О чем плачут ивы

Ворох волн — одна на другой. Накрывает иную, поглощает во тьме. Мэй кажется, море широкое — мир, где волны, что души. Большая вбирает меньшую. Таков порядок. Он приходит — за спиной лишь плеск. Горечь листьев осенних. — Печальная, — не голос, но ветер стылый. Ведь где взяться большей, не найдись меньшая?.. Поворот головы, взгляд чрез плечо. Солнце в рассвете выплыло из-за гор. Волосы лицо обрамляют. В руках — мех теплый. Кутает, шелком становится. Греет. Не море, но озеро у дома, что на краю деревни. Оборачивается. Он рядом. Небо красками полыхает — кровь с водой смешали. Вдруг влага на щеке. Голову поднимает: тучи сплелись воедино. Нитями связаны крепко, разлуки не знают. Поглощают одна другую. Она ищет слова и не находит. Останься она — было бы иначе? Нашли бы погибель невинные от меча хладного?.. — Не терзайся, — выдохом. От голода свирепого? Должна быть там, не здесь. Среди залов безбрежных, стен, небо подпирающих. Чувствует взгляд на себе, свой не отводит. В плену лучей утренних. Он забирает ладонь узкую. Сжимает поцелуем сухим. И сожалений невысказанных, но стелящихся — у ног, предплечий, макушки самой. Скользит губами по коже, шепчет немо, не размыкая уста. Но более всего — у сердца. Срываются капли: мелкие, чуть крупнее. Бьют по кронам, рябь волнуют. Незримо, едва. Листья темнеют, что тина, пыль омывают. Песнь летняя, небесная полна ласки. Мэй вслушивается, вглядывается; так, точно прежде слепа была. В теле свежеет — будто дождь внутри накрапывает, подмывает что-то прочное. Смутное ощущение саднит. Удавка на шее спирает, не сделаешь и вдоха!.. Увязнешь, а после... Слезы. Угли на снегу раскаленные, жаром терзаемые. Темень век, клеть стальная. Не показать, прервать поток, ибо бушует, воды черные обнажает. Заглянешь в глубину и потонешь, дна самого коснешься. Ил распахнет объятья — ложись у прохлады — и сомкнется со скрежетом. Оковы на себя воздела. Ступай на помост, влачи тяжесть с лязгом за собой. Сталь блеснет во тьме, взгляды блеклые соберет. Врагов ли? Бывших ли приятелей?.. Он делает шаг к ней. Может, тех, кого могла спасти, но не спасла? Поднимает подбородок пальцами. За тобой уже протянулся след кровавый... Поворачивает к себе нежно. И в этом полностью твоя вина, Мэй. Льнет губами к губам, греет щеку касанием. Взгляни правде в лицо: ты сделала недостаточно. Молчит так, как всегда — заглядывая в самое нутро. Сбежала, а нужно было подойти. Он знает. Напала, а нужно было выжидать. Что?.. Самозванка. Думала, спасешь невинных? Знает все: ее слабость, ее милосердие. Штурмом взяла столицу, обосновалась во дворце... Ее отчаяние, ее силу. И сбежала затерявшись. Ее волю, ее глупость. На что ты способна?.. Хвост второй отрастила... Ее ненависть, ее силу. Навеки оставшись хромой. Ее любовь. — Мэй, — обдавая дыханием горячим. Ладони уложил за ворот. Как одной ночью зимней, когда небо ложилось на плечи, звезды, пьянея, кружились над головой. Взгляд глаз колких возвращал к себе. Теплу и шелесту дождя. Когда сказала, что ей есть дело до его души. Ветру легкому. Когда сказал, что поможет отыскать привратника. Жару солнца, лижущего висок. Согласись дзенин или нет, пошел бы с ней — куда извилистая тропа не завела бы. Пали оковы, опустилась сталь. Брошенные оземь, точно кожа иссохшая. Она улыбнулась, чувствуя кончики пальцев на веках влажных. Слыша пение птиц, что запуталось в кронах.