О чем плачут ивы

Они медленно поднимались. Мэй изредка запрокидывала голову — светлела улыбкой, что солнце второе. Тогда шаги ее смирялись, взгляд чуть мутнел, и она делалась хмельной. Кадзу молчал, не оборачивался — лишь замедлялся. Ловил шорохи ее подола, ускорялся, стоило взору ее прояснеть. Будто видел лицо. Будто знал всю, без остатка. Увидев в ином такую проницательность, могла бы проникнуться страхом. Как не бежать того, кто уличит во всякой мысли, желании?.. Покрыться бы мехом тогда, став на лапы, броситься вдаль. Под луной скрыться за валуном широким, слиться со тьмой. Вечной, не имеющей возраста. Бежать же Кадзу... Что тени своей. Рядом извечно. Повстречались давно. Пленник с беглянкой?.. Нет, того прежде: ни ножа хладного, ни веера, что птицей плывет над головой. Сын рыбака и дочь кузнеца?.. Нет, тому раньше: ни сетей тонких у берега, ни мехов. Кто же?.. Она видела: сны о тепле из рук родных; нежность, какой не знала. Слово далекое, светом полное, что на устах у прочих. Слово спасения, пристанища неведанного. Мама. Ветви нагие на ветру. Вой и слезы. Ива — ни мертва, ни жива. Объятий лишенная. Изломом коры тронутая. Плач глубокий, золой оседающий. Скорбь, какой не выскажешь. Он видел: кровь пряная, пламя, что лижет траву. Небо, окутанное дымом, жгучие слезы. Крик, застрявший в груди — теснится и жжется, стенает и рвется, но сомкнут в груди. Минки плывут от жара, что кусает глаза. Птицы взмывают, покрытые пеплом. Гарь оседает в легких, рыба бьется о лодку — брюхом кверху. Уносит течение вдаль, но не унесет. Они там, они здесь — усохнут ли воды, сгниет ли дерево. Кто они теперь?.. Жестоко осмеянные, покинутые на землях голых. Сироты в объятьях смерти — безмолвной, заглянувшей в лицо, глядевшей в упор неотрывно, мучительно, долго. Так долго, что казалось, стиснет до хруста, кистью подхватит и швырнет с утеса. В шумные, ревущие воды, где ни жизни, ни гибели — тьма вечная. Но обошла — стремительно, как и возникла. Смеялась в лицо, в душу влезала, но обошла. Их настигло одно горе — хлыст в руках судьбы. Дыхание ее, что лед, взгляд, что удавка — обжигает касанием. Сплелись их тропы в самом сердце пути. Давно, так давно. Не распутать теперь, не обрезать — узлами связаны, навеки спутаны. Бежать ли, остаться, сомкнуть ли веки, расстаться — жестокая смерть против стоит. Заберет ли кого, не знать им. Но память твердит: коль заберет, то двоих.