О чем плачут ивы

Тень его дрогнула, впилась в самую ночь — из туч на луне покрывало. Ровен шаг и дыхания ритм — не человека ходьба, но — стихии скольжение. Она сказала однажды: смотрю, говоришь; губ шевеление, а после — сомкнул. Человек. Не смотрю же, веки прикрою — ветром осенним становишься, не слова, но листья разносишь по голой земле. А после — тихнешь. Природы омертвление. С водой ведер разлив, обернулся в пар, а после — в одежды блеклые. Металл хладный в складках путан, он — в мыслях своих. Так и вышел затемно. Дзенину ни слова — лоб морщить будет, но оставит как есть. Руки тонкой послание, бумагой переданное. Сухо, как учил зимы назад: место, и только. Жаль; умей, попросил бы: хоть строкой больше. Бывает, месяцев плаванье по небосводу, кровью одной умыванье иной, а молчание не прервется. Тогда пóтом озноб, да не от лета прощания. Жива ли?.. Но в узде весь — и оттого надежно, что сам держит. Ожидает покорно вести, как приговора, что избежал волею руки ее. Всегда жива, свободна. По тропам Нойре ступает шагом ровным, твердым. Он знает, как умеет: осанки чары, обуви высокой порхание. Ночи грация, да не грация одна: ловкостью берет врагов своих, лисьими уловками. Шепот височный: стелись по траве жухлой. От тревог в забытьи избавление, очей смыкание нужно. Но себе возражает: в руках чужих судьба ее — какова? И ответ поворотом: горька. Оков ли вес, тканей ли плен — все одно. Путь, в коем ступни вязнут, не шелком устлан. Чай полынью, звезды пеплом. Память на устах носит до конца. Он знает. Сон, что хлеб, делит надвое: ломоть — ей, что спит в прохладе изголовья, другой — тем воинам, чей меч покой обрел во плоти материнской. Постели плаванье в воде, уносит вдаль кора древесная, но жизнь — у берега, где стон и пляска стали. Весна самураева. Яростью, пылом его до края доведенная. Смерть убийц настигла, и клокот юности унят. Но память тверда. Меж крон ведет. Письмо свежо у груди, по коже потоком; бремя сердечное — тяжеле гор — снимает. Клювом узким слова, будто семени, падение: навстречу. Голосом птичьим ведом, пока песен иных тишина. Моря травяного отлив — и обнажилось корней сплетение в кружево. Нитью ступни-иглы вдеть в самую тонкость, стежки свежие оставить, горькость клена примяв. С дюжину ли у подножия горы. Из мрака ночи в синеву. Стройность древесная углем обернулась, а после — локвы сок впитала. Брови к переносице: взмах крыла и крик вороний. Отчего зовет? На что вновь нужен?.. Сколь велика ни была бы опасность, черты лишней не оставит. Вверяет послание, себя. Верит ему, руки умывшему в крови, когда девочкой бегала. Ему ли? Не судьбе ли?.. Коль пришел час, так страшиться нечего. Тот, кого смерть обошла, кому в лицо глядела, с кем дыхание мешала — тому ли бежать новой встречи? Она — смела, она — отчаянна; ни скорбь, ни лишения не погубили. И когда ветвей колыбель за плечами, взор лучистый в темя, минок поле и серость пустырей унесены да позабыты, волной, что одеялом шерстяным, усталость накрыла. Мышцы, точно у пресмыкающегося — к земле никнут. Поклоном у пыли дорог со сном свидание. Вне ропота, волнений век смыкание. Теперь — лишь человек. Отринутое — подле тела, то есть и долг, и ноша ума. Взятое — тканей глубже, кожи, костей яснее, то есть и дух, и все, что унес бы. Место без имени, порог без следа. Он, чья ладонь провела за черту тех, кого не считал, беспечен. Она вопрошала однажды: вижу, мужаешься; яда глоток, горло, раной распахнутое. Крадущийся, конец принимаешь как есть. Откуда в тебе?.. И мигом кос плетение обнажила: прости, в душу твою... Но нити слов обрыв словом иным: соль и песок. Морщинка на лбу. Нежная, время нужно иное. Не здесь, не сейчас — когда так. Внутри себе же: как?.. Сходу, криво. Потом. Легкость по телу до точек крайних. Пальцев расслабление, отдача на волю чужую. Опрометчиво. Стоило заросли какие найти, не на дороге ведь глухой. Нынче тела этого он — не хозяин. Так, смотритель. Увлекся думами о ней, поддался жару чувств, вообразил, будто пределы свои без вреда пересечет. Напротив. Правила те же, что в ремесле его: терпение выше скорости, расчетливость надежнее силы. Образы призрачнее, осязания уход неторопливый. Ветра сумерек под воротом студены, лаской крепкой по змее. Сомкнулась хватка, но мелькнул хвост — и пусто. Там, за завесой — трав аромат в воздухе. Тяжесть голову кружит, пустырник окуривают. Глаза, распахнутые во влаге, слепы: дыма густоты укус. В ладони чашу нажимом кладут. Пей. Губ касание к теплу: пойло маслянистое, терпкостью на язык. Вспомнить бы, чем болен. Ответом — жжение, и льда укол, и безмолвие. Подъем, тошнота, резко. Голос выше силуэтом подан. Давление на плечи: не дергайся. Воротит: или бой, или соль красная. Что?.. Тон низкий, приказом звучит. Все кончено, говорит. Усмешкой к стене: нет. Начато только. Простыней шелест под ним. Грубые, да чистые. Влагу с ресниц смахнул — горечь позабыта, но дым... Он клянет и клянется: скоро. Из чьих рук бы вино ни пили, им подаренный глоток последним будет. Сколько весен им уготовано — столько возьмет. Такова расплата. ...Трепетом вихря с глади твердой. Утра выдох — девичья робость: небо бумагой укрыли — тонко, бело. Проблеск воспоминания: вчера реку искал, воды запас исчерпан. Шаг, и еще, пока в рощу нога не ступила. Дубов младых звучание песни. Листьев на ветру колыхание. Тут же умер шум, за ним — движение. Кожей своей смотрит, вслушивается. Дождь будет. И тут же влага целует плечо, в спутанных нитях волос оседает. Красот в зеркале опрокидывание — рябью. Берег мшалый вглубь ведет. Встреча, настила неверностью уготованная. Он в отражение глядит за вдох до слияния. Глядит и замечает: луны белизна высокая. Ресниц порхание на полотне. В воду вошел, точно в лед. Укус стальной костей глубже. Напиться хотел, теперь — хлещи, да аккуратней. От дна толчок — к берегу утопленник прибитый. Одежды темные в объятия пустились, он — к земле. Взгляд за спину. Ночь. Ногтей полукруг о камни. На дорожку пустую, что рыба. Бьется, встает. Зрение верное шепотом: сад роскошный. Постройки чуть поодаль с крышами, по-южному изогнутыми. Ни души. Пруд, только что взолнованный, под надзором врат. Интересно. Беззвучие поступи мешается с капель падением. Сменить ткани бы. Цикад окружение со стороны всякой — и больше ничего. Екай какой занес в Нараку... Ирисы. Небо — горит, в нем же — мысль тлеет: черту незримую, может, не переступил, но... Лисица. С края другого идет, взора не сводит. Канатоходцем меж цветов крадется. Он, сквозь месяцы разлуки хмельной, к земле спадает. Ладонью к седине — вне надежды, слепо. Она носом влажным ткнулась. Открыто. Хвостом повела за собой. Теперь по канату ступает — он. Во власти ее оборвать дорогу. Молчание оберегает, что сокровище, пеплом одетая. Тревожно. На террасе фонарей один за другим засыпание. Условились в месте ином повстречаться, неведьма. Оборотом плавным: слышу. Все равно догадку ведет. Гостей во дворце нынче так привечают: помыть и только после?.. Рык сдавлен у ног. Ну, будет тебе... Я же не вслух. Ушей шевеление: охраны посты огибает. Загадочная. К знати привела, показывать не хочет. Солнце посадила, сад чуть плодами не покрывается. Тканей края высохли быстро. Волшебно как. Когда выучилась только?.. А что же Такао? Колдун иного рода понадобился. Иллюзии, значит. Не мало ли хвостов — для такой? Верно, старания чужие. Срок короткий требуется ради перемен — от майко к гейше, от беглянки... Хвост замер. Он — следом. Пришли. За седзи полотном свет пылает. Мордой вверх прищур. Ясен знак, пушистая. Дверь толкает, шорох тишину рассеивает. Мотыльками к жару поддались, от мира внешнего отрезанные. Фонарь на столе низком словно в спешке оставлен. Чайник полон, от носика дым пряжей вьется. Не болезни, но тьмы отпугивание. Им ли ведом страх? Напев рукавных струн. К ней ближе — бесцельно. Лицо белесое, светилу подобное. Губ отпечаток кровавый. — Мэй, — ветру вторя. — Кадзу, — заревом очей. Другая стала. Шелка облаком пышным вкруг. Не то. Легок взгляд, вдумчивость тише — оттого слова немые ловит. Жестом к подушкам приглашение. Какого дня веер птицей держала? Волен танец — до чего хорош!.. Поклоном благодарность за прибыте спешное. Возражения смешок: без помощи не обошелся... Строгая, рта уголки на месте. Кипяток по чашам — пыльца в сердцевину. Нужен был сей же час. Коль так, почему в письме не сказала?.. Дыхание глубоко; дух перевела, точно от бега. Опасно здесь. Вижу. И о том, что нужен скоро, никто не знает. Тем любопытнее, чем дальше. Но ждут его. К делу ближе. Охота на лис не людьми ведется. Безмолвно глаза в глаза — со значением. Екаи. Да. Без колдунов, выходит. И что же ты делаешь тут?.. Дрожь бровей, челюстей смыкание. С ронином тропу делила. Глоток полынью на языке. Воду мутит. Прямее, Мэй. Огонь за льда стеной — образ кружится, неуемный. В ней сокрыт. Ровно: всех путей сплетение здесь. Эхом: здесь?.. Именно. Беседа долгая, но знай: ответ всему — столица. Господин человека, коему служил Масамунэ, — отсюда. И воины беспощадные на трактах империи — отсюда. И узор на руку мою печатью лег на земле этой. Фарфора стон, в виске стрела. Я пленницей здесь. У покоев моих охрана денно и нощно. Ронин помог, но долго тут быть не могу. Ожидать того, о чем прошу, — верх бесстыдства, но я одна, Кадзу. Пожалуйста, выберись, как привела, пошли Такао весть. В час назначенный войди гостем. Украшений блеск на темени. Судьбы причуда — испытания на долю ее посылать, в шелка облачая. От хрупкости знакомой — стан, и тот старости не встретит. Среди вереницы слов обронил: о чем писать? Заговорщицей шепнула — так, чтобы только ему. Точно во мраке комнаты врага присутствие. Главное — сказано, и медлить более — ошибка. К выходу шел, взглядом ее провожаемый. Слышно едва: себя береги. Усмешкой к улице: себе не принадлежу. На второе сердца биение дверь отворил. Из укрытия — тенью. И тень дрогнула, впиваясь в самую ночь.