Первое знакомство
23 июня 2023 г., 20:52
Пусть встречи порой напасть. Со всеми хочу встречаться: Чтоб вдруг до одних не пасть И чтоб до других подняться. Андрей Дементьев
Сегодня Кате ужасно не хотелось идти в школу. Выудив из маминой библиотеки какой-то толстенный любовный роман, девушка просидела над ним всю ночь — и решила прилечь только тогда, когда уже занимался условный осенний рассвет. Правда, организм её такому решению подчиняться не захотел, и остаток времени до противных воплей будильника Смирнова провела в бесконечных переворотах с одного бока на другой. Она накрывалась одеялом с головой, как в детстве, когда так ей было легче заснуть, обнималась со старым и поистрепавшимся медведем, которого всё порывалась выбросить, но никак не могла поднять на друга былых дней руку, утыкалась лицом в подушку, пробовала считать лезших в голову кракозябр, но всё безрезультатно. Будильник, грозясь выплюнуть свои механические внутренности, истошно затарахтел — его былая трель давно сменилась на подобие заводящегося двигателя «Жигулей» — и Катя, чьи воспалённые глаза так хотели наконец-то сомкнуться, была готова самолично разбить его, как будто этот вопиющий акт вандализма в собственном доме мог дать ей хоть полчаса долгожданного сна. Делать было нечего. Выползя из нагретой постели, расставаться с которой так не хотелось, Катя выключила задыхавшийся от своего же тарахтения будильник и пошлёпала босыми ногами в сторону ванной комнаты. Отражаясь в поверхности зеркала, на неё смотрела растрёпанная светловолосая девушка с уставшими, всё ещё пытающимися закрыться зелёными глазами, которая очень скоро должна была преобразиться в старосту своего класса и главную сплетницу школы, вокруг которой как всегда будет виться стая подпевал-подружек. Им, конечно, не расскажешь, что ты провела ночь за чтением глупого — по словам Лилии Павловны, очень удивившейся, что её дочь вдруг заинтересовала эта книга, — любовного романа, как не признаешься в том, из-за кого тебя потянуло на подобного рода литературу. Вновь придётся придумывать небылицы и оправдывать своё состояние перешагнувшей за полночь помощью матери с проверкой тетрадей и переводить тему, как только кто-то из чрезмерно любопытных подружек решит-таки задать неудобный вопрос. Впрочем, ей не привыкать. Подобные спектакли давно стали банальной частью повседневности. Умывшись, Катя спустилась на первый этаж. Второй, словно искусственно прилепленный к дому каким-то криворуким мастером, обучавшимся строительству на сбрасывании блоков в тетрисе, занимали их с родителями спальни и ванная, а первый был отдан под кухню, гостиную, заставленную книжными полками, и вечно пустующие кладовки, одну из которых Лилия Павловна переоборудовала в дополнительное книгохранилище. Учительница уже была на кухне и задумчиво смотрела на выставленную в центр стола хлебницу. — Доброе утро, мам, — произнесла девушка и уселась напротив матери. Ответом ей был короткий кивок. Катя едва слышно вздохнула. На дворе — конец ноября. Именно в это время у неё появлялось какое-никакое, но всё-таки новогоднее настроение. Она вспоминала, как в детстве мама обряжала её в какие-то самодельные костюмы, и в таком виде маленькая Катя, притягивая внимание съезжавшихся родственников, чувствовала себя главным лицом праздника. Воспоминания о том, как сгоравшая от любопытства девочка кралась посреди ночи по скрипучим половицам и хлипким ступенькам, чтобы добраться до поставленной в гостиной ёлки и подсмотреть, что за подарки ей принёс Дед Мороз на этот раз, а потом мчалась обратно в свою комнату, где её ждал старый друг, медведь, с которым можно было поделиться впечатлениями от увиденного, — эти воспоминания грели душу. Но сейчас всё было по-другому. Когда отец Кати сообщил, что его командировка продлевается, и на праздники он ну никак не сможет вырваться, Лилия Павловна внезапно обнаружила тысячу и одну претензию к дочери. Она и сама не могла понять, почему вдруг стала переводить собственные невысказанные обиды на Катю, но очень быстро утешила себя, что дело тут совсем не в каких-то обидах, а в обыкновенной материнской заботе, и что все её замечания и наставления в приказной форме, посыпавшиеся на девушку, как из рога изобилия, естественно, пойдут ей на пользу. Младшая Смирнова, стоило ей выйти из возраста девочки, прячущейся от опасности под мамину юбку, не могла похвастаться тем, что её отношения с Лилией Павловной складывались безупречно, но сейчас она была готова взять назад все свои прошлые жалобы, только бы не ощущать кожей, по которой бегали табуны мурашек, исходящий от матери холод. Лилия Павловна продолжала смотреть на хлебницу. Ни рука дочери, протянувшаяся, чтобы взять кусок хлеба, ни завывание ветра за окном, ни заговоривший голосом ведущего утренних новостей радиоприёмник, ни засвистевший чайник не могли отвлечь её от этого самогипнотизирования. Поняв, что мама разговор заводить не собирается, Катя решила взять инициативу в свои руки. Раз уж в школу идти так не хочется, почему бы не попытать счастья и… — Ма-а-а-ам, — протянула Катя и тотчас приняла вид самого исстрадавшегося на свете человека, чьи широко распахнутые глаза, из которых грозились вот-вот политься горькие слёзы, должны были разжалобить любого. — А можно… можно я сегодня в школу не пойду, м?.. — Это с чего вдруг? — спросила Лилия Павловна, оторвавшись от созерцания хлебницы, и вскинула бровь. — Я себя та-а-ак плохо чувствовала ночью, — наигранно жалостливым голосом произнесла девушка и приложила ладонь ко лбу. — Голова болела, живот крутило… Я даже заснуть не смогла. Ах! Я поняла! Это всё Лерка Самойлова из девятого «А»! — вдруг вскрикнула Катя и подняла указательный палец вверх, совсем не замечая того, как морщится её мать от разыгрываемого перед ней спектакля. — Да-да-да, точно-точно. Ходит в школу больная и бациллы свои распространяет! А ведь так и эпидемия начаться может. Правда же, мам, правда? — Не знаю, что там с эпидемией, — устало вздохнув, ответила Лилия Павловна, — но у кого-то, похоже, острый приступ симуляции. — Ты мне не веришь?! Учительница покачала головой. Да, это благодаря её «заботе», которую унять никак не удавалось (да и вряд ли хотелось), Катя периодически забывала, что всему есть предел, и некоторые поблажки, дававшиеся ей в школе, принимала за охранную грамоту, гарантирующую вседозволенность. Катя и сама это понимала, но не теряла надежды, что уговорить маму всё-таки получится. Ведь получалось же раньше разжалобить её щенячьими глазами. А сейчас, как казалось девушке, она заметно прибавила в обаянии, и оно должно было растопить даже тот прочный лёд, что с недавних пор сковал мамино сердце. — Пятифанов, чтобы с уроков сбежать, мне справки липовые приносит, так я даже им не верю. — И ты меня сравниваешь с этим… этим… — Катя развела руками в стороны, тщетно пытаясь подобрать нужное слово. — Мама, да как… — Екатерина, прекрати, пожалуйста! — женщина повысила голос, заставив дочь вжаться в стул. — Можешь меня даже не уговаривать, в школу ты сегодня пойдёшь. К нам должны прийти новые учителя, а старосты класса нет на месте! Представь, что потом обо мне подумают. «Ну конечно, — подумала насупившаяся Катя, так и застыв с зажатым куском хлеба в руке, — тебя волнует только твоя репутация. Новые учителя куда важнее собственной дочери! Знаю я, что ты им говорить будешь: "Моя Катенька то, моя Катенька сё". А сама со своей Катенькой даже поговорить нормально не хочешь. И… Так. Стоп! Что ещё за новые учителя в конце ноября?!» — К нам приходят новые учителя? — осторожно уточнила девушка. Лилия Павловна, вставшая, чтобы налить дочери чай, кивнула и вновь, но на этот раз как-то удручённо, вздохнула. Новость, которую вчера сообщил директор школы, была ей явно не по душе. Но Катя не обратила внимания на вздох матери и продолжила свои рассуждения, потрясая в воздухе хлебом. — Во-о-от как. Может, наконец-то биолога этого прикикешного уволят… Пришедший в их школу два года назад биолог — подслеповатый Панкрат Павлинович Епанешников, который был обречён превратиться в персонажа местного фольклора уже из-за одного своего имени, — стал головной болью для всего класса (и вряд ли для одного-единственного). Беспардонно разбрасываясь «двойками» за просто так, высоко оценивал он лишь нескольких человек — «первую скрипку» школы, посёлка и всей округи Полину Морозову, потому что сам был жутким меломаном (биолог даже признался классу, что давным-давно пытался положить на музыку стихи никому из учеников не известного Колычева о Мичурине, и постоянно напевал: «Оденем Родину в леса!»), Антона Петрова, потому что тот уж больно красиво рисовал в своих лабораторных работах набившие оскомину тычинки с пестиками, Рому Пятифанова, потому что должен в классе быть кто-то, кому «пятёрку» можно поставить, как и «двойку», за просто так, и сидевшую рядом с Катей Аню Нестерову — в пику самой Кате, которую хорошими оценками не баловал. Если другие учителя не хотели портить отношения со своей коллегой, идя на конфликт с её дочерью, то непробиваемый — то ли от дурости, то ли от старости — биолог вспоминал о том, что Катя очень прилежная и отлично учащаяся девочка только после того, как мать этой прилежной девочки вваливалась в его кабинет и учиняла разбор полётов. Впрочем, с недавних пор, когда зрение Павлиныча стало ещё хуже, и оценки он видеть почти перестал, переправлять их в журнале можно было без особой опаски — и Катя, как староста, в чьём ведении находилась эта священная книга, организовала целый бизнес, беря с желающих стать обладателями «пятёрки» по биологии дань в виде пирожков из столовой. Поэтому — если начистоту — расставаться с тем, благодаря кому она никогда не останется голодной, Смирнова не очень хотела. — Что ты сказала? — переспросила Лилия Павловна, поставив перед дочерью кружку с чаем. — Ничего-ничего, — живо отозвалась Катя и улыбнулась. Словно не она пять минут назад доказывала маме, что не выживет, если та отправит её в школу. — Говорила я, не надо было тебя в мой класс определять. Дал бог счастье — двадцать бандюганов малолетних. И тебя портят. Сегодня от уроков отлынивать пытаешься, учителей оскорбляешь, а завтра, как Пятифанов с дружками, пойдёшь у малышей деньги отбирать? Господи, я целыми днями на работе, хочу тебя всем обеспечить — и вот какая мне благодарность за это! — запричитала женщина, выходя из кухни. Вновь надувшаяся Катя, которой бог даровал в довесок к изводившим её три года любовным чувствам ещё и внезапно обозлившуюся на неё мать, показала Лилии Павловне язык и быстро отвернулась, пока та не решила обернуться. Иначе ругань сопровождала бы девушку на всём пути до школы. — Ешь быстрее — и марш собираться! Не хватало ещё опоздать!***
За всё время, что они шли до школы, мать с дочерью заговорили лишь раз. И вновь по инициативе Кати. Поправив на голове свою неизменную шапку с помпонами, — точнее, неизменным оставался лишь фасон шапки, — девушка скользнула взглядом по безучастному маминому лицу и спросила: — Мама… я тебя чем-то обидела? — Катя, — неожиданно мягко произнесла Лилия Павловна, и девушке показалось, что она наконец-то ей откроется. Но через секунду тон женщины сменился на весьма привычный в последнее время, холодный и отчуждённый: — Не говори ерунды. Больше они не разговаривали. В школе, уже наполнившейся детскими криками, отборной руганью старшеклассников, беготнёй ошалевших дежурных, летающими по коридору тряпками, которыми стайки озорников пуляли друг в друга, и полными недовольства замечаниями учителей, буквально у самого порога к Лилии Павловне подошёл мужчина, одетый в пальто и опиравшийся на трость с массивным набалдашником. «Может, это и есть новый учитель? — подумала Катя, всматриваясь в лицо мужчины. — Но… он такой старый…» Действительно, на вид расплывшемуся в добродушной улыбке незнакомцу было уже за семьдесят. У него были седые волосы — на пробор и с зачёсанной влево чёлкой, то ли уложенной вылитым тюбиком геля, то ли просто сохранявшей форму, — открывавшие высокий лоб, дугообразные брови, некогда, должно быть, пышные, растопыренные уши, поддерживавшие круглые очки без оправы, и лицо, испещрённое морщинами, но до сих пор сохранявшее своё благородство. Он приложил руку к сердцу и произнёс хриповатым голосом: — Лилия Павловна, вот вы где! Директор так мне вас и описал… Я же не ошибся? Нет? Позвольте представиться… — Да чтобы учитель литературы — и не знал вас, Марат Ерминингельдович! — Катя, услышав это имя, едва слышно хихикнула. Видимо, у Панкрата Павлиновича появился конкурент. Но куда интереснее было другое — откуда Лилия Павловна знает этого… Ерми… менинги… вича? — Это только нынешние молодухи, которые не учатся, а только по свиданиям бегают, ничего, кроме инструкции к фену, не читают, а мы все на ваших книгах учились. Мужчина засмущался и кашлянул в кулак. Вдруг Лилия Павловна вспомнила, что за её спиной стоит Катя, и что ей совсем нет нужды слушать их разговор дальше. Тем более, что отставленная в сторону рука Марата Ерминингельдовича приглашала продолжить его по пути в кабинет. Женщина повернулась к дочери и сказала: — Екатерина, возьми, пожалуйста, журнал в учительской — и иди в класс. За журнал в учительской Кате пришлось повоевать с «прикикешным биологом», который раскрыл его в середине и теперь пытался выставить девятому «В» оценки по алгебре. Едва ли не силой — благо рядом оказалась сама учительница алгебры, объяснившая козлобородому Епанешникову, что он попутал если не берега, то страницы точно, — отобрав у него журнал, Смирнова, уже оставившая вещи в гардеробе, вприпрыжку побежала к кабинету. Горести и обиды остались за порогом. Перед одноклассницами должна была предстать главная сплетница всея школы, ядовитая и опасная, а не затравленная домашней обстановкой девчушка, третий год безнадёжно влюблённая в Антона Петрова и до сих пор не нашедшая в себе сил признаться ему в этом. У кабинета русского и литературы, восседая на подоконнике, уже собралась стайка сплетниц, которая ждала свою предводительницу. Аня Нестерова — как всегда в своём огромном банте, — завидев Катю, помахала ей рукой и слезла с подоконника, уступая соседке по парте место. — Привет, Кать! — звонким голосом произнесла Аня и улыбнулась. — А что у тебя с глазами? Не спала? — Ой, девочки, — привычно сказала Смирнова и демонстративно потянулась, — всю ночь маме помогала, представляете! Сто-о-о-о-олько тетрадей у неё, жуть просто! И всё это — за какие-то копейки. Нет, в учителя сейчас могут идти только извращенцы вроде нашего Петрова. — Девушка пробежалась взглядом по коридору. «Нашего извращенца», носившего это звание уже третий год подряд, поблизости не оказалось. И Катя не могла сказать однозначно, хорошо это или нет. — Кста-а-ати, девочки, у меня для вас такая новость. Мне мама утром сказала, что к нам в школу приходят новые учителя. Да-да-да. Здорово, правда? А то на наших уже смотреть невозможно. Один физрук чего стоит, синяк этот. А про, — Катя перешла на шёпот, — Ебанешникова этого я вообще молчу. Девочки засмеялись. Прозвище биолога, данное ему неизвестным героем из не пойми какого класса, настолько прочно вошло в оборот, что между собой иначе его никто не называл. Правда, Лилия Павловна, хоть и недолюбливала Панкрата Павлиновича, всё-таки оберегала честь коллеги, и устраивала профилактические беседы любителям коверкать чужие имена. Поэтому и приходилось говорить шёпотом — получать удвоенную порцию люлей от матери Кате совсем не хотелось. — А что вести будут, не знаешь? — спросила Аня. — Не-а, — ответила Катя и покачала головой. — Но одного я на входе видела. Ста-а-аренький такой, с тростью. Лет семьдесят, наверное. Мама, кстати, сказала, — тут уж девушка решила приврать, — что очень хорошо его знает, так что проблем с оценками не будет. По крайней мере, у меня. — Девушка горделиво перебросила свою косу с плеча на плечо. Посмотрев на лица одноклассниц, она захихикала: — Ладно-ладно, девочки, я же шучу, никто про вас не забудет. Но с вас должок. Катя подмигнула и уже открыла рот, чтобы выдать своё фирменное «да-да-да», как вдруг, громко топая, выбегая со стороны туалета, мимо клуба юных сплетниц пронеслись несколько парней из одиннадцатых классов. Гурьбой, обгоняя друг друга, пыхтя и бранясь, они бежали кто куда, бросая на произвол судьбы вываливавшиеся из расстёгнутых рюкзаков учебники и пеналы. Катины подружки моментально вжались в стену, чтобы не быть раздавленными этим перепуганным стадом (по которому, надо сказать, до этого самого момента пускали слюни), а сама Смирнова, обняв журнал, боязливо посмотрела в ту сторону, откуда выбежали парни. Никого. — Эт-т-то что было? — спросила Аня, прижавшая к себе свой рюкзак со свисающим брелоком в виде кошачьей мордочки. Ответом на этот вопрос стал появившийся — именно появившийся, ведь секунду назад его здесь не было, — в коридоре взрослый мужчина в длинном коричневом плаще и в нахлобученной на голову широкополой шляпе такого же цвета, которую почему-то не снял на входе, как порядочный джентльмен. Он смотрел строго вперёд из-за стёкол своих больших круглых очков, и лицо его — со сжатыми тонкими губами — при этом не выражало никаких эмоций. Прошагав с заложенными за спину руками мимо собравшихся у подоконника девушек и не обратив на них никакого внимания, он скрылся за поворотом и, видимо, остановился у расписания, так как шаги его вдруг затихли. — Это шпион, — прошептала одна из сплетниц, приложив ладонь ко рту. — Я таких в фильмах видела, точь-в-точь этот мужик! — Какой шпион? — спросила Аня, явно не согласная с предположением подруги. — Что ему тут надо? Рецепт пирожков тёти Зины? А вдруг, — впечатлительная девушка тоже перешла на шёпот, и на лице её отчётливо стал читаться испуг, — вдруг это террорист, а? Вдруг… вдруг… вдруг он там бомбу оставил! — Ну и чем твоя версия лучше моей, Ань?! — Девочки-девочки, — покачав головой, со всезнающим видом произнесла Катя, решившая напомнить своим подружкам, что не просто так произведена в главные сплетницы, — ну какие вы глупые. Ничегошеньки-то не знаете. Я вот слышала, что есть такие психи, которые на голое тело плащи надевают, в кустах прячутся, а как пойдёт мимо красивая девушка, так они выскакивают, распахиваются и перед ней своим хозяйством трясут. Да-да-да. Вы на самом деле о таких не слышали? — Фу-у-у-у! — Представляю лица тех мальчишек, когда они ЭТО увидели! — Катя рассмеялась, но мысленно отвесила себе неслабый подзатыльник. Конечно, она ничего не знала о стремительно прошагавшем мимо них человеке и могла бы из банального приличия держать язык за зубами. А вдруг это тоже новый учитель… Но статус сплетницы обязывал идти на крайние меры. «Я вам покажу голого психа!» — подумал застывший у доски с расписанием мужчина и сжал кулаки. Развернувшись на каблуках, он чеканным шагом направился к лестнице. Зазвенел звонок. Без пяти минут учитель литературы готовился вместе с Лилией Павловной войти в их теперь уже общий кабинет. А без пяти минут учитель истории, спускаясь по ступенькам, готов был поклясться: сегодня эту школу ждёт преинтересная история.
