Приударный фест

Анфисе не снятся сны. Она, в целом, не уверена, что спит. Не уверена, что бодрствует. Что живёт. У Анфисы нет прошлого. Она запретила себе помнить, что когда-то была счастлива. Запретила помнить того человека, которым была прежде. Она с мазохистским удовольствием, порой, представляла: «Та девочка была весёлой. Она была доброй. Она была взрывной. Она была праздником на улице каждого встречного-поперечного… Позёрка». Анфиса с трудом выбиралась из кокона, чтобы на минуту вспомнить об этой девочке, которой она, конечно, никогда не была, которую она придумала, вообразила, увидела в тумане эйфории. «Не было ничего, кроме этого, - Иногда думает она, - Всегда было только сегодня». Так проще. Так не мучает вина, так молчит совесть. Такой и была всегда она и её жизнь. Жизнь внутри пузыря, заполненного тяжёлой патокой эйфории с запахом Мишиного тела. Этот эликсир наполняет всё её существо, заполняет лёгкие, забивается в поры, проникает под кожу вместе с дозой. Она думает, что никогда не имела собственного запаха, всегда пахла только Мишей с тонкой ноткой гниения, которую чувствует самым краешком сознания. Она не знает какой сейчас день, месяц или год. Это не нужно знать, если всегда есть только сегодня. Она не помнит, когда говорила с мамой. Это тоже неважно, потому что внутри она пахнет Мишей, а этого достаточно. Она не просыпается даже – воскресает, внезапно почувствовав разом все кости в своём теле. Замирает, но, всё равно, слышит, как эти кости с запахом Миши трутся внутри неё друг о друга, крошатся в щепки, занозя мышцы. Она покорно всматривается внутрь, чтобы лично увидеть, как предаёт её собственное тело. А снаружи тела длинно стонет Миша, убирая руку с её плеч, прикрывая сгибом локтя глаза. Он тяжело дышит. Ему тоже не желалось проснуться. Миша пыхтит, пытается привести дыхание в порядок, но морщится, хватая себя за грудь. Будь он смелее – Анфиса знает – она бы услышала всхлип. Нет, конечно, Миша не из нежных. Миша – панк. Ну, Миша так думает. На самом деле, (и это Анфиса никогда никому не расскажет), он, блядь, нежнее первых капель росы в бутоне розы. Как выразить точнее Анфиса не знает. Да и эту пошлость, конечно, не она придумала, слышала где-то мельком, записалось само на осколок сознания с пометкой: "песня для девочек". - Фис, - Тянет Миша таким скрежещущим звуком, что впору звать настройщика, - Фиска. - Плохо, да? – Собрав собственную боль в кокон, спрашивает Анфиса. - Фис, пиздец, - Не меняя интонации бормочет Миша. Он сжимается на матрасе, согнув ноги в коленях и обхватив их руками. Стонет в её исхудалое тело: - Фиса, ищи, ищи, пожалуйста… Она оставляет поцелуй на его грязных волосах. Умудряется облизнуть губы, пока, шатаясь, добирается до ванны. Сейчас она смоет его вкус. Смоет его пот. Его запах. «Нехорошо, когда от стрипизёрши пахнет героиновым шиком», - С усмешкой думает она. Душ холодный. Когда они в последний раз платили коммуналку? Анфиса, наскоро умывшись, выбирается из ванной и плетётся к шкафу. Содержимое шкафа, конечно, изрядно прохудилось. Анфиса перебирает однообразные кофты и брюки, даже не пытаясь найти что-то эффектное. Чистое – вот её потолок сегодня. В шкафу больше нет аляпистых шуб, вычурных платьев и модных блуз – на немногих занятых вешалках болтаются безразмерные пуловеры и свитера. Кажется, большая часть из них даже не Мишина – его самозванных друзей. «Друзья, тоже мне, - Фыркает Анфиса, натягивая не первой свежести, зато приличную на вид кофту, - Хоть бы раз подогнали…» Кости, по-прежнему, трутся друг о друга и возвращают всю боль и, главное, звук прямо в голову Анфисе. По-прежнему тошнит. Весь организм, все органы, слившись в едином порыве, взывают: «Вмажемся! Вмажемся!». «Конечно, вмажемся, - Примирительно обещает организму Анфиса, - Но сначала Миша». Кое-как вымывшись, кое-как одевшись, она наливает воду из-под крана в грязный, но объёмный стакан, и приносит его в спальню. «Давай-давай, родной, попей, станет легче». Это, конечно, пиздёж. Ей же не стало легче. Её кости, похоже, разошлись вовсю, и больше не трутся друг о друга, они, блядь, танцуют танго, сплетясь всеми возможными сочленениями. Совсем вдруг она узнала, как устроено её тело. Она почувствовала его полностью. Каждую мышцу, каждый орган, каждую клетку. Потому что всё её тело горит, всё тело уговаривает сбежать, искать, искать, найти, только для себя, для себя самой, «Для нас, - Строго поправляет Анфиса, - Только для нас. Для меня и для Миши». Тело не слушается, оно продолжает истязать её, но Миша. Миша… Вот он, вот туточки. Она протягивает руку и проводит пальцами по спутанным волосам. Волосы потные, грязные, Миша лежит на этих грязных простынях уже не один месяц. Когда он мылся? Она не знает. Даже не уверена, что он способен добраться до туалета, пока её нет. Но он по-прежнему пахнет Мишей. Терпко, сладко, душно. Весь мир вбирает в себя его запах и щедро разносит его по свету. Напившись, Миша снова ложится плашмя, и скулит: «Фиса, ищи, пожалуйста, ищи». Она бы хотела сказать, что скоро вернётся, что найдёт, что принесёт, что ты подожди ещё чуть-чуть. Но тошнота накатывает волна за волной, и Анфиса не уверена, что может произвести хоть слово. Она целует Мишу куда-то в угол буйной брови и, подавив стон боли, встаёт с кровати. Проглотив накатившую рвоту, она наклоняется к уху Миши, чтобы заверить: «Скоро вернусь». Она, конечно, понимает, что он будет ждать. Понимает, что будет ждать не её. Да ей и самой нужна далеко не она сама. Неважно. Всё равно – он будет ждать. Дорога до клуба кажется бесконечной, хотя прежде не занимала и пятнадцати минут. Анфиса зябнет, кутаясь в чужой безразмерный свитер. Внутри её головы только одна мысль: «Найду, Миш, найду, только жди, я скоро вернусь, я принесу». Мысль эта тянется рефреном всю недолгую дорогу. Только подойдя к клубу она вспоминает, что не приходила сюда уже... сколько? Не помнит, конечно, даже не пытается вспомнить. Вдруг ещё вспомнит что-то из прошлого. Что-то хорошее. - Павлик, - Бодро здоровается Анфиса, - Женёк на месте? Женёк – менеджер клуба. Конечно, первый, кто заметил её отсутствие. Первый, кто пытался найти и первый, кто сдался. На нет и суда нет. - Велено не впускать, - Бубнит Павлик в ответ. Анфиса игнорирует скрежет костей друг о друга. Добраться до дозы – плёвое дело же, ну. - Так ты и не пускаешь, - Задорно смеётся Анфиса, стараясь меньше дёргать шеей, позвонки в которой трутся друг о друга наиболее рьяно, - А Женя-то где? - Да на баре он, - Вмиг расслабившись отвечает охранник, - Ты проходи, как раз застанешь. Анфиса, лучезарно улыбаясь проходит в служебный ход и, едва дверь захлопывается, смачно сплёвывает на пол. В числе неосознанных подарков Миши есть и ненависть к тупым людям. Пройдя по коридору мимо гримёрок к залу клуба, Анфиса выхватывает глазами менеджера. Делает шаг навстречу и скручивается, сбивчиво дыша, хватая себя за рёбра под тонкой кожей. Так тщательно игнорируемая тошнота подбирается к самому горлу. Анфиса бросается в ближайший туалет и судорожно пытается исторгнуть демона, сидящего внутри. Но внутри лишь желудочная кислота, тонкой струйкой текущая по подбородку. Она же знает, что так не пойдёт. Так она ничего не заработает. Анфиса взбивает пожухлые волосы, с силой щипает себя за щёки, просто чтобы сделать вид. Сделать вид, что всё в порядке. «Конечно, не всё в порядке, - Тут же отдёргивает себя, - Но будет, когда вернусь к Мишке». Оглядев отражение в зеркале, она вновь выходит в зал клуба и уверенной походкой направляется к менеджеру. Тот хохочет, видно, над шуткой бармена, и потягивает колу в стекле через соломинку. В голове Анфисы проносится брезгливое: «Пижон», и она подавляет новый приступ тошноты. - Женёк, ты ли это? – Преувеличенно задорно смеётся, но «Для него самое то». - Анфиса, - Вмиг посуровев здоровается менеджер, - Какими судьбами? - Жень, - Она корчит слезливую рожу, противная сама себе, но мужики ведутся, - Жень, выручай. - Фиса, ты не вышла на работу два месяца назад. И с тех про не появлялась. Я, конечно, не гений кадровой мысли, но, похоже, ты уволена, - Декламирует менеджер и, переглядываясь с барменом, заходится смехом. - Да знаю я, Жень, - Удручённо тянет Анфиса, «ненароком» цепляя его за рубашку, - Нарисовался клиент, знаешь же, да? «Люблю-куплю» и всё такое, - Она тяжко вздыхает, подвигаясь поближе, - А я уши-то и развесила, дурёха провинциальная… Она вздыхает ещё тяжелее, вплотную подбираясь к менеджеру, поводя грудью по его напрягшему предплечью. Сколько раз она такое видела? Да не счесть этих дурёх, что повелись на байки о безбедной жизни и погорели через две недели. Но тут хоть сценарий есть. Всё понятно. А у неё что? Полюбила… кого? Панка? Малохольного юнца, у которого едва пух над губой прорезался? Нескладного, нелепого. Да никогда она не сможет так с разбегу прыгать в паровоз его мыслей, как это делает, играючи, его пресловутый Андрей! Но какая же музыка… Какая музыка живёт внутри его головы! На подушечках его пальцев! И так хочется понять его, понять его полностью, влезть в его голову, почувствовать то, что чувствует он, услышать то, что слышит он. Ширнуться тем, чем ширяется он. Как рассказать такое в кругу экзотических танцовщиц? Анфиса не дура, она знает – такое не считается. Такое нужно оставлять в своих невинных годах. Она, конечно, не дура, она выбирает проложенный путь. Пускает слёзы. - А потом, - Канюча на тонкой грани между желанием защитить и брезгливостью, - А потом он бросил меня прям там, в Берлине! Взял и свалил! Ты не представляешь, что я пережила, чтобы вернуться! – Анфиса ударяется в слёзы, краем глаза следя за лицом Жени – переборщила или в самый раз? - Какая ж ты дура, - Привычно бубнит менеджер и Анфиса с облегчением понимает: попала. - Но он же, ведь он же, - Продолжает всхлипывать, бросается менеджеру на шею, бормочет ему в шею, - Но я же… - Всё, Анфис, хорош, - Окончательно раздобрев, Женя делает знак бармену, - Ну было и было, кто из вас так не попадался? Ты запомни главное, - Он поворачивает голову, чтобы уткнуться Анфисе в щёку и тяжело дыша заканчивает, - Никому вы все не нужны. Кроме меня. Анфиса маскирует новый приступ рвоты под всхлипывание, отстраняется и строит самое беззащитное лицо, на которое способна. По-детски трёт покрасневшие глаза рукавом свитера, контрольно всхлипывает напоследок и, наконец, невинно переходит к делу: - Жень, Женя… Так… Мне можно?.. Ты позволишь? Оооо, как тают мужчины под этим её «позволь»… Это «позволь» что-то вроде секретной суперсилы Анфисы. «Давай, помыкай мной, правь мной, решай за меня! Даже если я чего-то захочу, я не посмею хотеть без твоего дозволения!» Строго говоря, только Миша, однажды услышав от Анфисы это «Позволь», посмотрел, как на полоумную и буркнул: «А чё сама-то?» Тогда она и поняла, что тонет. Просто не хотела всплывать. Не позволила себе. - Испытательный три недели, - Сурово ответил менеджер, - Там посмотрим. - Спасибо, Женечка, спасибо, дорогой! – Расщебеталась она, думая, что одного-двух дней ей хватит с головой. Через полтора часа потянулись гости. Это время Анфиса провела, в основном, в уборной, скрючившись на полу и часто дыша. Время от времени желудок пытался вывернуть её наизнанку, но, будучи пустым, позорно сдался. В перерывах между приступами Анфиса честно пыталась накрасится, нанося дрожащей рукой неровные стрелки. К счастью, среди танцовщиц оказались девчонки, с которыми она дружила прежде. «До сегодня, - Поправляется она, - То есть, не дружила никогда, сегодня познакомились». Эта сфера услуг не предполагает близкой дружбы. Все они конкурентки. Они бьются друг с другом за деньги этих сальных толстосумов. Не в интересах девочек помогать ей наводить марафет. Они бы, конечно, оставили как есть, ничего не маскируя: измождённую, бледную, с запавшими глазами. «На любителя», - Смакует мысль Анфиса, дрожащей рукой подводя глаза. Хорошо, что она, всё же, относилась к девочкам дружелюбно, сознательно не участвуя в гонке «Кто больше соберёт». Сжалились. Она сбегает в туалет, прихватив тюбик тональника, и щедро размазывает густой крем по локтевым сгибам. Анфиса выступает третьей. Публика уже разогрета. Все эти мужланы с влажными глазами следят за каждым её движением, глотают виски вперемешку с собственной слюной. Анфиса не боится смотреть им в глаза, выгибаясь, предлагая рассмотреть себя поближе. И среди лоснящихся морд замечает его. Человека из прошлого. Того, в ком так сильно нуждается сейчас. Потому что чаевые и оплата за смену, конечно, доведут её до дозы. Но этот человек – кратчайший путь к счастью. Это барыга. Анфиса грациозно спрыгивает с подиума, пристраивает свой зад на колени дилера, трётся жёстко и вполне однозначно. Пару мгновений спустя чувствует ягодицей заинтересованность члена. - А знаешь ли ты, - Томно шепчет она в ухо барыге, - Что у нас есть и приватные танцы? Она заливается смехом, глядя ему в глаза, упирается руками в его плечи, не прекращая тереться о его бёдра. Глаза дилера блестят животной жаждой. Он сглатывает и делает знак куда-то за спину. Отлично. Всё сработает. В тесной кабинке Анфисе становится всё трудней скрывать истинные намерения. Она упрямо тянет время, всё очевиднее трётся задом о промежность барыги, пока он, наконец, почти едва не рычит ей в ухо: - А что ещё ты можешь предложить? Она улыбается и парирует: - Зависит от того, что можешь предложить ты. Дилер голодно оглядывает её тело и замечает следы уколов, просвечивающие под слоем крема. Он ухмыляется, лезет во внутренний карман пиджака и лёгким движением отбрасывает на диван увесистый пакетик порошка. Анфиса дёргает к нему, но тут же берёт себя в руки. Сначала дело. Она улыбается, расстёгивая ширинку его брюк, опускается на колени и подносит лицо к торчащему члену. Стараясь не дышать, одним движением берёт в рот. Анфиса сбегает из клуба, так и не отработав смену. Это больше не имеет смысла. Смысл она бережно спрятала в лифе под грудью. Бежит по мостовой, каждый шаг отпечатывает в голове слог: «Ми-ша, Ми-ша, Ми-ша». Она врывается в квартиру, наполненную криками. Бежит мимо спальни, на кухню, трясущимися руками хватает ложку и достаёт из бюстгальтера заветный пакетик. Врывается в спальню, включает свет, от света Миша взвывает ещё громче. Она хватает его за руки, ищет вены, но в локтевых сгибах пусто. Хватает его тощую коленку с облегчением вводит шприц под коленную чашечку. Миша пару раз заметно дёргается, но она видит, как боль отпускает его. Он уже может сфокусировать на ней взгляд, улыбнуться дрожащими губами и нежно прошептать: - Фисаааа. Теперь можно позаботиться и о себе. Через два дня в квартиру врывается Князев с группой.