the allegaytions

Вопреки бытующему мнению, Сон Ханбин никогда раньше ни с кем не встречался. И даже не в том смысле, как некоторые говорят, что «не встречались», имея ввиду, что просто не делали этого официально, но были вовлечены в романтические ситуации. В это трудно поверить всем, кроме него. Потому что рост Сон Ханбина составляет сто восемьдесят сантиметров, а женщины средних лет, которые посещают кафе его мамы, никогда не упускают случая упомянуть в разговоре с ним своих очень хороших дочерей, подмигнув и подтолкнув его локтем. Молодые посетители немедленно прощают ему любую ошибку, которую он совершает, и сердитое выражение их лиц сменяется шоком, как только он выходит из-за прилавка. Далеко ходить не надо — однажды ему сошло с рук подать клиенту еще замороженные тосты инджольми, приправленные ледяными хлопьями и пищевой пленкой сверху. Девушка просто попыталась запихнуть этот тост в рот, несмотря на шокированные протесты Ханбина, приговаривая ему: «Очень вкусно. Правда. Спасибо Вам.» Как периодически и со скептицизмом говорят его друзья: «Он вполне симпатичный». Ладно, возможно, они говорят не так. Возможно, они говорят, что он «потрясающе красив». Настоящий мальчик-цветочек. Так что же мешает Сон Ханбину завести личную жизнь? Плохой характер? Напротив. Характер Ханбина получает восторженные отзывы от всех, кто его окружает. Каждый раз он реагирует на эти похвалы робкими благодарностями и скромными кивками. Но правда, он, должно быть, самый добрый человек на Земле. Даже у самых дальних его знакомых всегда было что сказать о нем — например, у той женщины, которая стала свидетельницей того, как он спас брошенную собаку с горы, или у того парня из средней школы, который поблагодарил его за то, что он дал отпор хулиганам, которые его дразнили. — Приятный, красивый, с хорошей фигурой и ухоженный, — с шутливым отвращением отметил один из его друзей. — Тот факт, что у тебя нет ни одного недостатка… Ты, должно быть, психопат. Ты точно реальный? Ханбин просто смеется вместе с ним, закидывая руку ему на плечо и обещая угостить обедом. Его друзья-танцоры и команда негодует из-за другого: — Ты мог бы встречаться с кем угодно, Бин, — часто говорили они. — Серьезно. Каждый раз, когда ты ведешь урок, кто-нибудь обязательно спрашивает у меня твой номер. Мне уже начинает надоедать. Ханбин снова просто смеется, громко и открыто, извиняясь за причиненное беспокойство. Асексуальность? Отсутствие интереса к романтике? Последнее в некотором смысле действительно применимо. Ханбин был настолько занят (читайте: сдержан и амбициозен), что у него никогда не возникало этого подросткового желания просто поцеловать кого-нибудь. А если оно и было, он всегда был слишком занят погоней за чем-то другим, чтобы действительно воплотить свое желание в реальность. Кто мог винить его, когда впереди ждала целая жизнь? У Ханбина было очень много друзей, на которых он уделял время. Добавление отношений ко всему этому просто не вписалось бы в его расписание, которое и так выглядело так, будто на него напал бешеный пейнтболист. Хотелось бы ему, чтобы в календаре Google было больше доступных цветов, чтобы он мог более правильно организовывать все свои встречи. Есть гораздо более достойные занятия, чем пытаться с кем-то флиртовать, думал он. Всегда было что-то, в чем можно было стать лучше, что-то большее, на чем можно было сосредоточиться. Он мог бы улучшить свой вокал вместо того, чтобы подвергать себя риску мононуклеоза. Его мечты определенно не стоили того, чтобы терять их из-за какой-то минуты соединения языков во рту. Но настоящая причина, по которой Сон Ханбин прожил семь тысяч девятьсот шестьдесят дней в одиночестве — это та, которую он не скрывает, но и не признает открыто. Сон Ханбин — гей. И на самом деле это не шокирует людей, которые хорошо его знают. За всю свою жизнь у него никогда не было ни капли интереса к девушкам и никогда не будет (очень жаль женщин в кафе его матери). Все, кому нужно знать, знают. В остальных случаях это никогда не всплывает, потому что несмотря на его прошлое, все предполагают, что он натурал, или же никогда не задают такой щекотливый вопрос, потому что Сон Ханбин одновременно: 1) пугающе мил в том смысле, что вам никогда не захочется узнать, какой он в гневе, и 2) удивительно хорош в умении избегать неловкие ситуации для такого искреннего человека. Что в некотором роде соответствует его целям. Не так-то просто стать всеобще любимым кей-поп айдолом, когда вокруг тебя витают такого рода слухи. Да и не сказать, что в Южной Корее было просто быть геем в любом случае. Так что это то, что работает для Ханбина, и он совершенно полностью смирился со своей жизнью, лишенной романтики. Но есть Boys Planet. Это шоу само по себе могло бы стать катастрофой для одинокого гея. Все эти ограничения, множество камер и девяносто семь привлекательных людей того же пола — как же легко все могло пойти наперекосяк. Однако Ханбин не просто какой-то гей. Он — вершина внутреннего спокойствия и сосредоточенности, и он овладел контролем над любыми половыми влечениями и желаниями. И есть Чжан Хао. Бордовые волосы с пробором, родинки на лице, обманчиво добрые и такие яркие глаза, готовые расплакаться в любой момент. Это не была любовь с первого взгляда — Сон Ханбин повидал немало симпатичных парней. Но ни один из них не мог сравниться с тем остроумным, кокетливым, пьянящим порывом, который Чжан Хао привнес в его жизнь, ознаменовав начало эры выхода из зоны комфорта. Итак, в то время как половина Интернета убеждена, что они встречаются, Ханбин изо всех сил старается доказать, что они как неправы, так и правы одновременно (на самом деле, это умный ход для их карьеры — один взгляд друг на друга, и они в тренде во всех социальных сетях). Вот как они испортили друг друга.

☆

Стоял теплый зимний день, когда траектория жизни Чжан Хао полностью поменялась из-за неловкого знакомства с кем-то, кто, как ему сказали, будет вторым центром сигнальной песни. Что ж, возможно, траектория его жизни уже изменилась, когда он получил all-star на прослушивании, или когда он сохранил этот рейтинг во второй раз. Чжан Хао сам изменил траекторию своей жизни. Хао не мог сдержать подпрыгивающей походки, когда входил в салон. На шаг ближе к своей мечте — дебюту — к тому, чтобы оставить свою отвратительную компанию позади на два года, если ему удастся попасть в финальную группу. Это было огромным шагом вперед — ОН был центром (не единственным конечно), думал он, позволяя себе поблажку в порыве радости от собственного достижения. Дверной колокольчик оповестил о его прибытии, пока он поправлял свою огромную стеганую куртку, его волосы были растрепаны от резкого ветра. Он поприветствовал сотрудников, представился, растягивая улыбку и кланяясь ниже, чем необходимо. Он хочет, чтобы его запомнили в хорошем свете, да и никогда не помешает быть по-настоящему добрым к другим. — Пожалуйста, позаботьтесь обо мне сегодня, — говорит Хао пятому сотруднику за день, когда видит парня в центре группы визажистов, чрезвычайно яркого и легко узнаваемого. Хао осторожно ставит на стол свой айс американо, который он купил, чтобы соответствовать корейцам в кафе (он все еще не совсем понимает привлекательность этого напитка — если бы ему хотелось чего-нибудь горького, он бы просто взял какой-нибудь чай). Он снова внимательно изучает парня. Хао опускает голову, протягивая парню руку. Парень хватает ее, его ладонь и пальцы чуть короче, чем у Хао. Холодный металл их колец щелкает при соприкосновении. «Уже держимся за руки», — шепчет безумный гейский голос внутри него, которого он посадил под клетку, как только стал трейни. — Приятно познакомиться, — говорит Ханбин с легким поклоном. — С сегодняшнего дня мы будем работать вместе, так что, надеюсь, мы сможем поладить? — последнее слово он произносит с ударением, как будто бы с неуверенностью. «О, мы еще как поладим», — говорит его внутренний демон. Хао отталкивает своего демона, чтобы сосредоточиться на симпатичном парне. — Я Сон Ханбин, стажер студии Glide, — он делает ударение на последнем слоге своего имени. Хао рассеянно задается вопросом, значит ли это что-нибудь. Хао уже знает, кто такой Сон Ханбин. Он помнит почти каждое прослушивание — вероятно, мог бы даже назвать, какие стажеры, принадлежащие к каким компаниям, исполняли какие песни. Это подвиг, учитывая, сколько их там было (и сколько его коллег-трейни Yuehua засыпали во время всех прослушиваний — Олли задремал в общей сложности семнадцать раз). Сказать, что Ханбин выделялся, было бы преуменьшением. Обладая стабильным вокалом, впечатляющим внешним видом и непревзойденно хорошо танцуя, он был звездой среди множества людей с плохим контролем дыхания, срывающимися голосами и невпечатляющими движениями. — Я тоже рад знакомству, — говорит Хао и старается, чтобы слоги не слипались друг с другом. Он хорошо говорит по-корейски — не бегло, но хорошо. — Чжан Хао, верно? — подталкивает Ханбин. — Да, Чжан Хао, — говорит он. Небольшой прилив удовольствия от того, что его помнят, что его замечают, вызывает жар в его ушах. — Я трейни Yuehua. С нетерпением жду возможности поработать вместе. — Слова немного торопливые, немного банальные — но, тем не менее, это профессиональное приветствие. Именно, Хао — сексуальный профессионал своего дела. Он сохраняет видимость профессионализма, чтобы замаскировать своего внутреннего демона (гомосексуальность), и хладнокровно убирает руку. Изящным движением руки Хао снова берет свой кофе со льдом, в то время как стилист снимает с него огромный пуховик, а визажист начинает бить его по лицу с излишним энтузиазмом. «Не знал, что так много нужно подправить», — сухо думает он. У него великолепная кожа, благодаря его тщательному уходу за кожей. — Ты пьешь айс американо, — сияя, говорит Ханбин. — Я тоже его обожаю! Это не может быть просто совпадением — мне кажется, мы будем отличными друзьями. — Да, — говорит Хао с натянутым энтузиазмом. Он ничего не может поделать со своей реакцией — напиток просто ужасный. Но он выдавливает улыбку — действительно очаровательно, насколько Ханбин искренен. Как он ведет себя так, будто корейское население не знаменито тем, что использует айс американо в качестве замены H2O. Они сидят в тишине, в которой Хао делает вид, что ему комфортно, пока не выбегает менеджер, провожая их в фургон и говоря, что у них не так много времени — всего два дня, чтобы закончить съемки тизеров к сигнальной песне. Их поспешно запихивают в фургон, где им приходится тесниться из-за нехватки места. Они оказываются очень близко друг к другу на задних сиденьях. Хао старается не горбиться. Он накидывает на себя свою лучшую ауру селебрити, когда замечает, что Ханбин выглядит так, будто хочет снова что-то сказать. — Хэй, — говорит он. — Привет, — отвечает Хао. — Сколько тебе лет? — спрашивает Ханбин. Он с любопытством разглядывает Хао, не то чтобы оценивает, скорее просто... смотрит. — Попробуй угадать. Ханбин немедленно надувает губы. Выражение лица, которое не должно подходить парню с таким телосложением, по-странному ему подходит. Хао не знает, почему, но он догадывался, что тот отреагирует именно так. — Слишком легко обидеть кого-то таким образом. Я хочу начать наше общение как следует. Хао просто пожимает плечами в ответ: — Меня не так-то легко разозлить. Угадай. — Ну, мне двадцать один год. Ты... старше меня? — он спрашивает осторожно, использую формальную речь. — Нет, это уже жульничество. Никаких вопросов, — досадно восклицает Хао. — Ах, ладно. Просто хотел узнать, должен ли я называть тебя хеном, вот и все. — Хитрый, — говорит Хао. — Узнаешь, когда отгадаешь. — Ты, — говорит Ханбин. Повисает долгая пауза, — родился в две тысячи пятом году? — ...Это... слишком далеко от правды. — Сумасшедший, безумный промах. — Я пытался быть честным... — бормочет Ханбин. Хао смеется: — Нет, мне двадцать два. Я действительно так молодо выгляжу? — он подпирает подбородок рукой. Ханбин заламывает руки. — Ну, да! Твое лицо... милое. — Вот это уже интересно. Хао заинтересовался. — Оно такое? Нежное? Хао приподнимает бровь: — Мы знакомы десят минут, и ты называешь меня милым? Лицо Ханбина приобретает поистине впечатляющий оттенок красного. Краснота тянется у него от ушей, затем распространяется по скулам и кончику носа в виде небольших розовых пятнышек. — Ну, да, но. Нет! Вообще-то, — возмущенно говорит Ханбин, скрещивая руки на груди. — Вообще-то, — повторяет Хао. — Я просто сделал себе комплимент. Через тебя. Хао приподнимает другую, не приподнятую бровь: — Оу? — Да. Мы вроде как похожи, верно? — говорит Ханбин. — Наш рост, наша внешность! Как будто нас нарисовал один и тот же художник. Хао приглядывается к молодому человеку повнимательнее. Все на его лице деликатное, за исключением носа и нелепо яркого блеска решимости в глазах. — На самом деле, — говорит он, — возможно, ты прав. — Я же говорю! — произносит Ханбин. — У нас много общего. Думаю, мы найдем еще больше схожестей, как только начнем по-настоящему общаться. — Вообще-то я хотел сказать, что ты тоже довольно милый, — поддразнивает Хао. Ханбин только ухмыляется: — Спасибо тебе, хен! Ханбина не так легко смутить, как думал Хао. Или может, он привык к комплиментам? Тем не менее, его реакция кажется искренней. Улыбка Ханбина, если это вообще возможно, стала еще шире. Она должна была бы сморщить его лицо, сделать его некрасивым или неприятным на вид, но она проявляется самым аккуратным образом, единственная заметная складка — маленькие ямочки на щеках, похожие на кошачьи усы. Ханбин наклоняется ближе к нему, нависая над средним сиденьем. Ремень безопасности впивается ему в плечо, но ему, похоже, все равно. — Расскажешь мне о себе побольше? — Он так близко, что Хао может разглядеть каждую ресничку. Он бы сказал, что смог бы сосчитать их, если бы их было не так много. Ни одному мужчине не нужно столько ресниц. Это ужасно мило. Интроверт в нем мертв, и он убил его ради этого парня в виде гигантского щенка. Хао чувствует, как улыбка неумолимо растягивается в уголках его губ.

☆

Поездка на машине кажется короче, чем следовало бы, когда рядом с ним находится взволнованный, экстравертный Ханбин. Он болтливый, но все в порядке, потому что они оба ладят. Ладно, это немного преуменьшение, просто Хао старается не завышать свои надежды. Да, может быть, они мгновенно поладили, но Хао не надеется получить от этого ничего, кроме услады для глаз. Существует слишком большой риск, начиная с их будущего и заканчивая очень высокой вероятностью того, что этот опрятный, улыбчивый «мальчик по соседству» окажется натуралом. Ханбин просит рассказать всю историю жизни Хао, и взамен так же излагает свою автобиографию в устной форме. Хао узнает о профессиональной танцевальной истории Ханбина — его годах практики вакинга и таттинга (ладно, может он и не натурал?) и даже о работе бэк-танцором у таких групп, как BTS и Wanna One. Годы, проведенные в разных компаниях, и то, что Ханбин сейчас учится в университете. Факультет кей-попа, что... интересно, мягко говоря. Но и сам Хао когда-то всерьез рассматривал изучение горных пород как карьерный путь, так кто он такой, чтобы судить? По крайней мере, специализироваться на кей-попе звучит интересно. И это имеет смысл, учитывая, насколько серьезно Ханбин относится ко всему, что связано с его будущей карьерой. — Ты всегда старался изо всех сил, Ханбин. Ты усердно трудился, — говорит он и правда имеет это ввиду. Слов почти недостаточно, но не похоже, что Хао может сказать что-то еще на данный момент. Его прошлое уже что-то значит благодаря поту, слезам и часам, которые Ханбин вложил в него. Это то, что привело его сюда. — От кого слышу? — Ханбин взмахивает запястьем, выводя Хао из задумчивости. — Это у тебя есть лицензия на преподавание и невероятная популярность, мистер Звезда провинции Фуцзянь, — хихикает он. — Я не могу поверить, что люди действительно прятались в кустах, чтобы сфотографировать тебя. — Эй, — он легонько тычет Ханбина в бок. — Ведение фуд блога было для меня очень серьезным занятием, и я не виноват, что людям это нравилось. Ты не можешь насмехаться надо мной за то, что я хорош во всем, что делаю. — О, я бы никогда не посмел. — Его глаза искрятся озорством. Хао только хмыкает в ответ, притворно надувая губы. — Ах, хен, позволь мне загладить свою вину перед тобой. — И как именно ты это сделаешь? — Ну, для начала, у меня есть подарок, — говорит Ханбин. — Мир? — Что? — Хао не уверен, правильно ли он его расслышал. Он еще не до конца привык к корейской культуре. Может быть, просто здесь все так устроено, в бреду думает он. Они превратились из незнакомцев в знакомых всего несколько минут назад. Как такое возможно? — Я должен был тебе что-то подарить? — Нет, нет! В этом нет ничего такого, просто я кое-что услышал о съемках и захотел тебе помочь. Просто считай это... предметом, который поможет тебе с твоей работой. Предмет, недоверчиво думает Хао. Ханбин... полный ботаник. Хуже всего то, что даже после этого Хао не потерял свой интерес к нему. — Я принимаю подарки только на сумму ста тысяч вон и выше, — шутит он, пытаясь избежать того, что кажется чрезмерной щедростью. Ханбин даже не смущен — честно говоря, в этом надо отдать ему должное. — Я думаю, что чувства, стоящие за моим подарком, стоят гораздо больше! — Он добавляет запоздалое: — Наверное. Что ж, если симпатичный мальчик настаивает на том, чтобы ему что-то подарить, он дареному коню в зубы не будет смотреть. — И как я могу отказаться? — Хао протягивает обе руки. — Я готов. — Подожди, подожди! Я просто пошутил. В этом нет ничего особенного, так что не строй больших надежд. Но я все еще думаю, что оно тебе поможет? Затем Ханбин снова делает тот прием, когда его улыбка превращается во что-то невероятно яркое. Прием, который Хао уже видел миллион раз за время этой поездки на машине, потому что он использует его постоянно, черт возьми. Это вредно для его сердца. — Закрой глаза, — говорит Ханбин, и Хао слушается. Небольшая текстура, похожая на ткань, скользит по его ладони, вместе с теплым прикосновением кожи к коже. — Хорошо, теперь открывай. Это стопка мягких зеленых грелок для рук, готовых к использованию. Хао вопросительно смотрит на собеседника. — Я слышал от продюсера, что вы снимаете на открытом воздухе, — говорит Ханбин, потирая затылок. — Я чувствовал себя неловко, потому что все мои сцены снимаются в здании, так что я буду в тепле, пока ты мерзнешь... Потом я проверил прогноз погоды и увидел, что сегодня пойдет снег, и почувствовал себя еще хуже. Вот я и подумал, что это может тебе понадобиться! Вот оно снова. Эта чертова ямочка. Возможно, это форма психологической войны, и Ханбин на самом деле пытается убить его, чтобы устранить конкурента и стать единственным центром Boys Planet. Хао чуть не впадает в истерику. «Ну ты даешь. Я думал, что именно мне придется завоевывать тебя. Почему ты делаешь эту работу за меня? Ты флиртуешь или ты просто настоящий ангел?» Его лицо, конечно, ничего из этого не выдает, кроме того, что кровь приливает к ушам с рекордной скоростью. — Ты всегда такой заботливый? — Хао сжимает в кулаке грелки. — Только с людьми, которых я хочу видеть рядом долгое-долгое время! — Это определенно психологическая война. Хао не может понять, теряет ли он годы своей жизни или приобретает их. Фургон подкатывает к остановке, и стафф кивает этим двоим: — Приехали. — Поняли! Спасибо, что довезли нас в целости и сохранности, — машинально произносит Ханбин, склоняя голову. Вероятно, это его миллионный поклон за день. Хао тоже наклоняет голову ниже. — Спасибо вам, — эхом отзывается он. Хао отважно пытается открыть дверцу машины, но безуспешно. Ханбин похлопывает его по плечу: — Давай я. Хао откидывается назад, собираясь возразить, но Ханбин уже тянется вперед, вес его твердой груди ложится на бедра Хао, пока он возится с замком. Хао остается очень, очень неподвижным. Его ноги теплые и твердые под грудной клеткой Ханбина. Он задается вопросом, знает ли Ханбин, что он чувствует ровный стук его сердца о свои колени. — Вот, — зовет он, отперев замок. — Он застрял. — Спасибо, — говорит Хао, полностью на автопилоте. — Не за что. Хао делает движение, чтобы расстегнуть ремень безопасности, в то время как Ханбин спешит выйти из машины, обегая припаркованный автомобиль, чтобы открыть дверцу для Хао. Хао просто смеется, выпрыгивая из фургона с любезной улыбкой. Они стоят возле машины, Хао потирает руки от холодного воздуха, когда слышит грубый оклик в нескольких метрах от себя. Ханбин вздрагивает от удивления. — Думаю, продюсер зовет меня. Хао кивает, как всегда в соглашении. — Удачи тебе на съемках, Хао-хен. Ах, прости! Могу я тебя так называть? Хао-хен? Вау. Хао действительно не может сделать и вздоха. Как он уже говорил: психологическая. Черт возьми. Война. — Если хочешь, — говорит он. Он надеется, что его уши не сгорят и не оторвутся от головы, чтобы затем упасть на землю. Ханбин машет Хао на прощание, отвешивая полупоклон продюсеру, и быстро заходит в здание, которое они арендовали для съемок тизера. Это довольно убогое место, которое некоторые назвали бы «брутальным», а некоторые — «жутким и заброшенным на вид». Возможно, ужасный холод был не таким уж плохим исходом. Затем он остается наедине со стаффом, пока они продвигаются к своему месту съемок. Предполагается, что они будут снимать в месте, которое, как он надеется, не является заброшенным лесом. На нем нет ничего, кроме университетской куртки и толстовки с капюшоном, которые не слишком защищают от холода. Хао встряхивает грелки, чувствуя, как маленькие пакетики становятся все горячее и горячее в его руках. Он аккуратно складывает каждый из них в свою куртку, оставляя следы своей подошвы на снегу. Он засовывает руки в карманы с грелками. Они кажутся теплыми. Его уши все еще горячие, что могло быть вызвано не только горячими мешочками. Съемки проходят гладко, если только не считать того, что Хао отморозил себе задницу. — Снято! — кричит продюсер в последний раз после того, как Хао продемонстрировал все свои лучшие задумчивые выражения лица, сыграл целый концерт Брамса, который даже не будет использован в качестве аудио, и пробежался (черт возьми — пробежался) несколько раз подряд. И все это при минусовых пяти градусах Цельсия. Может быть, ему следовало остаться учителем. Он обдумывает такую возможность в своей голове и немедленно отбрасывает ее. Осуждайте его, сколько хотите за этот момент слабости. Но он вернется к неустанной погоне за своими мечтами, когда будет находиться в нормальной температуре, при которой люди могут выжить, не теряя чувствительности конечностей, большое вам спасибо. У него все еще осталась одна грелка. Он отчаянно трясет ее по пути обратно к фургону, чувствуя, как ткань размягчается и нагревается у него на ладони. Это согревает его изнутри. Улыбка с ямочками на щеках. Пожелание удачи. Хао позволяет своим мыслям вернуться к первоначальному владельцу грелки. Он сжимает горячий мешочек в руке, чувствуя, как шарики движутся между пальцами, стараясь не думать о том, как ощущалась грудь Ханбина на его бедрах (теплая, но не такая горячая, как грелка, хотя от этой мысли температура его тела определенно повышалась). Ему с Ханбином не надо записывать никаких совместных сцен до записи озвучки позже вечером в студии. Это немного разочаровывает, но сейчас Хао не может заставить себя слишком сильно думать ни о чем, кроме пронизывающего холода на своих покрасневших кончиках ушей и о том, какие теплые у него руки по сравнению с этим.