Момент агонии равен катастрофе.

Мальчика будто гвоздями прибили к порогу. Все нутро его раскачивалось и буйствовало, но снаружи он стоял не шелохнувшись. Смелости в нем не было ни грамма, но он все еще продолжал смотреть прямо. Хотя по мнению отца, все, куда может смотреть его сын — пол. Опустив вниз голову, понимая, что он провинился. Но даже когда огромная рука потянулась к голове Павла, он и глазом не моргнул. Отец схватил мальчонку за ворот пиджака и силком втащил в дом, захлопнув за ними дверь. Все версии, будь хоть сколько они правдоподобны, как и сама правда, более ни к чему. Сейчас мама не посмотрит на него и не заметит, что он уже избит, что он хромает, что рубашка его в крови. А после уже не будет причин что-либо рассказывать и как-то изворачиваться. Все можно будет спихнуть на побои отца. Впрочем, после таких воспитательных мероприятий, мать еще по нескольку дней не смотрит Павлу в глаза и ни о чем не спрашивает. Только виновато гладит его по голове и приносит что-то вкусненького, пока отца нет дома. По какой-то причине отец сегодня снова не в духе и это значит, что школьные побои покажутся Павлу невинной шалостью. Павел привык быть груше для битья в плохие для отца дни. Мальчику не нужно было даже в чем-то провиниться, чтоб оказаться избитым. А сегодня он опоздал аж на целых тридцать девять минут. Никуда не годится. И у отца что-то случилось. Может, проблемы на работе? Павлу достанется вдвойне. Он знал это, но все, о чем он мог думать — как защитить котенка? Он так пригрелся у мальчика под боком, что пока не издал ни звука. Продолжая тихонько урчать, он грел Павлу живот и сердце. Мальчик пребывал в каком-то неведомом ранее для него состоянии. Он был спокоен? Ему не было страшно? Нет. Он беспокоился и боялся, но впервые не за себя самого. Собравшись с силами, мальчонка бросился напролом к двери своей комнаты. Отец успел схватить его за ручку рюкзака, висящего за спиной мальчика, но Павел ловко сбросил груз с плеч и таки прошмыгнул в комнату. Хлопнув дверью, он мгновение прижался к ней всей спиной, будто в случае чего это как-то удержит отца за дверью. У него есть пара минут до того, как отец оправится от неслыханной наглости и ворвется в комнату вслед за мальчиком. Павел ранее никогда не давал отпора и не убегал. Может, маленький шок даст мальчику фору? Сейчас Павел рискует слишком многим ради этого маленького комочка тепла. Пока за дверью слышались голоса родителей, обращенные друг к другу с упреками «в кого он таким вырос и кто его так разбаловал», Павел засунул котенка в коробку из-под обуви и поставил ее в шкаф. — Где мой ремень?! — донеслось из родительской спальни или прихожей. Там, по ту сторону двери, отец искал свой любимый ремень. Любимый, потому что на нем была огромная бляха, оставлявшая продолговатые прямоугольные отпечатки с оттиском волчьих зубов. На самой бляхе была морда скалящегося волка. Отец любил этот ремень не за отпечатки, которые он оставляет на теле мальчика. Нет, конечно нет. Он не изверг. Просто этот ремень подарил ему старший сын. Любимый сын. Покойный сын. Павел на цыпочках подошел к двери, чтобы открыть ее. Он прекрасно знал, по какому сценарию все пойдет дальше. Лишь бы котенок продержался, просидел там, в шкафу, тихонько и не попытался выбраться. Не выходить из комнаты самому мальчику — равносильно подписанию смертного приговора. Как бы не тряслись коленки и к горлу не подкатывал ком, как бы велико не было его желание спрятаться в том же шкафу, что и прячется котенок — все его подобные действия только усугубят ситуацию. Стоит идти к отцу и принять свое наказание. За опоздание и за то, что он плохой сын. Павел сделал глубокий вдох, держась за ручку двери. Он почувствовал, как железка под его холодеющей ладонью зашевелилась. С той стороны отец тоже взялся за ручку двери и с силой ее толкнул. Да так, что мальчик отлетел вглубь комнаты, сбитый с ног ударом. — Щенок! Как ты посмел?! — орал отец мальчика и глаза его наливались кровью. Если бы это был комикс, которые Павел иногда листал в книжном магазинчике недалеко от школы, из ушей и носа у его отца шел бы пар и грудь бы вздымалась с нечеловеческой амплитудой. А над самим Павлом бы повисла огромная черная тень и лицо его исчезло за полосочками страха и отчаяния. Но все это более, чем реально и теперь Павлу стало по-настоящему страшно за самого себя. Он инстинктивно отполз немного назад, уперевшись в ножку письменного стола. В руке мужчина держал широкий кожаный ремень с огромной железной бляхой. Он схватил мальчика за руку, потянул вверх, чтоб тот встал на ноги. Ноги Павла совсем не держали, они подкашивались, тело все обмякло и извивалось, словно тряпичное. Однако хватка его отца, подобна хватке сторожевого пса. Жаль только ему никто не может сказать «фу, хватит, отпусти!». Мать тихонько плакала на кухне, Павел не слышал, но знал это. Все повторяется из раза в раз. Каждое движение, каждый удар, каждое слово. Не ясны лишь причины такого поведения. Когда все пошло не так? Когда из любящих мамы и папы они превратились в беспомощную, убитую горем женщину и тирана? Павел знал, когда все пошло не так. Но поделать с этим ничего не мог. Сейчас ему оставалось только закрывал лицо руками, насколько это было возможно и стискивать покрепче зубы. Чтоб как можно меньше издавать звуков. Если он будет кричать, молить о пощаде, плакать и говорить, что ему больно… Иногда Павел боялся, что все может закончиться в одно мгновение. Он не очень то боялся уснуть. Как когда-то уснул и его братик. Но он переживал, что если с ним тоже такое случится, на очереди останется только мама. Ее некому будет защитить. Она точно не выдержит. А потому даже когда кровь смешивалась со слезами, он изо всех сил старался молчать, прокусывая губы до крови. — Ничтожество! Ты кем себя возомнил?! — оскорбления и вопросы сыпались одно за другим, сопровождаемые ударами ремня. Отец был в ярости и не разбирал, куда именно попадает ремень. Павлу рассекло бровь бляхой, его руки болели со страшной силой, правый бок онемел. Он бы хотел хоть как-то увернуться, защититься, прикрыть свое тельце чем-то, но… У мальчика начало темнеть в глазах и последнее, что он увидел, прежде, чем потерять сознание — маленькую щелочку в шкафу из-за которой игриво выглядывала пушистая лапка. На лице Павла застыла едва заметная улыбка.