Залупа Иваныча

— Как? Даня с внуком? А они на сколько приедут? — Та я если бы знала… Даня уедет вечером, наверное, а вот внучок… — Ну Лёшка… Лёшка то ладно… найдём на байстрюка управу, — говорил Иваныч сбитым тоном. — Такой повод… Надо бы… — Федя, не смей, блять! Опять нажрёшься, ещё и при внуке! Имей совесть! — Ну Прось… Он к нам пять лет не приезжа… — И что? Ты его видел на Новый Год. Я тебе сказала: будешь бухать, я тебя в подвал брошу, чтобы Лёша морду твою фиолетовую от сивухи не видел. — Обыщется поди деда… Ну не разлучай же ты с внуком-то… бля. — Я коль узнаю, что ты опять со своими оборванцами бухаешь, я тебя даже на порог не пущу. Ты меня понял? И чего ты такой пропащий-то стал… — Да понял, понял… Хорошо, Прошка, сегодня пить не буду. — Слава Богу. В глубине души для старца такие новости были трагедией. Теперь это обещание надо сдержать, и причём сдержать крепко. Так же крепко, как руками удерживать падающую бочку. Худшее в этом было то, что визит внука очевидно подразумевался на долгое время, а значит, выпивать нельзя долго. Сам Иваныч знал, что продержится максимум четыре дня — ровно столько он не пил в 2006-м году, чтобы потом не сдержаться, впасть в алкогольную интоксикацию и оказаться в районной больнице, неделю ожидая освобождения и выздоровления. Были дела, которыми можно было себя увлечь. Нарубить дров на зиму «на всякий случай»; перебрать мусор в сарае, чтобы что-то продать; починить крышу; да в конце концов взять старый велосипед, на котором просто ездить по всему округу — в этом вопросе у Батикова ноги ещё не отсохли до конца. А вот до крыши он сам точно не доберётся. Ему всё равно пришлось бы с этим столкнуться: денег у него не было вот уже недели полторы, а значит, последнее, что останется для него — не первой свежести самогон, сваренный бабой Надей с Комсомольской улицы. Среднего качества: не палёнка метаноловая, конечно, но и вообще не «Пять Озёр». Хоть и стопроцентный натурпродукт. Сигаретами он не увлекался уже лет как десять, а значит, хоть на это денег тратить не нужно. Всё равно Ротманс, Винстон и Кэмел уже не те, а Пётр І заставлял вообще кашлять от ядрёного вкуса. Да и времена нынче другие — не до табачка. Солнце прикрывало большое облако, низко севшее на небосводе, будто бы готовое свалиться на село и целиком его накрыть. Где-то неподалёку вовсю щебечут птицы, вдалеке гавкает собака и пахнет каким-то жареным мясом — соседи, черты, шашлыки нажарили. Вроде уютно, но так приелось… Сейчас, глядя на свою конуру, Фёдор сожалеет, что сорок лет назад принял решение смириться, когда за потерю партбилета его изгнали из Компартии, и вернуться в Митькино. Так и с женой и не ссорились бы, и жизнь была бы веселее… да и чего те партбилеты в девяностые стоили? А тогда уже было поздно возвращаться. Думая о сыне, Иваныч удивлялся тому, что сам не смог построить жизнь так же. Даниил Фёдорович Батиков — знатный в Саратове человек. Ну как знатный — владеет небольшой автомастерской, второй квартирой, сдаваемой в аренду, и магазинчиком, где неудачливые студенты за зарплату, равную трём стипендиям в месяц, продают малолеткам колу, сигареты и порой даже презервативы (в таких случаях мимо кассы). Но на жизнь не жалуется: живёт в хорошей квартире, ездит на постаревшем от времени пятом БМВ, женат на красивой женщине, с которой у него родился сын. И даже тот в свои четырнадцать хоть и слюнтяй да неженка, но знаний выше крыши, и какую-никакую, но копейку он всё-таки зарабатывает. А слюнтяй да неженка как раз потому, что отцовского воспитания не хватило. Видать, и решил к деду пристроить, пока на жену «дела». Так размышлял Иваныч, негодовавший от того, что из его внука «педика делают». Вот он бы… — Когда приедут хоть? — Данила утром звонил, говорит, приедут ближе к трём часам. — Ааа… Ебись оно конём, даже прогуляться не успею. — Внука встречать готовься, ты! Прогуляться он! Я те дам прогуляться! Глазом мо.моргну, а ты уже с бухариками сидишь! — Да всё, всё… Полотенце только не бери! Я трезвый… — Трезвый он… Смотри у меня, борец за трезвость. В сухой закон, кстати, ещё в далёкую андроповщину, именно у Батиковых в подвале располагалась самогонная. Весь посёлок, пока участковый спал, ходил пить именно к ним. Но потом антиалкогольную кампанию свернули, союз рушился на части, а самогонный аппарат сломался где-то лет через пять. Сейчас участковый ещё есть, и даже не один — двое. Вместе они и работают в отделении полиции, которое видало лучшие времена. Как и всё Митькино. Табельный Макаров-то у них один на двоих — другой заклинило, и в целях не умереть от шальной пули, его надёжно выбросили в местную реку из кобуры во время погони за каким-то вором несколько лет назад. Вернее, выбросило. Потом написали именно так, ибо найти так и не удалось. Между тем, к покосившемуся заборчику и дому с облезшей синей краской подъезжал автомобиль. БМВ 5-й серии чёрного цвета притормозил, и звоном двигателя, а также лёгкими нотками музыки оповестил пожилых людей о прибытии их потомков на землю обетованную — туда, где начался род Батиковых. Первым из автомобиля вышел Даниил — глава семейства. Открыв дверь, атлетичный мужчина открыл её за симпатичной женщиной лет тридцати пяти, а затем вышел и сын. Выглядели они слишком пригоже для забытой Богом деревни. Отец прилизал аккуратно волосы, был одет в рубашку-поло и лёгкие брюки. Девушка рядом с ним предпочла лёгкую непросвечивающую футболку с котом на переднике, и юбку до колен. И сын семейства, вылезший с огромной сумкой вещей, телефоном, наушниками в ушах, а сам был одет в лёгкий полуспортивный костюм из голубой футболки и лёгких чёрных спортивных штанов, несмотря на то, что отец просил одеться его «понарядней». Ещё на нём были очки — парнишка страдал от близорукости. Последний раз они виделись на Новый год — и тогда от «дедушки Феди», слава богам, перегаром за километр не несло. Пока он не выпил «за победу!!!» раз пять, и оставаясь трезвым, вернул знакомые флюиды обратно. Машина заблокировалась, и люди прошли внутрь. Навстречу Иванычу и Никифорне. — Прось, а ты чё… Ты им наготовила что-то? — Да в холодильнике вот… Шуба, винегрет, картошку им сварила… Из того, что в погребе нашла. — А оно хоть свежее? — Да свежее! Я бы померла, коль не свежее. Я ж сама пробовала. — Смотри у меня, Прошк… — Это ты у меня смотри. Чтоб из виду не пропадал. Понятно тебе? — Да понял, понял… И стоило сказать это Иванычу, как отворилась дверь.