно отправились на тот свет по приказу главы. И всё это время Чон считал, что другого пути нет. Что однажды окунувшись в кровь, уже не сможет смыть её с собственных рук. Но Чимин доказал ему обратное — просто появившись, просто оставаясь рядом, просто смотря на него так, будто в этом мире всё ещё можно быть хорошим. С ним тьма в голове будто отступала, а на смену ей приходила доселе неведомая мужчине потребность заботиться. И хоть в начале Чонгук постоянно совершал ошибки, неумело подменяя заботу на вещи гораздо её страшнее — контроль, ревность и злость. Когда Чимин пытался уйти, он не слышал слов, не замечал страха — только жажду не потерять. И каждый раз, не достигая желаемого, принимал отчаянные попытки Чимина подчинить. Присвоить себе любой ценой. Чтобы только его. Сломанным или — сломленным — как таковой разницы уже не имело. Сейчас, оглядываясь назад, Чонгук понимает, что любил так, как умел. Грубо, отчаянно, с ранами на руках и кровью на совести. Но рядом с Паком впервые захотел научиться иначе — чтобы любить не разрушая, и держать, не удерживая. Отец всегда с презрением говорил о любви как о низшем чувстве, что делает нас, людей, беспомощными и крайне жалкими. Твердил, что нет ничего опаснее привязанности, что она ослепляет, заставляет ошибаться — и в конце концов всё равно приводит всех к смерти. Хотя, может быть, отец всё-таки ошибался. И что сила — не в умении оставаться одному, а в том, чтобы рискнуть быть рядом с любимым человеком, даже если за это придётся заплатить всем, что у тебя есть. Ты говорил, что на Корсике нет места для слабых. Но правда в том, что любовь — это не слабость, папа. Это просто другая форма безумия. Та, что делает нас сильнее.

🗝

Когда молодые люди наконец-то спускаются на застеклённую террасу на завтрак, то за столом их уже ждут Хосок с Тэхёном, которые пьют утренний кофе и в данный момент о чём-то страстно спорят. Ким, облачённый в красный свитер, с остервенением машет руками перед лицом Чона, что выглядит уже явно смирившимся со своей неправотой, хоть парень ревностно продолжает ему что-то доказывать. Хосок делает очередную затяжку из кальяна с помощью тонкого мундштука и выдыхает клубы сладко пахнущего дыма вверх, лениво откидываясь спиной назад на мягкие подушки терракотовой софы. Тэхён отпивает из кружки свой уже успевший остыть за время спора капучино и замечает подошедшего к столу Чимина. — А я говорил, что они опаздывают, потому что снова где-то трахаются, — победно заявляет донельзя довольный в этой ситуации Хосок, который сразу же замечает на шее Чонгука наливающийся краснотой засос, — на что мы там с тобой спорили, чертёнок? — На то, что по приезду в Гонконг мы скупим несколько килограмм суши и попрактикуем на мне нетаймори, — без присущего своему бойфренду энтузиазма отвечает Ким, чётко осознавая тот факт, что если что-то пообещал мужчине, то от этого уже никуда не денется. Чонгук прекрасно знающий, в отличие от Чимина, о чём идёт речь, на сказанное реагирует сдавленным смешком, но комментировать откровенно извращённые предпочтения Хосока в сексе явно не собирается — главное, чтобы это всё нравилось его экспрессивному парню. — Французская горгулья, а ты чего свои ручонки распускаешь с утра пораньше? Не мог хотя бы до обеда подождать? — негодует из-за проигранного спора Тэхён, вымещая своё возмущение на присаживающегося за стол напротив него Чонгука. Мужчина на это лишь загадочно улыбается, тем самым всё ещё пытаясь скрыть то, как его на самом деле веселит вся эта ситуация, а после обращается к Киму с искоркой лукавства в голосе: — Скажи честно, ты спорил на это, потому что был абсолютно уверен в своём проигрыше, разве я не прав? — Чонгук принимает из рук Хосока мундштук и делает несколько затяжек сладкого черничного дыма, — и я всё еще не понимаю, почему ты продолжаешь обзывать меня горгульей. Я что так сильно смахиваю на это уродливое каменное изваяние наверху старинных домов? — Нет, просто... — Тэхён на секунду теряет весь свой пыл, пытаясь придумать ответ, который удовлетворил бы любопытство мужчины, но при этом не прозвучал бы слишком грубо или невежественно. — В прошлом ты много раз делал Чимину больно, потому и выглядел тем ещё чертом в моих глазах, — Ким усмехается, понимая, что, как ни старайся, всё равно звучит достаточно грубо. — Но, в свете последних событий, я, пожалуй, подумаю над тем, чтобы придумать тебе какое-нибудь более милое прозвище. — Более милое? — Чонгук вскидывает бровь, пристально вглядываясь в Тэхёна, — из твоих уст это звучит как угроза. Чимин с Хосоком молча наблюдают за развернувшейся на их глазах словесной перепалкой, попутно пытаясь понять, когда эти двое вообще нашли время, чтобы перегрызться друг с другом. После очередной брошенной Тэхёном колкой фразы старший Чон фыркает, пряча улыбку за чашкой американо, и склоняется ближе к Паку. — Дай им ещё минуту, — шепчет он Чимину, — и кто-нибудь из них точно бросит в другого чем-нибудь тяжёлым, — от этих слов на губах парня тоже мелькает едва заметная улыбка. — Лишь бы не пистолетом. Но когда они выпрямляются и снова вникают в суть диалога между Кимом и Чоном, то к их величайшему удивлению оказывается, что те уже несколько минут как любезно обсуждают любимые начинки для круассанов и делятся с друг другом адресами хороших пекарен. И сходятся на том, что круассаны с фундучной пастой в "Boulangerie Utopie" самые вкусные. После этого им наконец-то приносят их завтрак: на накрытом столе появляются творожные сырники со сметанным соусом и ягодами, пышный французский омлет Пуляр и, конечно же, бельгийские вафли с клубникой, тарелку с которыми повар целенаправленно ставит перед Чимином, из-за чего тот тут же начинает светиться от счастья. Чонгук на это лишь коротко улыбается, находя сие пристрастие его мышонка к этим вафлям по-настоящему милым, и вместе с остальными приступает к утренней трапезе. Мужчина краем глаза наблюдает, как Чимин, филигранно орудует столовым ножом, разрезая вафлю на мелкие кусочки, а затем накалывает их вилкой и отправляет в рот. И такие мелочи — движения запястья, мягкий прикус губы от насыщенного вкуса свежей клубники и тень улыбки, озаряющее лицо модели — значат для Чонгука куда больше, чем он когда-либо мог себе представить. Чон и сам не заметил, когда стал ловить себя на подобных наблюдениях. Раньше в них не было смысла — с другими такие мелочи казались ему пустыми и попросту недостойными внимания. Теперь же каждая привычка Чимина будто укоренялась в нём, оставляя на сердце мужчины свой отпечаток. И чем больше их становилось, тем чаще Чонгук понимал, что уже не способен отделить эти привычки от себя. А всё то, что когда-то казалось ему неважным, с Чимином обретало для него смысл. Спустя ещё пятнадцать минут, когда тарелки с едой пустеют, а Тэхён увлекает Чимина в занимательный разговор о новых веяниях моды на химзавивку волос среди представителей мужского пола, Чонгук с Хосоком покидают крытую террасу и выходят на балкон покурить. Хосок достаёт из внутреннего кармана пиджака кожаный футляр для сигар и, вынув из неё одну самокрутку, протягивает ту Чонгуку. Чон несколько секунд рассматривает папиросу, то и дело вертя её между пальцем, а потом скептически вскидывает бровь и задаёт вопрос: — Это что, косяк? Серьёзно? — и по тому, как моментально меняется выражение лица старшего, понимает, что ответ будет однозначно положительным. Хосок заговорщически пожимает плечами и сразу после прикуривает самокрутку с марихуаной своей зажигалкой с выгравированным на ней драконом. — Ты предлагаешь мне курить тонкие дамские сигареты с разноцветными бабочками на упаковке? — иронизирует Хосок, выдыхая густо пахнущий жжёной травой дым в сторону. — И вообще, ты знал, что при умеренном потреблении травки улучшается качество сна и повышается либидо, — Чонгук внимательно слушает доводы мужчины и на всё сказанное лишь кивает головой, ожидая заключительного акта этого монолога. — Только Тэхёну не говори об этом, — бинго. Чонгук деловито хмыкает, как всегда заранее зная, чем обычно заканчивается чужая самоуверенная бравада. Хосок сразу же начинает нервно вертеть головой по сторонам, выискивая своего бойфренда за матовыми стёклами террасы. Потому что если эта огненная бестия узнает о том, что Хосок балуется травкой, полетят головы. И первым в его списке будет явно не Чонгук. — Наши люди доложили, что после вчерашнего собрания Жак Бартолли не покидал остров, — говорит Хосок, и его голос вновь становится серьёзным, когда их разговор плавно перетекает на дела клана. — И где он сейчас? — Чонгук облокачивается спиной об деревянные перила балкона и вопросительно смотрит на старшего, который точно знает куда больше, чем уже рассказал. — Кихён с ребятами следят за ним с того момента, как он покинул особняк. Сразу после собрания он поехал в поместье Лорена Санторе, — замечательно, только этого им ещё не хватало. Видимо, сожжённые дотла виноградники не преподали этому скользкому гаду должный урок. — Блять, — шумно выдыхает Чонгук, выпуская густое облако наркотического дыма, и с особым усердием затягивается вновь, пытаясь прикинуть в голове примерные масштабы того дерьма, что ждёт их в будущем, если эти двое объединятся и соберут вокруг себя шайку из отпетых предателей, годами мечтающих раздербанить клан Карлотти по кускам. — Я постараюсь в течение двух месяцев разобраться со всеми делами в Китае, а потом сразу вернусь на Корсику, чтобы приступить к обязанностям главы и начать разделение бизнеса, как мы и планировали, — Хосок кладёт руку на плечо Чонгука и тяжело вздыхает: — Первое время будет непросто. Некоторые партнёры могут не поддержать нас и уйти из клана так же, как это сделал Бартолли. Хотя я уверен, что многие останутся верны клану до конца. Поэтому, Чонгук, — его пальцы крепче сжимают плечо мужчины, — не волнуйся об этом и просто живи счастливо вместе с Чимином. Ты правда заслуживаешь этого, — Хосок тушит тлеющий косяк об стеклянную пепельницу и заходит обратно на террасу. Им с Тэхёном уже давно пора вылетать обратно в Гонконг.

🗝

Следующим утром Чонгук находит Чимина на балконе особняка с чашкой ароматного кофе. Модель в тонком домашнем халате стоит оперевшись на деревянные перила и внимательно наблюдает за тем, как мимо их особняка в море проплывает огромный круизный лайнер, по всей видимости направляющийся в городской порт. Мужчина подходит к Паку со спины и медленно скользит прохладными ладонями вдоль талии, пока не обхватывает ту в кольцо. — Тебе не холодно стоять здесь? — интересуется Чон, ощущая как промозглый ноябрьский ветер задувает под кромку чужого халата и холодит неприкрытые участки кожи модели. — Вроде, нет. Но с тобой стало гораздо теплее, — кокетливо отвечает тому Пак и тут же жмётся ближе к Чонгуку, чьи ладони по привычке уплывают с талии на ягодицы парня. — Хочешь недолго прогуляться вдоль берега? — вдруг предлагает Чонгук, на что Чимин сразу же кивает, устав целыми днями сидеть в особняке без дела, и, поцеловав мужчину в щёку, уходит обратно в дом, чтобы привести себя в порядок и переодеться. Спустя ещё полчаса, за которые Чонгук успевает обсудить с Натали несколько рабочих вопросов в своём кабинете, они покидают особняк и по витиеватой тропе спускаются вниз, прямиком к пляжу. Море тихо дышит на берегу, перекатываясь тяжёлыми волнами об прибрежные камни, а вдалеке доносится крик чаек, всполошенных проплывающей мимо них моторной лодкой, что принадлежит местным рыбакам. Чонгук идёт чуть впереди, не отпуская руки Чимина, который всё норовит выскользнуть из крепкой хватки мужчины и начать носиться вокруг него по песку. Чон, глядя на свою непоседливую модель, лишь усмехается и послушно выпускает его ладонь из своей. Секунда — и вырвавшийся на свободу Пак уже со всех ног бежит через весь пляж поближе к воде. Ветер сносит солёные брызги ему в лицо, треплет волосы и шепчет что-то неразборчивое на языке прибоя. Чонгук присаживается на одиноко поваленное бревно и мысленно переносится в тот день, когда он впервые привёз Чимина на Корсику. Тогда он так же, как и сейчас, носился по всему пляжу босиком и наматывал круги вокруг мужчины, радостно загребая песок ногами. Тот, напротив, замечает сидящего вдалеке Чона и машет ему рукой, всячески зазывая присоединиться к нему на берегу. — Ну же, Чонгук! — кричит Чимин что есть силы, — я обещаю, что не буду брызгаться! Мужчина вновь улыбается, но обещаниям своей модели беспрекословно доверяет, отчего поднимается с бревна и подходит к парню, что несмотря на далеко не первые числа осени на календаре, спокойно стоит по самые щиколотки в воде и перепрыгивает мелкие волны. — Ma souris, — ласково зовёт его Чонгук, — иди ко мне. Чимин послушно выходит на берег и сразу же попадает в крепкие объятья мужчины, что поднимает его над землей, водружая мокрые ступни парня на кожаные носки собственных туфель. Всё же, если долго стоять на холодном и влажном песке, запросто можно заболеть. Пак всем телом жмётся к Чонгуку, греется в его руках и прячет продрогшие ладони в карманах его длинного пальто, где пальцами нащупывает пачку сигарет, зажигалку и ключи от припаркованной в гараже особняка машины. Носом модель зарывается в ворот чужой рубашки и проводит его заледеневшим кончиком вдоль шеи мужчины, отчего тот неосознанно дёргается, но от Чимина не отстраняется, позволяя и дальше себя касаться. Юноша льнёт ближе к Чону, чуть шатаясь из стороны в сторону, чтобы удержать хрупкое равновесие, и оставляет несколько поцелуев на чужом сосредоточенном лице, что сейчас с нежностью рассматривает его, влюблённое и до боли счастливое. За весь тот год, что они вместе, много чего изменилось: Чимин расторг модельный контракт с агентством директора Бана и переехал жить в Париж, пообещав матери и брату наведываться к ним хотя бы пару раз в год; Чонгук с головой погряз в работе, больше уделяя внимание делам модного дома, нежели поставкам наркотиков и оружия, которые он благополучно скидывал на Хосока, что вдруг с завидной регулярностью стал ошиваться во французской столице вместе с Тэхёном. А ещё Чонгук наконец-то оттаял. Он стал чаще появляться на модельных показах Al Dante — хоть и продолжал в глубине души их ненавидеть — но делал это исключительно ради Чимина и только тогда, когда его сногсшибательный бойфренд лично выходил на подиум, а не курировал шоу из-за кулис. Иногда, конечно, случалось так, что Чон, не справившись с очередным приступом социофобии, просто уволакивал Пака перед самим показом в их пресловутую гардеробную и целовал до сбитого дыхания и нехватки воздуха у обоих, а потом, игнорируя все возмущения со стороны модели, нагло портил тому макияж и причёску, вдалбливая податливое тело парня в мягкую софу. Ещё Хосок как-то сказал, что Чонгук будто бы добрее стал, что ли. По утрам вон улыбается, когда Чимин завтракает вафлями, удобно устроившись у него на коленях; мужчинам, что смотрят на Чимина дольше положенных трёх секунд, ноги переломать не грозиться, хоть это вовсе не значит, что у него не возникает такого желания; да и в принципе, ходит себе по уши влюблённый в Чимина и даже не пытается этого скрывать. Иногда ловит себя на том, что просто стоит и смотрит, как Чимин что-то рассказывает Тэхёну, бурно размахивая руками, или как хмурит брови, читая очередной контракт, или как, зевая от усталости, прижимается к его плечу, будто это для него самое удобное место на земле. И каждый раз в груди у Чонгука поднимается такое тихое и неутолимо трепетное чувство, от которого он бы прежде сбежал, как от пожара. Но теперь — нет. Теперь Чонгук только крепче прижимает Чимина к себе и думает, что если это и есть его счастье, то оно стоит гораздо дороже, чем все обещанные ему миры, в которых, увы, нет места для настоящей любви. Сейчас же он позволяет себе любить. Позволяет Паку тепло вздыхать ему в шею, переплетать пальцы и не отпускать, даже когда ветер с моря уже стягивает их кожу прохладой. А когда тот поворачивает голову и касается его подбородка кончиком носа, улыбается так тихо, будто только для него, — Чонгук чувствует, как внутри что-то неизменно, упрямо продолжает таять. — Хочешь поедем в круиз на медовый месяц? — спрашивает у модели Чон, вспомнив о том, с каким немым восхищением Чимин сегодня утром наблюдал за уплывающим вдаль судном с балкона их особняка. Пак, хоть и удивлённый столь внезапным предложением, уже хочет было без всяких раздумий на него согласиться, когда смысл сказанного наконец-то доходит до него в полной мере, отчего он замирает в руках мужчины, так и не проронив ни слова из уст. Ему же только что не послышалось, правда? Чонгук предлагает ему отправиться в путешествие. Круиз. Да, эту часть Чимин понял прекрасно. А вот что было после этого? Медовый месяц? А вот на этой фразе мозг парня зависает — и следом выдаёт ошибку. Разве в путешествие на медовый месяц не едут после свадьбы? После официальной, законной, существующей в реальности свадьбы. Тогда почему Чонгук... почему он сказал именно так? Чимин медленно поднимает на мужчину глаза, в которых одновременно плещется паника, растерянность и что-то почти невыносимо нежное: — Подожди… — его голос предательски дрожит. — В каком смысле… медовый месяц? Чонгук сначала даже не понимает, отчего Чимин так напрягся. Он по инерции продолжает гладить талию парня, всё ещё крепко прижимая того к своей груди, пока в его голове с бешеной скоростью проносятся сотни вариантов ответов на заданный моделью вопрос. А существует ли вообще среди них хоть один правильный? Однозначно. Он мелькает в ярких огнях Эйфелевой башни и прячется на полотнах в Лувре, нежится на хрупких бутонах кремовых пионов и среди тёплого песка на берегу Корсики, порой появляется в пустующих комнатах особняка и в переполненных людьми холлах модного дома. Он живёт в каждом месте, где есть Чимин. В его искренних улыбках, каждую из которых Чонгук считает своим бесценным подарком; в его ласковых руках, где в приглушённых лучах закатного солнца на пальце поблёскивает фамильная печатка семьи Карлотти, и в нежных и трепетных касаниях, что они дарят мужчине. Чон подцепляет подбородок модели свободной рукой, заставляя его посмотреть прямо ему в глаза. На их дне по прежнему плещется тихая паника вперемешку с той удушающей нежностью, с которой Пак хватался руками за мужчину, что вжимал его тело в своё. — Ma souris, ты станешь моим мужем? — шепчет Чонгук в губы своей модели и протягивает ему на ладони чёрную бархатную коробку, внутри которой на шёлковой подушке лежит широкое обручальное кольцо из белого золота с крупным багровым рубином посередине. И Чимин чувствует, как что-то тёплое и пугающе большое разливается в его груди, так стремительно затапливая лёгкие, что ему на секунду кажется, будто он просто не может дышать. Его взгляд бешено скачет от серьёзного лица Чонгука к коробке с кольцом в его руке, всё ещё не веря в то, что сейчас происходит. На миг становится совсем тихо. Только море перемешивает волны с песком. Чонгук мягко касается ладонью линии челюсти парня, большим пальцем оглаживая нежную кожу щеки модели, что так и застыл обречённым на неизбежное в объятьях мужчины. — Чонгук... — голос Пака предательски дрожит. — Это... ты это сейчас... — Чимин кажется задыхается, а его сердце бьётся так сильно, что он просто не в силах вымолвить и слова. Губы модели слегка приоткрываются, но с них так и не слетает заветного ответа. И только когда Чонгук чуть крепче сжимает его талию, Пак находит в себе силы, чтобы произнести тихое, но уверенное: — Да. — глаза в глаза. — Я хочу быть твоим мужем, Чонгук. Чимин не сразу понимает, что снова дышит. Воздух возвращается в лёгкие рывком — от него кружится голова и совсем немного подкашиваются ноги, но модель всё ещё крепко прижимается к мужчине, так что совсем не обращает на это внимание. Модель смотрит на Чонгука — и видит в его глазах такую чистую и трепетную искренность, от которой его сердце окончательно крошится, а в трещинах бьющегося органа тут же вырастают хрупкие цветы. И лишь когда Чонгук достаёт обручальное кольцо и одевает его на безымянный палец Чимина, тот окончательно осознаёт, что всё это действительно происходит сейчас с ним. — Ma souris, — вновь шепчет в губы модели Чон, следом мягко накрывая их своими — не требовательно, не жадно, как бывает, а робко и бережно. Почти недоверчиво. Море снова оживает, волны перекатываются по песку, а где-то над ними проносится лёгкий ветер. А Чонгук медленно отстраняется и просто притягивает Чимина ближе и прижимает к себе лбом, желая запомнить этот момент навсегда.

Chaque jour je t’aime plus qu`hier mais moins que demain.