Приударный фест

Самое страшное – тишина. Андрей не скандалит, не выясняет отношений, не устраивает драк, даже на глаза не попадается. Он стирается из жизни Михи и группы в полной оглушающей тишине. Будто и не было никогда. Однажды придя на репточку Миша растеряно обводит глазами голые стены – там, где раньше в изобилии были развешены портреты Михи и их персонажей, теперь пусто. Стёрто. Миха лихорадочно перерывает всю репточку – заглядывает под старые прохудившиеся диваны, с корнем вырывает ящики шкафов и столов, не забывает перерыть чехлы всех гитар, но повсюду пусто. Ни следа присутствия Андрея. Он вышел из их общего мира пассивным прохожим. Словно и не был никогда творцом этого мира. Миша стоит посреди репточки и чувствует себя на пепелище собственной жизни. Понимает, что и сам не может, никак не сможет Андрея встряхнуть. Ни встретиться, ни позвонить. Что-то попросить, потребовать, заставить хоть как-то реагировать. Потому что он уже видел. Видел этот полный презрения взгляд Андрея. И этого взгляда Михе хватит на всю жизнь. Концерт в Олимпийском прошёл на ура. Миша скачет по гримёрке подстреленным оленем, готовый одновременно и испустить дух от усталости, и совершить без подготовки ещё пару подвигов, пока энергия плещет через край, заливая всех окружающих бурлящим потоком постконцертного безумия. Откупоривает одну за другой бутылки коньяка из заботливо пристроенного на стол ящика. Берёт бутылки сразу в две руки. Левой тычет в голую грудь Балу, к правой жадно припадает раскрасневшимися губами. Отхлебнув сразу треть, смачно рыгает, интеллигентно интересуясь: - Извините, я вас не обрызгал? – Без паузы переходит на громогласный тон и довершает, - Вертеп объявляю открытым! Кроме тебя, Машуль, держи себя в руках, ё-моё. Сказано – сделано. Удивительное ощущение триумфа пьянит ничуть не меньше откровенно второсортного коньяка. Музыканты упиваются успехом и друг другом. Вот Реник, вольготно закинув руку на плечи Князя, что-то втирает с самым нудным видом. Вот Маша и Балу, раздобыв где-то карты, оживлённо спорят, сколько очков в детстве стоил пиковый король и чьё детство, в таком случае, более авторитетный источник. Яша и Пор зачем-то терзают гитару, видно, не наигравшись, и нестройно напевают Металлику. Миха, от души надравшись, дрейфует от одних к другим, улыбается дурно, но счастливо, старается во всём принять участие, но, сколько бы усилий не прикладывал, реальность от него ускользает, как песок сквозь пальцы. И вот он ввинчивает невпопад свои бестолковые реплики в деловитый гундёж Ренегата. Тот вежливо кивает и продолжает талдычить что-то Князю уже на самое ушко, чтобы Миша не слышал, не смог поучаствовать. Миша, не теряя силы духа, цепляется к Яше и Пору, в очередной раз с чувством пожаловавшись на остопиздевшую Металлику. Но они уже играют Кьюр. - Пиковая хваль всегда сорок стоила! – Авторитетно заявляет Миха Маше и Балу. - Это в «Штуке», а мы «Сто одно» вспоминаем! Никуда Мишу не приткнуть, везде мешает. Есть, конечно, вариант. Но на нём предательски повис Лось. Вон, чуть языком в ухо не залазит. Скотина очкастая. С каждым часом гримёрка пустеет, и Миша лично провожает павших в неравной борьбе с коньяком товарищей в последний грустный путь до такси. Брюзжащие уборщицы Олимпийского давно смирились с неугомонным притоном и перестали появляться с попыткой выгнать вдрызг пьяных музыкантов ещё два часа назад. Последних героев остаётся только двое. Внутри согревает терпкий коньяк. Плещется тёплыми волнами будто под самым сердцем. И сердце заходится в бешеном ритме, грозится выскочить, оседлав эту коньячную волну прямо под ноги Андрею. Миша, вцепившись Князю в предплечье костлявыми пальцами, заходится хриплым смехом над очередной шуткой. А может и не шуткой. Для него всё, что говорит Андрей, всё, что пишет, вызывает такой неистовый прилив счастья, что удержаться невозможно. И Миха ещё улыбаясь, кряхтит, схватив левой рукой себя под рёбра, где веселье безжалостно свело внутренности, и смотрит во все глаза на Андрееву моську с открытым лучистым взглядом. Тонет, тонет безнадёжно то ли в своих коньячных волнах, то ли в этих светло-голубых озёрах. Опять что-то про воду. Укачивает, что ли? - Сядем! – Заявляет ультимативно, но сам с места не двигается, чтобы не расплескаться. - Сядем! – Подтверждает Андрей и лёгким тычком сильной руки отправляет тщедушное тело Михи прямиком на диван. Сам присаживается в ногах, откинув блаженно голову к Михиным бёдрам, с силой обрушив прямые ноги на пол. - Чё он тебе втирал весь вечер с важным видом? Андрей поморщился. Говорить сейчас с Михой о сольных проектах – нет уж, найдём менее приятный момент для беседы. - Да телеги свои нудные толкал, не знаешь ты его, что ли. - Лось – он и в зоопарке лось! – Со знанием дела заметил Миха и грациозной волной своего гуттаперчевого тела сполз с дивана к Андрею под бок. Миша уставился во все глаза на усталую улыбку, на нежный взгляд, пожалуй, единственного, кто никогда его не гонит. Не насмехается над ним. Не принимает то ли за большого ребёнка, то ли за блаженного. Единственного, кто всерьёз Миху уважает и считает равным себе. Где-то внутри поднимается коньячное цунами, полирует каменное сердце, и Миша впервые чувствует его хрупким, почти стеклянным. Перезвон этого нового хрустального сердца закладывает уши, толкает его, просит. Миха правой ладонью сжимает пальцы Андрея, левой тянется к его лицу, просит виновато: - Дюсь… И впивается жадно в губы Андрея. Замирает на мгновенье, ладонь бессильно соскальзывает с овала лица на крупную шею. Старается прижаться, втягивает нижнюю губу, чувствуя беззубыми дёснами шагреневую кожу обветренных губ. Дышит тяжело и прерывисто, не замечая текущих секунд, не разбирая даже отвечают ли ему. Ему не отвечают. Челюсть Андрея сжимается в тот миг, когда Миша касается его губ. Тело под жадными Мишиными пальцами деревенеет. Андрей не замечает и сам, как задерживает дыхание. Миша порывисто отстраняется, наконец, почуяв неладное. С трудом поднимает глаза от припухших губ к льдистой голубизне. И каждой своей клеточкой чувствует, как падает в пропасть его недолго жившее хрустальное сердце, разбиваясь на миллиарды осколков где-то в области дрожащих ног. С лица Андрея на Мишу смотрит незнакомый человек. В его глазах нет ничего, кроме презрения. Андрей спокойно встаёт, оперевшись нетвёрдой рукой о диван, размашистым движением вытирает рот и, на всякий случай, обильно сплёвывает на пол, одним движением подхватывает косуху и рюкзак, и выходит из гримёрки, ни разу не обернувшись. Следующие дни Миша проводит в агонии. Найти. Найти сейчас же. Извиниться. Нет, отшутиться. Ну, шутка дурацкая, ты чё, повёлся? Нет, нет, пообещать больше никогда. Неважно. Главное: найти. На телефон Андрей не отвечает. Пара десятков звонков приводят Мишу от набившего оскомину: «Абонент временно недоступен» к лаконичному: «Неправильно набран номер». У родителей его нет. Миша проверил: как безумный ворвался в квартиру, осторожно потеснил Андрееву маму, пробежал насквозь, в попытке не дать Князю шанса улизнуть, но в мастерской было пусто. Ни рисунка, ни тетради. Полки и шкафы взирали на него укоряюще сиротливыми зияющими дырами, где прежде хранилась жизнь Андрея. Миша и сам был такой зияющей дырой. Он бестолково стоял посреди опустевшей, нежилой уже комнаты. - Говорю же, Миш: съехал Андрей. Давно пора, чего пожилых родителей тревожить. А вы что, повздорили? «Повздорили». Да, наверное. Просто повздорили. Образуется. Как всегда. Как прежде. Только вот прежде Князь никогда не реагировал так… пассивно. До поры до времени рассудительный и обстоятельный, Андрей не стеснялся с полной отдачей срываться на Михины промахи. Он с удовольствием расчехлял все вербальные ружья, он призывал под командование армию чертей, коротавших время в обманчиво тихом омуте его души, он без зазрения совести применял физическую силу к взбесившемуся Михе. А сейчас – ничего. Он просто исчез. Миша стоял на пепелище своей жизни, потеряв сразу и решительно всё. Кто же знал, что «всё» — это один лишь Андрей. Вокруг будто рушились замки, под руинами которых единственная Михина ошибка погребала и ведьм, и ослов, и колдунов, не оставляя ничего. Что ж, Олимпийский – подходящий гроб для целого мира. Самое время ширнуться.