Залупа Иваныча

— Федя! Вставай, я тебе говорю! До вечера так проспишь! Рука толкала протрезвевшее тело. Силуэт, уже несколько обрюзгший и постаревший, долго не хотел вставать. Народный метод, однако, таки нашёл немолодого героя. Вода из колодца. — А-а-а…! Прося… ёбтвуюмать… шож так орать… Щ-щас встану, блять, и как… — в дрёме говорил Иваныч, размахивая рукой над головой. — Вставай, говорю! Наебашился вчера, наверное, вообще света белого не видишь! Вставай, скотина! Железное ведро омыло всю кровать и всего Иваныча в воде, которая даже в жарчайшие дни июля сохраняет мерзлоту. Оно и немудрено — колодец рыли так давно, что сейчас от деформации почв он уже достаёт до подземных вод, а им плевать на то, как солнце прогревает внешний слой земли. — Оххх… Прось, скока время там? — Два часа дня уже! — Оххх… блять… Кряхтения морщинистого деда были связаны с третьим врагом алкоголика после цирроза и нанесения себе и другим тяжких телесных повреждений под воздействием спирта. Похмелье. Каждый день оно без всякого сочувствия бьёт по самым незащищённым, обрекая их на боль и страдания при пробуждении. Так и Батиков-старший кряхтел, пытаясь встать и чувствуя, как его голова рвётся на части, при этом оставаясь целой. Такое пробуждение и молодых сражает, а 69-летнего старика — и подавно. Еле вставая с помощью жены, Фёдор Иванович поскрёбся по деревянному полу дома, в котором жил, к кухне. — У тебя есть, чем…? — Ты сиди, сиди, я рассол достану. — А по… пожрать? — Я котлеты нажарила и пшонку сварила. В рассоле огурцы, вот и поешь. — Ух, бля… Хорошо. Со сковороды на старой советской плите на тарелку легко спустились комочки зажаренного фарша, замешанного с хлебом и чесноком. В тарелке оказалась каша, а старушка, повелевая тростью, направилась к хлипкой двери подвала, дабы вытащить оттуда соления. Трапезничая, алкоголик вспоминал события предыдущей ночи. Тосты. Игра в домино. Беседа о том, что лучше: Москвич или Жигули (остановились на том, что лучше всего — лошади местного фермера и пиво «Жигули»). Ещё тосты. Пьяная дискуссия о современной политике. Драка по поводу того, что кто-то не согласился с тем, что пиндосы загнивают. В ходе драки безвозвратно утеряли пятьсот рублей на ещё одну бутылку. Розыск пяти сотен рублей… Наконец, найдя их под скамейкой в беседке, они купили последнюю бутылку, после которой уже не было ничего. Только лишь пробуждение дома. «Ах Прошка женщина какая, видать с беседки меня домой опять донесла. Может, и правда не бухать сегодня? И так хуёво на старости…» — подумал себе Фёдор, попивая принесённый Прасковьей рассол. Немного остановимся на самой личности Прасковьи Никифоровны. Пятьдесят лет назад она гордо носила титул самой красивой женщины Митькино и самой лучшей доярки местного колхоза. Участница Компартии, трудолюбивая, покладистая. Многие говорили о том, что свои белые косы она использует, как орудие труда во время жатвы. И, разумеется, почти каждый мужик до двадцати пяти, оставшийся в Митькино, стремился быть с ней, несмотря на её имя. Парней у неё было много. У одного отец был академик, в Саратове жил, ездил на выданной государством Чайке. Но паренёк был слегка высокомерен; к тому же, колхоз не ценил, а в итоге и вовсе в город жить уехал. Последнее, что о нём было слышно — в 90-е побирался, пытаясь где-то найти место учителем математики, и в итоге таки попал в городское правительство. Так из Запорожца сей мужчина пересел на Land Cruiser, а его дети вместо выдающихся брендов вроде Abibas, Rita и прочих крупных игроков китайского подвального текстильного бизнеса, начали носить вещи из ЦУМа. Другой был сильный и огромный. В Митькино его звали Бычком, потому что несмотря на свою огромную физическую силу, он был очень добрым. Настолько добрым, что некоторые даже как-то и позабыли, что его зовут Вася. Василий тоже не связал свою жизнь с селом: не от того, что колхоз не любил. Просто силушку его огромную замечали не только сельские, но и городские, кажется, заметили. До сивых лет в итоге, работал он… отнюдь не тренером сборной, а учителем физкультуры в разных школах Поволжья. А что с ним сейчас — дай Господь скажет, почти все старые оттуда позабылись. Один только Ванька остался. Тот самый, Ружин Иван Петрович. Охотник, скрытный, хитрый, умный… в колхозе если и работал, то в животноводстве — возился со зверями. При этом участвовал в охотничьем обществе района, и даже единожды победил в единственных соревнованиях области по спортивной охоте, если это можно было так назвать. В итоге, однако, с Ванькой они расстались, так как тот начал пить, умер отец, и вообще всё на него грузом свалилось. Кем он только после этого не работал: грузчиком, охранником, пытался наладить жизнь в Саратове, по неудаче вернулся в село работать на хлебзаводе… Потом не выдержал. Отправился в армию, и его почти сразу направили в Афганистан. Так и вернулся оттуда — с раненной от осколка рукой, ожогами в зоне плеч, и первые года два щурился — то ли от последствий контузии, то ли от постоянных песчаных бурь, от которых отвыкнуть было сложно. Так и живёт: приходит пенсия по инвалидности, получает себе чарку, и идёт пить с Федькой и компанией. Вроде бы когда-то даже говорил, что мемуары пишет… если там, конечно, этиловый спирт совсем мозг не выжег. В итоге, лучшей партией оказался Федя Батиков — простой пацан из колхоза, младше на два года. Не умный, но и не глупый. Не сильный, но и не слабый. Изначально всё шло хорошо — уехали в Саратов, жили в квартире и учились в ВУЗах вместе. Но потом он потерял партийный билет, полученный вместе с паспортом, с позором был изгнан из партии и вместе семья Батиковых была вынуждена вернуться в Митькино, где у них уже родился сын. Спустя почти сорок пять лет жизни в доме, по возрасту равном им обоим, Никифоровна осознавала, что сын академика дал бы ей куда лучшие перспективы в жизни. Но уже поздно — идёт старость, рядом засыпает и просыпается пьяный супруг… да и куда она без него? Они уже почти полвека душа в душу живут. Посему и прощает ему его запои и заботится, как о сыне, когда нужно. Хоть иногда и понимает, что так, как делает Иваныч, делать нельзя. Пока муж доедал свой то ли завтрак, то ли обед, старушка взглянула в оконце из дома. Давно застеленная бетоном дорога уже лет тридцать разрушается растущей сквозь неё травой. Небольшая грядка огорожена кривым заборчиком высотой где-то в метр двадцать, со ржавых перекрытий которого слезает зелёная поблёкшая краска. Там, где трава и сорняки пробились ввысь, поросла и земля. Лишь в тихом палисаднике была относительная гармония пышных роз, кустов лаванды и царских корон, которые частенько высаживает невестка, когда с Даниилом приезжает в его родные края. Гараж вдали от дома забит разным хламом, который из-за удалённости села и продать-то нельзя. Сын семейства как-то шутил, что они там прячут «золото махновцев», хотя их тут отродясь не было. На заднем дворе, не видном из покосившихся окон — огород, где растут патиссоны, картошка, помидоры с огурцами, ветвится старая яблоня и два персиковых дерева, высаженных ими после свадьбы. Возможно, в их отношениях даже была та самая толика романтики, правда, давно уже утопленная в водке. И Федька ей всё ещё виделся порой тем самым молодым пареньком на велосипеде «Украина», купившим тогда ещё молодой девушке пломбир в местном универмаге. Сейчас, кстати, на месте универмага расположен небольшой клуб «Электрод», где ребята «культурно проводят время», танцуя под клубные песни и испивая коктейли. Для них это место — подобие продуктового для более подросшего поколения за двадцать пять, оставшегося жить здесь. Так и живут. Когда Прасковья замечает, что её муж доел, то поправляет красную косынку на голове, и говорит те самые слова: — Сегодня точно не пьёшь. К нам Данила с Саратова приезжает. С Лёшкой.