Доживём до…

      Вчера, когда директор сообщил Лилии Павловне, что с завтрашнего дня ей — хочет, не хочет — придётся потесниться, поделив классы, в которых она преподавала русский и литературу, с приезжающим в посёлок новым учителем, женщина была вне себя от наполнившей душу гремучей смеси недовольства, гнева и презрения. Она столько лет отдала этой школе, столько нервных клеток самолично убила за своим учительским столом, столько классов выпустила в большую жизнь — и вот так ей платили за её труды! Из-за какой-то приезжей молодухи, — а никто другой в голову Лилии Павловне просто не приходил, — она лишалась своих учеников, своих уроков, благодаря которым эти бестолочи могли хоть как-то приобщиться к богатствам родной культуры, и, что самое главное, своей заслуженной зарплаты. Стоило ли удивляться, что, вернувшись домой, она тотчас усадила дочь, развалившуюся с книжкой (которая оказалась бульварным чтивом, откуда-то взявшимся в их библиотеке) на стареньком диване, за уроки и весь вечер проходила по её комнате, читая нотации и возмущаясь так убедительно, что Катя сама была готова поверить, будто водится с компанией потенциальных наркоманов и убийц?       — До сих пор не могу понять, зачем тебе нужна эта Нестерова. Учится она намного хуже тебя, как ни спросишь — мямлит только. А остальные! «Подружки»! Трындычихи они, вот кто… Сами ни черта не делают и тебя с толку сбивают. Так, милая, недолго и до уровня Пятифанова с его шайкой скатиться, — напутствовала девушку Лилия Павловна. — Теперь ещё и за романы любовные взялась. Писаки бездарные головы вам дурят, а вы и рады. Вот раньше, при коммунистах, была цензура — и слава богу, такие хорошие книги печатали! А сейчас дурень какой по клавишам щёлкать научился — всё, писатель! Будут вам про бабочек в животе рассказывать, энтомологи бумажные!       Расквитавшаяся с домашним заданием Катя сидела на кровати, держа руки на коленках, послушно кивала и думала над тем, что маминым любимым писателем (хоть Лилия Павловна и говорила, что одного такого у неё нет) наверняка был Достоевский — нигде в мире не сыщешь более талантливого и вдохновенного певца серости и тщетности бытия, атмосферу которых женщина создавала в их доме. Кивать, как болванчик, и соглашаться с матерью, даже если сказанное ей было далеко от правды, куда безопаснее, чем говорить что-то в свою защиту. В последнее время даже одно неосторожное слово могло довести её до исступления, и тогда младшей Смирновой пришлось бы долго выслушивать, какая она неблагодарная и дрянная девчонка. А Лилия Павловна, нарезая круги, как заточённый в клетку зверь, вновь убеждала себя, что отнюдь не личные обиды, беря над ней верх, заставляют её зажимать дочь в моральные тиски, из давящих объятий которых Катя не могла высвободиться раньше и точно не сможет сейчас, когда они наказывали жуткой болью даже за надежду на спасение. Нет, всё делалось исключительно для её блага. Никто не мог упрекнуть Лилию Павловну в том, что она желала дочери зла. По крайней мере, намеренно. Напротив, она всегда хотела, чтобы жизнь Кати сложилась счастливо, чтобы окружающий мир злости и равнодушия не затянул её в свою пучину, чтобы она стояла на голову выше всех прочих. Но ведь ещё Белинский говорил, что человека к счастью нужно вести силой…       Когда время неуклонно приближалось к ночи, когда разгулявшийся ветер забил в стёкла, напоминая, что он один сейчас властвует над пустыми улицами посёлка, когда зажглись тусклые фонари, починить которые у сельсовета не доставало ни средств, ни рук, ни желания, когда заскрипела калитка, болтавшаяся на ветру из стороны в сторону, когда, споря с уличным неуютом, Катя — в пижаме и мягких тапочках — прокралась на кухню и выкрала оттуда пачку печенья, чтобы продолжить читать «глупый» роман, тогда-то и раздался в доме Смирновых звонок. Лилия Павловна, свободная от проверки тетрадей и потому задремавшая под монотонную говорильню толстомордых чиновников из телевизора, рассказывавших как жизнь становится лучше и веселее благодаря их неустанной заботе о простом народе, разлепила глаза и пошла к заливавшейся трелью телефонной трубке. Она стояла в коридоре, на тумбочке, о ножки которой за её долгую жизнь ударился не один мизинец. Звонил директор. Заспанным голосом он сообщил Лилии Павловне, что по запарке забыл назвать ей имя учителя, с которым она должна была делить владения. Женщина сразу нахмурилась, и Катю, которая в этот момент доставала из шкафчика над столом прошлогоднюю фотографию их класса, чтобы вновь посмотреть в запечатлённые на снимке глаза человека, не дававшего ей покоя, и посокрушаться, что без читавшегося в них презрения эти глаза никогда не посмотрят в её сторону, — могла бы ждать новая порция приказных наставлений. Но в следующую же секунду крайнее недовольство, приведшее желваки в движение, сменилось крайним удивлением. В их школу из самой Москвы ехал Марат Ерминингельдович Касторский — человек, приложивший руку к изданию в прошлом веке едва ли не всех полных собраний русских писателей-революционеров, чьей жизнью восхищался, лауреат кучи премий, орденоносец, доктор наук, секретарь писательского союза, ссылками на книги которого пестрила дипломная работа самой Лилии Павловны… Сперва учительница подумала, что директор на сон грядущий решил подшутить над ней, но быстро вспомнила, что чувством юмора тот был обделён с рождения, и задумалась ещё сильнее — зачем же такому человеку, как Касторский, бросать Москву и мчаться в их захолустье? Тем более, в его-то возрасте, как напоминание о котором вспоминались сухие фразы энциклопедии: «Касто́рский, Марат Ерминингельдович (р. 4 (17).X.1914) — сов. литературовед и критик, педагог». Неужели ни одна столичная школа не распахнула свои двери перед ветераном отечественного литературоведения, который всю жизнь каким-то чудом совмещал взваленную на него общественную работу с научной и педагогической, за что благодарная родина даже пожаловала ему звание заслуженного учителя? «Совсем они в своей Москве зажрались», — подумала Лилия Павловна и, попрощавшись с директором, положила трубку.       А теперь она заходила вместе с заслуженным учителем в кабинет, который ещё вчера могла звать своим собственным, и пыталась наконец объяснить самой себе, рада она приезду Касторского или нет. Марат Ерминингельдович, по виду которого никак нельзя было сказать, что ему вот-вот стукнет девяносто лет, за время, пока они шли сюда, натыкаясь на продолжавших швыряться тряпками балбесов, успел знатно удивить Лилию Павловну. Во-первых, за свою работу в их посёлке он не собирался брать ни копейки, считая, что негоже заезжему гастролёру, взявшемуся из ниоткуда, лишать заработка давно работавшего человека.       — Как говорят мои друзья-юристы, pro bono publico, — с улыбкой сказал Касторский, отмеряя каждый свой шаг ударом трости по отзывавшемуся гулом школьному полу.       Во-вторых, преподавать он собрался лишь литературу, оставив русский язык Лилии Павловне. По-прежнему улыбаясь, он объяснил это тем, что не сможет рассказать детям больше и дальше того, как Бодуэн де Куртенэ наводнил матерными выражениями словарь Даля, а Щерба придумал свою глокую куздру, но Лилия Павловна предполагала совсем другое — он просто не хотел забирать у неё классы и решил поделить предметы. Женщине, согласившейся на его предложение, вдруг стало жалко этого улыбавшегося старика — девятый «В» точно истреплет ему последние нервы.       Дверь в кабинет распахнулась. Класс, ещё секунду назад что-то бурно обсуждавший, — наверняка Катя уже успела разболтать всем о новых учителях, — моментально затих и в едином порыве подскочил со своих мест, как только Лилия Павловна и шагающий следом за ней Касторский вошли внутрь. Женщина уже хотела представить старика ученикам, но замерла, краем глаза увидев следующую картину: Марат Ерминингельдович согнулся в поклоне перед висевшей на стене цитатой Герцена, которую районные чинуши от образования всё призывали снять «за идеологическим устареванием автора», и произнёс:       — Ну-с, здравствуй, Александр-свет Иванович…       — Ха-ха! — послышалось со стороны последних парт, и Лилия Павловна, удручённо вздохнув, закатила глаза. Она уже предчувствовала дальнейшее развитие событий: сейчас местные Штепсель и Тарапунька начнут блистать поселковым остроумием, а ей потом извиняться перед уважаемым человеком за такие выходки. И действительно — Бяша, сверкая своей лучезарной беззубой улыбкой, тыкал в Касторского пальцем и пихал сидевшего рядом Рому локтем. — Старый кукухой поехал, на! Со стеной базарит!       — Так, ну-ка тихо! — рявкнула Лилия Павловна. Но даже это уже не могло успокоить мгновенно разошедшийся волнами шёпот. Всем ученикам, даже самым последним лентяям, которые вспоминали о школе только тогда, когда из неё нужно было уходить, вдруг стало интересно, что за бьющий поклоны стенам старик пришёл в их класс, и права ли была Катя, с видом обременённого собственным всезнанием человека рассказавшая одноклассникам «ну очень важную новость». — Совсем уже! Позорите меня перед важным человеком! Господи, да за что ж мне такое наказание!       — Ничего-ничего, Лилия Павловна, — прерывая поток причитаний, произнёс Касторский и повернулся к классу. — Простите старику его возраст. Вот будете в тех же летах, посмотрим, со стенами вас говорить потянет или с человечками в красных шароварах на шкафу. А может, и сам президент со звёздами в ушах вас посетит. Мы, старики, от вас не сильно отличаемся, разве что вам такие картины воображение рисует, а нам… нам, как очень удачно выразился молодой человек, поехавшая кукуха.       Класс зашушукался пуще прежнего. Подвывавший за окном ветер, заставлявший стёкла испуганно дребезжать, словно пытался подключиться к беседе, узнать о том, что ему, мечущемуся над планетой с начала времён, было неведомо от природы. Лилия Павловна, прищурившись, прошлась строгим взглядом по лицам учеников. Отпетые раздолбаи, понявшие, что «смачного замеса» не предвидится, вновь стали готовиться к спячке, обустраивая берлоги из учебников и пеналов. Бурятская команда КВН в составе одного человека притихла, видимо, решив подготовить для следующего наскока свою «кавалерию острот», а сидевший рядом Рома, на которого вместе с Лилией Павловной посматривали две хохотушки, вглядывался в Касторского, словно пытаясь понять, не пронёс ли он чего под своим пальто. Пятифанов вообще не горел желанием сегодня приходить в школу — его, в отличие от Кати, чья мать тряслась над собственной репутацией, никто не заставил бы идти сюда только из-за новых учителей, даже если бы он знал о них с самого утра. Но воля провидения, существа намного стервознее всё той же Кати, столкнула его на улице с другим Романом, Романом Фёдоровичем — завучем по воспитательной работе, который заявлялся в школу едва ли не самым первым. Обложив отборным матом самого себя, решившего побродить по посёлку, он поплёлся вслед за ним, потому что отбрехаться от этого отставного моряка, к которому, вдобавок ко всему, Пятифанов испытывал странное, не особо понятное даже ему самому уважение, было невозможно. Как итог — Рома вновь вынужден сидеть в четырёх стенах, от нечего делать пересчитывая волоски на бороде Леонида Андреева, наверняка мечтавшего покинуть застывших в хрестоматийном глянце собратьев-классиков и пуститься в разудалую андреевщину, о которой классу как-то проговорилась Лилия Павловна.       Учительница перевела взгляд. Антон, смотря себе под ноги, крутил в руках карандаш и откровенно скучал — ему было совсем не до шушукающихся одноклассников, которые, зная их натуры, только и ждали, чтобы выстрелить в старика неудобным вопросом. Когда Катя, завалившись в класс вместе со своими верными оруженосцами, с ходу начала рассказывать про новых учителей, Петров поспешил списать это на очередную байку, в травлении которых девушке не было равных. Обрывком услышанная фраза превращалась в её голове в роман-эпопею, художественными достоинствами которой Смирнова хотела тотчас поделиться со всеми. Поэтому Антон совсем не удивился бы, окажись эта история с новыми учителями очередной выдумкой главной школьной сплетницы. Но улыбчивый старик, стоявший в центре класса, наводил на мысль, что, быть может, в этот раз Катя ничего и не выдумывала. Антон поднял глаза и ещё раз взглянул на «пришельца». Классная руководительница Оли, чья молодость, как есенинская роща, давно отговорила своё, тоже постоянно улыбалась. Но в её улыбке читалось простодушие, проявлявшееся всякий раз, когда дети забалтывали учительницу, выводя на разговоры о неважном, или уговаривали отпустить едва ли не весь класс с уроков, что она послушно делала. Этот же старик улыбался совсем по-другому, благородно, возвышенно, точно показывая, что его доброта, рождавшая улыбку, — не от слабости перед учениками, с первых же минут пошедшими в атаку, не от услужливого простодушия, а от душевной открытости. Может, Антон и впрямь мог с ходу подмечать то, что ускользало от взглядов других людей…       Почему же тогда он не замечал, как в этот момент, прячась за завесой всеобщего шума, смотрела на него Катя? Неужели он не увидел бы, посмотрев в её сторону, что от «морозного взгляда» её глаз не осталось ни следа?.. В начале года Рома упросил Антона помочь ему в очередной раз добиться внимания Полины, и тот, вновь заверив друга в том, что сам на «первую скрипку» не имеет абсолютно никаких планов (так ли это было, или Антон благородно самоустранялся, смиряясь с ролью одиночки, узнавать не захотел никто), согласился, хотя вряд ли толком понимал, чего же Пятифанов от него хотел, ведь до сих пор с девушками Петрова сталкивала сама судьба, а своими собственными усилиями он мог разве что развести сведённые ею мосты. Всеслышащая Катя, естественно, не могла пропустить этот разговор мимо ушей. В её душе с новой силой разгорелся огонёк надежды. Ей хотелось верить, что теперь молодой человек обратит на неё внимание, а она, обязательно расплакавшись, попросит у него прощения за все те гадости, что наговорила за прошедшие три года, и признается, что ещё в шестом классе поняла, как сильны её чувства. Но до сих пор ей приходилось плакать лишь от горького осознания того, что все её надежды горят синим пламенем. Антон по-прежнему не хотел с ней разговаривать, а стоило разговору состояться, как Катя сама портила его, не в силах перебороть себя и не задеть Петрова очередной колкостью. Она давно поняла, что те, кто регулярно обновлял на стене у школьной лестницы надпись «Катя — сука», имели на это полное право. Но как же ей хотелось, чтобы в один прекрасный день эта надпись исчезла прочь, чтобы никто из учеников никогда больше не вспомнил о ней. Может быть, для этого и впрямь нужно исчезнуть самой Кате?.. Так и проходили её дни — в бесконечной чехарде надежд, слёз, жгучей ненависти к самой себе и невозможности что-либо изменить. И всё-таки — прежде всего — надежд…       Смирнова повернулась лишь тогда, когда Аня, сидевшая рядом, стала отчаянно дёргать её за рукав. Ещё чуть-чуть — и Лилия Павловна обязательно сделала бы ей замечание, а так, задержавшись взглядом на Антоне, она и не заметила, что её дочь не украшает класс своей улыбкой, как подобает хорошему старосте, а внаглую пялится на белобрысого парня. Но то ли Катя соскучилась по нотациям, то ли образ задумчивого Антона разогнал в её голове все прочие мысли, даже напоминавшие о том, что ради собственной безопасности лучше помалкивать. Подперев рукой щёку и накрутив прядь волос на палец, она спросила:       — Скажи-и-и-ите, а сколько вам лет?       Лилия Павловна вздрогнула и перевела взгляд с Полины, являвшей собой чистейший образец благоприличия, на Катю, которая тотчас поняла, что ляпнула что-то не то, и стала судорожно искать оправдание своим словам.       — Екатерина, ну что за вопросы? — возмутилась учительница и покачала головой.       — Просто… просто вы так хорошо выглядите, вот мне и стало интересно. — Катя расплылась в ангельской улыбке. Конечно, её вопрос никак не должен был задеть старика, наоборот, она так делала ему комплимент. Довольная собой, девушка в ответ матери тоже покачала головой, словно говоря ей: ну как можно было не понять то, что я имела в виду?       — Лет триста, как тому зайцу, на! — вновь донеслось с задних парт. Бяша опять решил включиться в разговор, но на сей раз не в восторге от этого был даже Рома.       — Слышь, Петросян бурятский, закройся, а! — шикнул он на соседа. Оскорблять старика, который всему классу в прадеды годился, было не то что не по каким-то там понятиям, подгонявшимся под каждую новую ситуацию, а просто не по-человечески.       — А чё… а я… это… ну… ничё…       — Нет-нет, мне чуть меньше, — усмехнувшись, произнёс Марат Ерминингельдович. Он заметил, что Лилия Павловна начала медленно закипать, и поспешил вмешаться. — Я девятьсот четырнадцатого года…       — Какого?! — От крика, в котором слилились голоса всех учеников, по стенам школы едва не пошли трещины. Кто-то моментально начал подсчитывать на пальцах, сколько же этому старику лет, кто-то взялся решать в уме, а Катя, быстренько произведя все расчёты и поняв, что к предполагаемым ею семидесяти годам нужно добавить ещё семнадцать, замерла с раскрытым ртом. Даже её бабушка с дедушкой — родители Лилии Павловны — были куда моложе, а представить кого-то более старого девушка почему-то не могла. С задних парт донеслось: «Ай-ай-ай-ай-ай!» — это Рома отвесил Бяше нехилый подзатыльник. У сидевшей впереди Полины заблестели глаза. Ей всегда хотелось, чтобы её дедушка сохранял пресловутую бодрость духа, не сдавал, пускай даже продолжая чудить, и если стоявший прямо перед ней старик, готовясь заступить за порог девятого десятка лет, оставался, судя по всему, полным сил, то её мечта не была лишь порождением отчаянного желания, как сказали бы раньше, залакировать действительность. Антон сам не заметил, как перерисовал на лежавший под рукой листок улыбку старика, будто в ней ещё таилась какая-то загадка, которую предстояло разгадать. И только Лилия Павловна, оглядев затихший, оглушивший себя своим же криком класс, задумалась не о возрасте нового учителя, о котором успела надуматься вчера перед сном, а о том, что пора бы этого самого учителя наконец представить классу.       — Так, дети, слушайте меня внимательно. Это, — женщина указала рукой на старика, — Марат Ерминингельдович Касторский, с этого дня он будет преподавать у вас литературу. Русский язык по-прежнему остаётся за мной.       — А разве так можно? — осторожно спросила Аня.       — Тебе, Нестерова, давно пора понять, что в этой стране возможно всё… А в нашем посёлке всё возможное становится возможнее вдвойне. Итак, Марат Ерминингельдович — доктор наук, орденоносец, лауреат…       — Лилия Павловна, позвольте мне.       Прислонив трость к доске, Касторский стал расстёгивать пуговицы своего пальто. Через несколько мгновений оно уже покоилось на спинке учительского стула — и Марат Ерминингельдович остался в чёрном пиджаке, завидев который, класс снова, как в самом начале урока, единым движением поднялся со своих мест. На левой стороне груди, под звездой Героя Социалистического Труда, располагались разноцветные ряды орденских планок, на которых легко можно было заметить ленты боевых наград. На правой, ударяясь друг о друга при каждом движении, висели в линию значки премий — Сталинской II степени, Государственной и имени Горького — и присоседившийся к ним значок заслуженного учителя. Касторский, смущённый столь пристальным вниманием учеников к его иконостасу, махнул рукой, призывая всех сесть. Тот же жест следом повторила и Лилия Павловна.       — Марат Ерминингельдович, вы только поосторожнее с орденами, — тихо сказала она, когда все вновь сели по местам, и покосилась в сторону Ромы с Бяшей. — Есть тут у нас одни… особо озабоченные. Чёрт их знает, что им в голову взбредёт.       Напоследок погрозив классу пальцем, Лилия Павловна вышла и, недолго постояв на месте, пошла в учительскую. «Ну хоть чай попить успею», — подумала она, вспомнив, что, созерцая хлебницу, толком и не позавтракала. И пусть только Катя попробует усомниться в безграничной любви матери — вот на какие жертвы она идёт ради неё! А пока Лилия Павловна в очередной раз напомнила себе, какая она хорошая мать, в чём, откровенно говоря, тоже порой сомневалась, слыша всхлипы дочери из её комнаты, сама Катя, вместе со своими одноклассниками, забрасывала учителя вопросами.       — А вы воевали?       — А почему вас зовут Марат? Вы что, казах?       — Сколько у вас орденов?       — А что у вас за значки справа?       — Почему вы такой старый?       — Скажите, за что вам звезду Героя дали? У моего дедушки была такая!       — Вы будете домашку задавать?       — Подождите, подождите, ребята! — отмахивался Касторский, продолжая улыбаться и краснеть. Чем больше регалий у него становилось, тем сильнее он смущался от внимания к своей персоне. Тем более — от внимания со стороны детей, искренность которых, как ему всегда казалось, подделать не смог бы даже самый искусный лицедей. Взяв свою трость, Марат Ерминингельдович присел на стул и продолжил: — Я обязательно отвечу на все ваши вопросы. Только давайте по порядку. Начну со своего имени. Имя моё… Впрочем, думается мне, о нём вам никто не расскажет так подробно, как ваш новый учитель истории, который… который почему-то задерживается. Странно. Хотя уже должен был…       Внезапно, словно ожидая этих слов, дверь в кабинет распахнулась. Ученики, подумав, что это Лилия Павловна не закончила сеанс наставлений и решила вернуться, повернулись в сторону выхода. Но вместо строгой на вид женщины, привычной здесь каждому глазу, на пороге стоял ещё более строгий на вид мужчина в больших круглых очках, длинном коричневом плаще и широкополой шляпе. Вынося ногу далеко вперёд, как солдат, чьи движения были доведены до автоматизма, он прошагал к доске и резко прокрутился на каблуках, повернувшись лицом к классу. Через несколько секунд этот шарнирный — судя по движениям — человек обратился к Касторскому, но даже и не подумал посмотреть в его сторону. Улыбка Марата Ерминингельдовича стала ещё шире. Видимо, для него поведение ворвавшегося в класс любителя плащей и огромных шляп не вызывало никакого удивления, чего нельзя было сказать о замерших учениках.       — Напротив, Марат Ерминингельдович, — невозмутимо смотря в центр класса, с акцентом произнёс мужчина. — Я в этой школе уже около часа. И уже успел выслушать в свой адрес такое!..       Весь класс отчётливо услышал, как кто-то очень громко сглотнул…