Limbo

      Когда лето подходило к концу, и дни становились всё короче, никто уже не боялся зимы как раньше. О ней не хотелось вспоминать совсем, но иногда, вечерами, если под крышу дома забирался сквозняк, Хёнджин терял на мгновение осмысленность взгляда и смотрел сквозь предметы, видя перед собой тени пустых, ледяных коридоров и жёлтый дымный свет настольной лампы в клетке хищника. Холода влияли на него болезненно. И если лето навевало чувство трепетной радости, зима безжалостно напоминала о самом страшном времени в жизни, которое чудом удалось оставить позади.       Но пока ещё до морозов было далеко. Пока ещё стояли тёплые дни и прохладные вечера бронзовой осени.       У них всё было хорошо — по меркам нового мира. Они оставались людьми. Они оберегали друг друга и любили. Они были счастливы.       Жизнь в поселении расцветала, наполняясь новыми оттенками. Многое постепенно менялось к лучшему, а что-то возникло почти сразу после их прибытия и теперь приносило окружающим море пользы.       Спустя некоторое время после того, как их с Минхо жилище стало полностью обустроенным, Хёнджин вызвался помогать Сынмину в больничном помещении. С тех пор они вдвоём с Чонином ассистировали доктору в лечении раненых, прибывающих с рейдов в город, помогали жителям поселения с мелкими бытовыми травмами, простудой и прочими недомоганиями, а ещё вели записи всей информации, когда Сынмин посвящал время изучению новых вариантов уже имеющейся вакцины.       Чаще всего, в это время Хёнджин оставлял Джуни дома на попечении Минхо, но у того тоже со временем возникли обязанности, связанные с куда большими рисками, и тогда приходилось брать мальчика с собой. К сожалению, в лечебнице Джуни скучал, а ещё иногда пугался чужих травм, и Хёнджин всё ломал голову, как лучше позаботиться о ребёнке в их с Минхо отсутствие дома. Джун был не единственным малышом — в поселении жили и другие дети. Но их родители, хоть и благосклонно настроенные на то, чтобы по возможности помогать друг другу и присматривать за соседскими ребятами, тоже были заняты работой и многими обязанностями.              Проблему решила Лили — немного робкая и бесконечно добрая девушка, из-за которой ежедневно сиял от счастья Хан Джисон. Лили упросила нескольких людей помочь ей в уборке одного из захламлённых бараков, которые использовали в качестве складов. Под её задумку нашлось достаточно места, и, когда довольно большую квадратную комнату очистили от пыли и мусора и установили в ней несколько столов и стульев, она открыла учебный класс для детей. В этой импровизированной школе с утра и почти до вечера под её присмотром дети играли, рисовали, учились всему, что она могла предложить им, обедали и даже спали все вместе на сложенных в углу одеялах. Лили учила самых маленьких письму и счёту, а с ребятами повзрослее обсуждала историю и читала некоторые добытые из города книги. Накануне катастрофы она училась в университете и собиралась стать преподавателем, но до диплома не хватило года. Кто бы знал, что свою школу она сумеет открыть и без него.       Спустя немного времени к ней присоединился Феликс. Он часто оставался дома один, потому что Чанбин отправлялся с отрядом в город и отсутствовал, бывало, по нескольку дней. Взволнованный, Феликс переделывал свои домашние дела почти мгновенно и не знал, куда себя деть в ожидании, так что однажды заглянул в школу в середине дня и как-то незаметно оказался в кругу ребятишек, рассказывая им истории про то, как учился сам. Это было уже так давно… В другом мире. В школе прошлого.       В своё время он был почти отличником, так что Лили отдала ему урок математики, и он с удовольствием приходил и показывал малышне разные примеры, считал с ними на палочках, пальцах и камешках, учил записывать цифры и смеялся, когда они называли его «учитель Ли». А ещё он приносил мяч, и в школе появился обязательный час, когда все высыпали на поляну перед бараком и играли в футбол и другие игры.       Хёнджин испытывал облегчение и благодарность, приводя Джуни, который сам тянул его за руку, стремясь быстрее достигнуть дверей школы. По мнению ребёнка, это было самое лучшее место на свете — тут ему уделяли кучу внимания, кормили, он мог бегать и играть, и Феликс-хён катал его на спине и учил забивать гол в самодельные ворота на улице. Хёнджин был очень рад, что мальчик учится многому. Он и Минхо отдавали ему большую часть свободного времени, но, кроме этого, ребёнку нужно было общество сверстников. Минхо тоже был воодушевлён и с готовностью помогал школе в любых нуждах, которые мог покрыть.       Жизнь шла своим чередом. В ней по-прежнему были радости и горести, взлёты и падения, обретения и потери. Она была нормальной. Даже так, даже по соседству с ежедневной угрозой смерти.       Хёнджин лелеял в душе хрупкую надежду, которая замирала раз в месяц, когда Минхо садился в кресло для осмотра в кабинете Сынмина. Минхо оставался стабильным. Временами его всё так же посещала слабость, иногда беспокоил кашель, но к нему полностью вернулась физическая форма, и порой даже проглядывал здоровый румянец. Минхо без особого труда выполнял грубую и тяжёлую работу, использовал былую ловкость и не испытывал никаких неконтролируемых эмоциональных вспышек.              Обретение некой рутины вполне устраивало Минхо, хоть порой и вызывало ощущение смертельной скуки. Однако, в первую очередь он был рад, что Хёнджин довольно быстро нашёл для себя занятие в поселении и смог стать полезным их немногочисленным соседям. То ли в силу возраста, то ли благодаря живому интересу ко всему новому Хёнджин под руководством Сынмина быстро впитывал любую информацию и легко освоил, по сути, профессию медика. Он легко влился в общество и обзавёлся новыми знакомствами. К нему тянулись. К нему регулярно обращались за помощью. Ему улыбались, и, казалось, Хёнджин был от этого совершенно счастлив.       Джун рос стремительно и, как и все немногочисленные в поселении дети, взрослел рано. Минхо грело душу наблюдение за тем, как сын постепенно делал успехи в импровизированной школе, и он всегда с удовольствием слушал нескладное, но старательное чтение по слогам, когда Джуни спешил похвастаться ему. Даже в таких условиях детская жизнь была довольно беззаботной. Дети заводили друзей, выходили играть во дворы и умудрялись радоваться самым простым вещам. Необычной формы камни, случайно обнаруженная в траве ящерица или крупные насекомые радовали их так же, как когда-то могли впечатлить новые игрушки.       Минхо же… чувствовал себя лишним. Найти своё место в поселении для него оказалось одной из самых тяжёлых задач. Измученные, напуганные апокалипсисом люди не были рады ему и близко так, как Хёнджину. И дело было не в его скрытном характере или весьма умеренной общительности. Его просто боялись. Точнее, того, что жило и развивалось в его организме. Стоило ему вместе с Хёнджином появиться где-то на общих сборах, люди сами расходились по домам, избегая встречи с ним. Они всегда опасливо смотрели в его сторону и выдерживали расстояние. Страх, волнение и тревога в их глазах не ускользали от внимания Минхо.       Он вовсе не винил их в этом, и, хоть это причиняло боль, Минхо понимал чужие опасения. Наверное, он бы и сам держал свою семью подальше от кого-то такого, как он. Никто из них по-прежнему не знал, где находится предел действия вакцины.       Что ж, если его не хотели видеть рядом, Минхо не навязывал свою компанию. Чтобы не создавать конфликтов, он выбрал для себя путь отшельника. Это не касалось лишь самых близких друзей.       Печальнее всего было то, что он долго не мог найти для себя занятия. Если Феликс коротал дни в школе, Чанбин с Джисоном занимались постройками зданий и ремонтом вещей, а вскоре и вовсе присоединились к отряду, Хёнджин с Чонином помогали Сынмину заниматься госпиталем, Минхо везде был незваным гостем.       Не желая сидеть целыми днями в доме, он выбирался в лес и бродил там до самого заката.       На удивление, вскоре обнаружилось, что в этом была своя польза. Вирусом оказались охвачены не только города и люди, но и вся живая природа. Пожалуй, это было логично, однако, когда Минхо лично наткнулся на заражённого оленя, он осознал трагедию в полной мере. Никто не знал, насколько опасными были такие животные, и что могло бы стать с поселением, если бы кто-то из них вышел из леса.       Тогда-то Минхо и нашёл себе дело. Огнестрельного оружия было мало, пули и вовсе находились каждая под учётом, поэтому он задался целью и выучился стрелять из самодельного лука, долго тренируясь, чтобы отработать меткость с одного зрячего глаза. А потом выходил на патруль в лес каждый день, чтобы отстреливать заражённых лисиц, оленей и птиц.              Жизнь не была лишена мирских проблем даже в условиях апокалипсиса и определённо не стала легче, но всё же её ручей стал спокойнее и больше не сбивал Минхо с ног и не топил в своих бурлящих водах. Рядом с ним была его семья. Ничто другое не казалось таким уж важным.       Кроме одного. В последнее посещение лечебницы Сынмин отметил одну новую вещь, и теперь она беспокоила. Особенно Хёнджина.

***

      Под потолком комнаты копится тишина оранжевого полудня. Джуни на занятиях и играх у Лили и Феликса, а Минхо недавно пришёл на обед. Хёнджин, получивший два дня выходных от своих обязанностей, лёжа на кровати прижимается щекой к его груди и прислушивается к дыханию, касающемуся макушки. Иногда они отдыхают так, просто слушая друг друга. Под ухом мерно бьётся сердце Минхо, и Хёнджин обнимает его обеими руками, закрыв глаза. Чувствует, как Минхо гладит его по спине — ладонь замирает между лопатками, там, где ощущается лучше всего, как они вздымаются от дыхания. Эти признаки жизни друг друга порой так же необходимы как вода и питание. Иногда слишком взволнованный, Хёнджин успокаивается, только когда Минхо касается его лица тёплыми руками и целует, обдав губы горячим дыханием.       Им обоим всё так же снятся сны.       Хёнджин снова спит ещё беспокойнее, чем прежде. И между ними висит недосказанность, хотя они много раз пытались её разрешить. Спорили, искали компромиссы. Не ругались, но Хёнджин бросал всё и уходил, слишком напуганный темой их разговоров. В груди ворочалась боль, и без того не проходящая, но по соседству с ней томилась чуткость к Минхо. От неё было только хуже — переступить через собственный страх не представлялось возможным.       Прошло уже две недели с тех пор, как Сынмин, осматривая Минхо в очередной раз, озадаченно вгляделся в его глаза сквозь увеличительное стекло медицинского инструмента. Его долгое молчание оборвало Хёнджину сердце. Спустя пару дней они с Минхо впервые поссорились.       Он был в порядке. Он по-прежнему был стабилен, практически здоров — насколько это было возможно с лениво проживающим вирусом в его теле. Ничего не изменилось. Кроме крохотной, почти незаметной точки под его глазом, который не поразила слепота. Сынмин сделал заключение, что это потемневшие капилляры — такие же, как те, что в некоторых местах тела Минхо виднелись под кожей. Это не причиняло ему боли. Но глаза… Если это были глаза, с одним из них, затянутым чёрной глянцевой плёнкой, он уже расстался.       Здоровым глазом Минхо видел отлично. При должной тренировке и выработав привычку, он даже прекрасно целился и стрелял, но, хоть вирус и дремал, почти обездвиженный вакциной, он мог продолжать отнимать. Зрение, здоровье и…       «Не зацикливайтесь на худшем. Я предполагаю, что потеря зрения не будет стремительной, но лучше мы будем держать это в уме. Может быть, что-то придумаем.»       Так сказал Сынмин, а теперь Хёнджин прижимается к Минхо и думает, думает, думает…       Они поссорились, когда Минхо впервые упомянул, что собирается присоединиться к рейдовой группе. Хёнджину почудилось, что эти слова ударили его наотмашь, у него ослабели ноги, и он ощутил окативший всё тело холод. Сознание мгновенно нарисовало скорбную процессию вернувшихся в поселение мужчин без него.       О нет.       Нет.       Хёнджин никогда так себя не вёл, но в тот день сорвано и зло обругал Минхо словами, за которые ему потом было стыдно, оттолкнул его и накричал сквозь слёзы. Сказал, что даже слышать об этом не хочет и что запрещает так делать, как будто он имел на это какое-то право.       Минхо было больно.       Хёнджин просто знал это, в то время как сам Минхо помнил, что и так сразу отказался от предложенного Сынмином. Но чем больше дней с ощущением собственной бесполезности проскальзывало мимо него, тем больше он думал о том, чтобы принять приглашение доктора. Это было бы хорошей возможностью не только стать полезным для людей, но и использовать свои навыки по назначению и найти занятие по душе. Всё-таки, будучи так долго военным, Минхо ощущал ужасную скуку, бродя между деревьев и собирая ягоды как лесник.       Сложно было сказать, станет ли этот риск оправданным. Минхо старался не поднимать эту тему и ожидал, что однажды просто успокоится. Заигрывать со своей судьбой не было смысла — не оставалось сомнений, что в следующий критический раз смерть уже не даст ему никакой отсрочки.       Он больше не хотел умирать.       Хёнджин научил его любить эту жизнь.       Однако, перемены в состоянии его организма подстегнули неизбежное. Он должен был сделать что-то полезное. Обязан был пригодиться, пока ещё мог. Навязчивая цель превратилась в зуд прямо под кожей, лишив его сна.       У них с Хёнджином случился с десяток ссор. И эти сложные чувства, которые находили друг на друга, как коса на камень, высекая искры, обоим делали невыносимо тяжело.       Минхо понимал страхи Хёнджина. В его словах было немало правды. Они прошли слишком ужасный путь, чтобы снова рисковать не только спокойствием, но и жизнью. Поэтому Минхо старался принять жизнь, в которой он бесполезен, но в безопасности. Продолжал вести себя как раньше. Пытался научиться жить как все, как принято. Воспитывал сына и отдавал свою любовь и внимание самому близкому человеку. Может, однажды у него получилось бы навсегда забыть о поле боя.       И когда он порой вот так лежал с Хёнджином рядом, всё тревожащее казалось незначительным и пустым. Тогда даже ленивый вирус внутри него не напоминал о себе, словно бы понимая ценность этих моментов.       Но Хёнджин всегда очень много и чутко думал, думал и думал о самых важных, любимых людях.       Теперь ему очень жаль, когда Минхо обнимает его и нежно гладит по волосам. Хёнджин… всё так же верит в него. Остыв, он обнаружил в себе это чувство куда глубже, чем думал, и оно причинило острую боль, но и успокоило. Шокированный всем пережитым, он жаждал теперь всегда держать Минхо рядом. И его уязвимость только укрепляла это убеждение. Хёнджин хотел удерживать его в поле зрения, как будто это в его руках оставалось решение, будет ли Минхо в безопасности и как долго останется в живых. Но…       — Минхо, — Хёнджин вдруг бормочет, не открывая глаз, и чувствует, как тёплые руки сильнее сжимают его. Минхо вопросительно мычит в макушку. — Прости меня, я так… Очень сильно боюсь потерять тебя насовсем.       Они предпринимали сотни попыток поговорить обо всём этом спокойно. И Хёнджин старался, но не мог сдержать то испуганного отрицания, то слёз. Ему потребовалось много времени, чтобы понять самое главное. Ему понадобились и подбадривание Чанбина, и утешение Феликса, и убеждения Джисона, чтобы он с тяжёлым сердцем заново открыл глаза.       Как сильно он любил Минхо — так же это было взаимно, но жизнь Минхо не принадлежала ему, и она уже стала короче. Так что только Минхо распоряжаться ей. Ведь Хёнджин понимал и знал, что для Минхо важно. О чём тот думает, чем дышит, как ощущает себя. Что хочет сделать, пока может. В этом всегда был весь Минхо — в помощи другим, в размышлениях о том, чем он может пригодиться. Особенно в такое время.       Хёнджину жаль, что он не смог вспомнить об этом сразу.       Он поднимает голову и упирается Минхо в грудь подбородком. Тот улыбается ему немного грустно, но ласково. Даже в почерневшем глазу чудится мягкая искра.       — Хён, я… — Хёнджин закусывает губы, собираясь с мыслями. Минхо поймёт его правильно. Всегда понимал. Наверное, понял и тогда, когда он накричал на него. — Пожалуйста, проживай эту жизнь так, как хочет твоё сердце. Я буду поддерживать тебя, правда, я просто… Так боюсь. Но я буду.       Они тянутся друг к другу и тонут в объятиях. Минхо шепчет на ухо что-то нежное и успокаивающее, тоже за что-то просит прощения, за что-то хвалит. Хёнджин глубоко дышит им и бормочет уже в поцелуй:       — Я хочу, чтобы ты оставался собой и твоё сердце было спокойно.       Минхо обнимает его крепче, целует и шепчет обещание, что обязательно будет возвращаться каждый раз целым и невредимым. И это ощущается словно клятва на крови. Он правда собирается приложить все усилия, чтобы сохранить свою жизнь и не оставить самых близких без его присутствия рядом. Хёнджин проявил свою любовь и заботу в том, чтобы позволить Минхо жить тем, чем он жил всегда. Минхо же проявит любовь тем, что сдержит своё обещание, которое дал ему в их первую близкую ночь. Он никогда его не бросит.       Они долго целуют друг друга, отвлекаясь от тревожных мыслей. Минхо переворачивается, подминает Хёнджина под себя и сжимает в руках, шепча на ухо, что всё будет хорошо. Как прежде. Хёнджин путает пальцы в его волосах и зарывается в них лицом. Тихо соглашается и верит.       Всегда верит.       Минхо ведь ему никогда не врал.       На стены ложатся оранжевые пятна и стекают на пол по изгибу прильнувших друг к другу тел. Послеобеденное солнце ползёт к горизонту.

***

      Первая вылазка ощущалась для Минхо нервно. Опасность быть раненым или убитым казалась ему привычной, но в этот раз он действительно волновался. Джисон ободряюще улыбнулся ему у ворот поселения, а Хёнджин провожал его до самой машины с тревогой в глазах, но пытался тоже скрыть свой страх за натянутой улыбкой. Старался не добавлять лишних переживаний.       А потом всё стало обычным. Простым. Минхо быстро вернулся к привычному ощущению уверенности и спокойствия внутри себя, когда оказывался на опасных территориях, хотя Джисон каждый раз улыбался ему с целью поддержать, а Хёнджин всё так же провожал и стоял на дороге, пока машина не скрывалась из виду. Но Минхо всегда возвращался в целости и сохранности. Как и обещал. Поэтому каждый следующий раз давался всё легче.       В группу входили не только хорошо знакомые ему Чанбин и Джисон, но и другие мужчины, чьи навыки были подходящими для таких вылазок. Поначалу они относились к Минхо с осторожностью и недоверием. Однажды он даже подслушал, как они обсуждали нелепую теорию о том, что Минхо якобы способен приманивать мертвецов и управлять ими. Это забавляло его, хотя стоило признать, что ни он, ни даже Сынмин понятия не имели, что может выкинуть дремлющий в его теле вирус. И всё же при виде своих «сородичей» с ума он не сходил. Разве что кромсал их катанами с двойной яростью, просто соскучившись по адреналину. Любопытно, что год назад он мечтал, чтобы этот ад закончился, и усердно избегал любой стычки с зомби.       Никто и не заметил, как со временем Минхо стал негласным лидером в группе. Стоило за это сказать спасибо Джисону с Чанбином. К их опыту и умениям прислушивались остальные участники отряда, а те, в свою очередь, не пренебрегали мнением Минхо. И каждый раз, когда они возвращались в поселение живыми и с довольно неплохим уловом, в команде укреплялось мнение, что Минхо не так уж и опасен, а его боевой опыт заслуживает того, чтобы прислушиваться к нему. Как минимум, в кругу отряда он перестал быть монстром, а стал обычным человеком с прошлым военного командира за спиной. И вот теперь, двигаясь вдоль разрушенных домов и улиц, его уже не сторонились, а шли плечом к плечу и спрашивали о дальнейших действиях и любой мелочи.       В основном, отряд приносил пользу тем, что разыскивал и доставлял в поселение ценное продовольствие и предметы, которые со временем стали большим дефицитом.       По крайней мере, так было, пока они не столкнулись с людьми в полупустом супермаркете. С уставшими, исхудавшими, но всё ещё отчаянно сражающимися за свою жизнь людьми. Было жутко представить, сколько они пробыли в сердце города, кишащего мёртвыми тварями.       Минхо увидел в глазах мужчины, сжимавшего направленный на него пистолет, много смелости и мужества, но пелена усталости и потерянной надежды отдавалась дрожью в немолодых руках. Отчего-то Минхо первым опустил руку с зажатой в ней катаной. За ним последовал весь отряд. Возможно, вглядевшись в плачущую женщину за спиной мужчины, он понял, что перед ними явно не беспринципные, кровожадные мародёры, а просто счастливчики, которые всё ещё находили в себе силы бороться.       Незнакомец, впрочем, пистолета не опустил и стойко держался на явно уставших ногах, придерживая свободной рукой женщину, стараясь лучше укрыть её за своей спиной.       — Мы не угроза для вас. Позвольте помочь вам.       Минхо медленно спрятал катану в ножны за спиной и поднял руки в примирительном жесте. Остальная часть отряда с лёгким недоверием к его действиям ослабила бдительность. Осознание усталости, надежды, болтающейся на нитке, голода и бессмысленности скитания этих людей не позволили им долго противиться.       Как только Джисон принял на себя ответственность сказать о безопасном поселении, мужчина облегчённо опустил пистолет и выронил на пол из ослабевшей руки.       — Он всё равно не был заряжен.       — Я знаю. Невозможно долго хранить пули в условиях апокалипсиса.       Минхо по-доброму улыбнулся и предложил руку в знак помощи.       Оказалось, эти люди попали в бункер в начале эпидемии, когда самолёт из-за границы, где они были в путешествии, едва успел приземлиться на территории Кореи. Но не так давно бункер был разгромлен мародёрами, многие выживавшие в нём погибли. Кому-то удалось бежать в город, а там, очевидно, протянуть ещё хоть день было почти невозможно.       Со слезами благодарности эти люди кланялись так низко, будто мир не погиб, и правила поведения ещё играли для них самую важную роль.       В тот раз вылазка затянулась. Группа забралась в отдалённую часть города, и путь отнял больше времени, чем поиски провианта.       Теперь они возвращаются с маленьким уловом. Наверное, наименьшим за всё время. Но с собой у них нечто ценнее продуктов. Две спасённые человеческие жизни.

***

      Хёнджин и Чонин выходят за Сынмином к окраине, перетянутой высокой сеткой, — туда, откуда уезжают их редкие машины и куда возвращаются с ценным грузом из города. Чонин несёт с собой сумку с бинтами и аптечкой первой помощи, у Хёнджина в руках несколько бутылок с водой и полотенца. Иногда действовать нужно сразу же, и помощь нужна мгновенно. Рейдовая группа часто теряет людей, часто возвращается с травмами. Оттого у Хёнджина и болит за рёбрами тупой пульсацией. Минхо не было дома трое суток.       Они немного опаздывают — Сынмин ускоряет шаг, завидев впереди уже подъехавшие джипы и нескольких вооружённых мужчин, уполномоченных не впускать в поселение никого без медицинской проверки. Хёнджин на ходу вытягивает шею, высматривая выходящих из машин, и срывается на бег.       Это уже второй раз, как Сынмин раздражённо окликает его вслед — в первый, когда Минхо вышел в более короткую поездку, он отругал Хёнджина до красящего лицо стыда, чтобы тот не бросался Минхо на шею, как только завидит у забора. Они предполагали, что даже если Минхо укусят снова, велика вероятность того, что действующая в его крови вакцина нейтрализует яд, но в этом нельзя было быть полностью уверенными. Хёнджин поклялся не поступать неразумно. Все подлежат проверке по возвращении.       И вот Сынмин прикрикивает ему вслед, но между ними с Минхо уже тонет облегчённый вздох, когда Хёнджин врезается в его объятия и крепко прижимает к себе.       — Ты в порядке? Не ранен?       Беспокойные руки обнимают лицо, ощупывают тело. Одежда на Минхо грязная и кое-где порванная, но видимых ран нет. Чёрные кляксы крови на нём ему не принадлежат. Минхо успокаивающе ловит заботливые ладони и уверяет, что всё хорошо.       Они вместе подбирают с земли оставленные бутылки с водой и раздают другим вернувшимся. Подходит Сынмин, чтобы принять у Минхо и ещё одного мужчины отчёт, а Чонин присаживается неподалёку, потроша свою медицинскую сумку, и Хёнджин присоединяется к нему, помогая обездвижить тяжёлый вывих руки одного из смельчаков.       Вполуха он улавливает, как Минхо говорит о выживших, которым им удалось помочь, и с удивлением оборачивается туда, где из машины выбираются двое — женщина и мужчина, поддерживающий её под руку. Внутри горячо тянет, когда становится ясно, как им повезло. Люди зрелых лет, очевидно, семейная пара. Так могли выглядеть родители Хёнджина. С тяжёлым сердцем он думает, что, наверное, его маме и папе повезло не скитаться по выжженному мёртвому городу целый год с начала катастрофы… Он видит издалека намётанным глазом, что они точно не укушены, и это практически чудо.       — Чонин, давай я закончу, — Хёнджин трогает его за рукав и тянется к мотку бинтов в чужих руках. — Посмотри, что там у тех людей.       Кивнув, Чонин отдаёт перевязку и поднимает голову, привставая.       Его тень заслоняет солнце. И недвижимо замирает.       Когда Хёнджин смотрит на него снова, недоумённо подняв глаза, взгляд спотыкается только о трясущиеся губы, а потом Чонин срывается с места.       — Мама… Мама!       Неожиданно он кричит так громко, что к нему оборачиваются все. И женщина в выцветшей грязной одежде тоже вскидывается будто истрёпанная хищником птица в гнезде.       — Мама! Отец!       Звонкий голос Чонина, сломавшись, превращается в рыдание, и он с размаху врезается в объятия маленькой женщины ростом на голову ниже него. Она тоже громко плачет. Ощупывает его всего, обнимает, прижимает к себе худыми руками, и мужчина над ними их обоих закрывает своим телом и прислоняется к макушке сына щекой, зажмурив покрасневшие глаза. Он треплет тёмную вихрастую голову, что-то бормочет Чонину в ухо, а Чонин обнимает их обоих и захлёбывается слезами, вместе с мамой осев на землю.       Всё ещё юное деревце, над которым сжалилась жизнь.       Все стоят неподвижно. Даже Сынмин, пристально следящий за безопасностью, дёрнувшись вслед за Чонином, замирает на несколько минут. Минхо, сначала дрогнувший вместе с ним, чтобы схватить мальчишку за рукав, застывает тоже.       Тут каждый, кому Чонин успел стать другом, боится спугнуть невероятное счастье. Многие потеряли своих близких безвозвратно.       Хёнджин прижимает ко рту ладонь и отворачивается, когда слёзы застилают глаза сплошной пеленой. Лбом утыкается в висок Минхо и всхлипывает, утирая руками мокрые щёки. Радость за друга и восторг от настоящего чуда, развернувшегося перед ними, смешиваются с остро ранившей тоской. Растроганный, счастливый и невероятно скучающий по своим родителям, он благодарно прижимается к Минхо и всхлипывает ему в шею тоже что-то успокаивающее, заметив повлажневшие глаза хёна.       Влажные губы в стороны тянет смеющаяся улыбка. И, кажется, там, за спиной, Чонин тоже смеётся сквозь слёзы. И слышно, как его мама всё повторяет: «Нини, сынок, мой сынок».       Больше недели Чонин ухаживает за родителями, пострадавшими от обезвоживания и мелких травм, и сияет от счастья впервые за всё время, что Хёнджин его знает. Хотя он всегда держался молодцом, но теперь становится видно по-настоящему, скольких сил ему это стоило — потерянному, не имеющему понятия, лишился ли он семьи навсегда, и разлучила ли их смерть или только лишь расстояние.       Сынмин, питая к самому младшему помощнику тёплые чувства, охотно поддерживает его и его родителей и вскоре устраивает их в подходящем отдельном доме. Отец Чонина спустя время сближается со многими в поселении — душевный, открытый и разговорчивый — и даже Минхо почти несдержанно восхищается его навыками стрельбы, стараясь обменяться опытом. Вот в кого Чонин мечтал быть храбрым полицейским.

***

      Основная проблема Минхо всегда была в том, что он думал сперва о других, а потом о себе. И, конечно, в самых опасных ситуациях он подвергал свою жизнь угрозе ради спасения другого человека. Так его учили, а другие жизненные уроки не смогли переломить в нём эту черту.       Очередная вылазка едва не заканчивается трагедией. Разные группы не единожды теряли людей в городе, и каждый раз эти события приносили в поселение долгий траур. Когда Минхо бросается вперёд, мысль о том, что горе ляжет на плечи Хёнджина и Джуна, больно бьёт в сердце, но риск уже совершён. Всё происходит так быстро, что занимает считанные минуты, а может даже секунды.       Никто не ожидал, что отряд столкнётся с целой толпой зомби в опасной близости к поселению. Те бродили, раскрыв голодные рты, и казались довольно медленными, но пара неосторожных шагов и действий показали, что мертвецы представляли гораздо большую угрозу, чем на первый взгляд.       Всё должно было пройти как обычно. Они сталкиваются с заражёнными, уничтожают их чётко и слаженно, а после спокойно возвращаются домой. Но Минхо получил очередное доказательство, что гражданские люди, ранее не имевшие опыт в военной службе или полицейской структуре, мало готовы к подобным вылазкам. Все, кто научился пользоваться оружием уже после наступления апокалипсиса, нередко совершали глупые действия под воздействием страха, не сумев совладать с паникой и ужасом.       В этот раз молодой парень, который присоединился к ним совсем недавно, бросается в бой раньше положенного, желая доказать, что мужества, смелости и умений у него хватит, чтобы действовать без указаний «такого же живого мертвеца».       Джисон только и успевает, что мазнуть рукой по его плечу в попытке схватить за капюшон. Минхо же хватает секунды, чтобы принять решение, когда парнишку окружают твари.       Правильно было бы не рисковать собой. Жестоко, но заслуженно. Одна глупая смерть вместо нескольких напрасных.       Минхо лишь коротко бросает Чанбину указание заводить машину и кидается в самый ад.       Он, конечно, мог не успеть, и риск бы не был оправдан. Могло случиться так, что даже если бы он вытянул парня из гнилых рук в мгновение ока, тот бы всё равно успел получить укус. А могло быть и так, что Минхо и сам бы остался там, в толпе блуждающих зомби. Но ему кажется, что эти вероятные события их не коснулись, когда он запихивает парня на заднее сиденье машины и падает рядом, а Чанбин давит педаль газа в пол. Даже когда замечает, как чужая трясущаяся рука зажимает кровоточащую рану на бедре. И на его одежде тоже кровь, хотя он не чувствует боли.       Когда они подъезжают к воротам поселения, в висках гудит тяжёлый страх перед собственной возможной ошибкой.       Их встречают, как обычно, но в этот раз всё вокруг пропитано напряжением. Никто из отряда не покидает машину, и Минхо бросает короткий взгляд через лобовое стекло. Туда, где Сынмин хватает взволнованного Хёнджина за руку и держит так крепко, как может. Остальные собравшиеся жители медленно отступают назад, подальше от машины, когда ворота закрываются, но никто так и не выходит.       Однажды Минхо говорил с Сынмином о том, что им стоит придумать какой-то сигнал, который бы сообщал, что в машине может быть заражённый.       Чанбин включает аварийный сигнал, и Сынмин тащит Хёнджина подальше. Только когда поблизости с машиной никого больше нет, они, помогая раненному парню, выбираются, и Минхо кривится от боли в боку.       Подоспевший к нему Сынмин, задрав на нём одежду, быстро делает вывод, что рана не несёт прямой угрозы жизни и вряд ли заражена. Он сейчас не приоритетный. Холодный, врачебный вывод. Быстро окликнув Чонина, Сынмин торопится в больничное помещение вслед за носилками, на которые кладут пострадавшего парня.       Прямо там, совсем недалеко от ворот, Минхо с Хёнджином остаются вдвоём. Кто-то последовал за Сынмином, надеясь, что их помощь может пригодиться. Кто-то ушёл домой и наверняка плотно закрыл ставни и двери. Минхо слышал пару голосов в толпе, возмущённых таким поворотом событий.       Это угроза для всего поселения, и у них существует негласное правило, что в подобных случаях группа не должна возвращаться до тех пор, пока не будет ясно, находится ли кто-то под риском заражения. Но Сынмин также считает, что порой заражения можно избежать, если вовремя и достаточно хорошо промыть рану. Действовать нужно быстро и чётко.       Как знающий своё дело Хёнджин прямо сейчас.       Быстро усадив Минхо прямо на землю, он вооружается чистой тканью из врачебной сумки и бутылкой воды и старательно вычищает неровную рану подручными средствами. Бледный, сосредоточенный. Минхо спотыкается о его колючий взгляд, предприняв попытку успокоить. В глазах Хёнджина читается укор и сумасшедший испуг.       «Ты обещал мне быть осторожным».       Минхо молчит, бледнея тоже оттого, как сильно подрагивающие руки прижимают тряпицу к ране, стараясь остановить кровь.       — Оставь, Хёнджин. Её не промыть водой.       Хёнджин смотрит так, будто и сам может его добить.       — Оставить всё так?! Грязную рану в песке и с кровью неизвестного происхождения? Я буду мыть её, пока она не побелеет.       Минхо отчего-то почти возмущается, что происхождение чёрной крови в его ране совершенно очевидно — она принадлежала ему, но успевает только открыть рот, как рядом слышится неловкое покашливание. Они с Хёнджином нервно оборачиваются.       Щуплый мальчик со впалыми щеками кажется смутно знакомым. Возможно, пару раз они сталкивались в поселении где-то на улице. Застенчиво пряча взгляд, он нерешительно протягивает стеклянную бутылочку с использованным наполовину спиртом. Минхо не сразу, но тянется к ней рукой. Между ними виснет тишина, и он думает, что это, видимо, прислал Сынмин, но мальчик, чьего имени Минхо не знает, говорит:       — Это из наших домашних запасов. Лучше промыть рану спиртом. Возьмите сколько нужно. Папа сказал, это вы спасли моего брата…       Минхо так и замирает с вытянутой рукой, держа бутылочку, пока Хёнджин не выхватывает её и не опрокидывает половину содержимого ему на бок. Жжётся сильно, но Минхо почти не реагирует.       Обычно столь ценными запасами делятся осторожно даже между собой и уж точно не отдают кому-то такому как Минхо. Заражённому, опасному. От осознания этого жеста внутри что-то надламывается. От простой человечности к нему…       Через время всё заживает. И пострадавший парнишка избегает страшной участи, отделавшись тяжёлыми, но поправимыми травмами и испугом.       Многие наглухо закрытые для Минхо двери гостеприимно приоткрываются.

***

      Хёнджин выливает мыльную воду из таза на землю за домом и возвращается, запирая за собой двери. Джун, выкупанный в четыре руки, сидит на коленях Минхо, укутанный в полотенце, пока тот протирает ему уши. На виду торчат только влажные тёмные волосики и виднеются сонные глаза. Набегался и наигрался за день, теперь клюёт носом.       Минхо взъерошивает ему пушистые волосы краем полотенца и поднимается вместе с ним, держа на руках. Час уже поздний. Хёнджин остаётся в кухне убрать посуду, оставленную после ужина, пока Минхо уложит сына спать.       — Спокойной ночи, хён! — свесившись через плечо Минхо, Джуни машет рукой. Хёнджин улыбается и поднимает ладонь в ответ.       — Хороших снов, малыш.       Под крышей дома разливается безмятежное ночное спокойствие. Где-то в глубине души оно всё ещё кажется сюрреалистичным, и инстинкты вздрагивают, ожидая подвоха. Иногда всё нутро Хёнджина прислушивается к самому движению воздуха, готовое к нападению, чьему-то крику, вторжению прямо в дом. Но ничего не происходит. Из-за прикрытых дверей отдельной маленькой комнаты слышится приглушённый детский смех и голос Минхо.       Руки устало придвигают к столу табурет и гасят светильник на батарейках. Хёнджин оставляет открытой дверь в комнату побольше, где ночуют они с Минхо, и забирается под одеяло, сев в постели. Иногда перед сном он рисует в тетради карандашом, ножом сточенным почти в ноль. Желание вести дневник переродилось во что-то новое, и теперь из-под руки вместо слов выскальзывают только цветы, фрагменты окружающих пейзажей или черты любимых лиц. На многих страницах живут улыбки Минхо и Джуни, силуэты Сынмина за работой, Феликса с мячом и Чанбина с плотницкими инструментами. Листы заполнены домами, чьими-то глазами, объятиями, дымом над крышами, облаками, дождём и травой.       Больше нет пустоты.       Хёнджин покусывает губу и равномерными штрихами набрасывает свёрток полотенца и ребёнка в нём, сидящего на руках отца. Глазки Джуни напоминают блестящие пуговки. Минхо похож удивительно, до каждой венки и морщинки в уголках век.       Его тихие шаги привлекают внимание, и Хёнджин отрывает взгляд от рисунка, когда в дверном проёме встаёт его силуэт.       Отчего-то Минхо замирает на время, стоя там. Смотрит, чуть заметно улыбаясь уголками губ. Хёнджин улыбается тоже и двигается на другую сторону постели, приглашая лечь рядом с собой. Закрывает тетрадь и откладывает карандаш вместе с ней на приставленный к кровати стул. Постель прогибается рядом, когда Минхо подходит и садится поверх одеяла. Хёнджин немного настороженно протягивает к нему руку и кладёт ладонь на бедро чуть выше колена. Заглядывает в глаза.       Минхо что-то хочет сказать. Он так его выучил, что почти знает его мысли по тому, как Минхо дышит или смотрит. Какой-то частью сердца он знает, что Минхо чувствует. И сейчас ему кажется, словно вот-вот случится что-то… волнующее, хотя инстинкты напрягаются, напоминая о страхе. Хорошие новости стали редкостью, дефицитом. В плохие давно верится гораздо легче.       Без слов Минхо берёт его за руку, а потом как-то незаметно Хёнджин и сам выпутывается из-под одеяла и оказывается сидящим в его объятиях. Иногда они обнимаются так — беззвучно, ничего не говоря. Минхо касается губами висков и щёк, неторопливо гладит по плечам. Хёнджин прикладывает ладони к его груди и тянется за поцелуем. Кажется, что губы у Минхо слегка дрожат.       — Всё хорошо? — Хёнджин шепчет, подушечками пальцев проведя по тёплой щеке. — Тебе нужна помощь?       Руки Минхо, сухие и немного шершавые, накрывают обе его ладони и прижимают их к губам. У Хёнджина внутри что-то крошится от болезненной нежности. Минхо целует его пальцы, похолодевшие от волнения, греет их и сжимает, прильнув к ним лицом. Улыбается, но его руки вибрируют ощутимым тремором.       — Я люблю тебя.       В середину сердца вонзается острый укол.       — Минхо?       Хёнджин звучит рассеянно. Не хочет быть испуганным, но голос предательски ломается на нервной ноте, и Минхо поспешно привлекает его к себе, обняв, и успокаивающе шикает в макушку.       — Всё хорошо. У меня для тебя есть подарок.       Отстранившись, он запускает руку себе в карман. Хёнджин моргает, наверное, излишне взволнованный. Но теперь среди прочих эмоций в нём поднимает голову любопытство. Подарок? Что за подарок, заставивший Минхо переживать до дрожи?       Минхо приходится собрать всё своё мужество, чтобы сделать то, о чём он уже так давно думал. Пока он стоял на пороге комнаты, совсем малая часть страха внутри шептала, что Хёнджин не примет… его поступок. И хоть уверенности было больше, этот мизерный процент переживаний заставлял его руки дрожать.       Минхо ощущает небольшой укол вины за то, что на красивом лице Хёнджина проявляется испуг. Ему стоило сначала подготовиться за дверью как можно лучше, а не просто пару раз повторить заготовленные слова в ванной, но уже поздно что-то менять.       В свете маленького светильника над кроватью на ладони Минхо блестит кольцо. Простое золотое украшение без гравировок и инкрустации. Лаконичное. Символичное…       Хёнджин приоткрывает рот и поднимает округлившиеся глаза.       — Хёнджин-и, — Минхо звучит беззащитно. Его голос тоже ломается, и он улыбается уязвимо. В тёмном взгляде блестят счастливые влажные искры. — Как можно дольше я… Я хочу быть с тобой. И если ты тоже захочешь, позволь мне, пожалуйста…       У него не получается сказать всё так, как хотелось, и слова сбиваются, а лицо краснеет от звука дрожи в собственном голосе. Минхо чувствует себя как подросток. Словно никогда не делал этого раньше. Хотя, будто бы настолько горячо желая этого всем сердцем, — действительно в первый раз.       Хёнджин кидается вперёд и стискивает его в объятиях, едва не повалив на спину. Сердце трепещет в груди, в горле щекочет смех. Он крепко зажмуривается, всем лицом трётся о волосы Минхо, его шею и плечо и всхлипывает.       — Хён, — глаза смеются, и губы улыбаются вслед за ними. Ресницы мокнут от счастливых слёз. Хёнджин быстро моргает и вкладывает свою ладонь в протянутую ладонь Минхо. — Вот тебе моя рука.       У Минхо краснеют глаза и нос. Он смешно шмыгает, его сильно не слушаются руки. Кольцо едва не падает на одеяло, но он бережно и медленно надевает его Хёнджину на безымянный палец. Садится как влитое. Минхо тоже его изучил до сантиметра.       Хёнджин шумно выдыхает, как зачарованный глядя на свою руку. Снова смотрит на Минхо, и радостная улыбка прилипает к чужим горячим губам, порывисто его поцеловавшим.       — А тебе — моё сердце, — Минхо шепчет, подхватывает под бёдра и тянет на себя, усаживая сверху. Крепко-крепко обнимает, целует и не может надышаться дыханием Хёнджина, жмурящим искрящиеся счастьем глаза.       Это так… неописуемо никакими словами, но совершенно понятно, правильно и естественно где-то внутри. Будто все те кусочки пазла, которые встали на место, когда они вдвоём признали друг друга самыми близкими, теперь залиты сверху чем-то, закрепившим их навсегда.       Минхо кажется, что этой ночью он счастлив по-настоящему, совершенно особенно. Мир вокруг почти умер. Он полон опасностей и висит на тонкой нити каждый день, грозясь рухнуть вниз окончательно. В нём практически больше нет повода для радости, и приходится выживать так, как ему не доводилось выживать даже под вражескими пулями. Он прошёл так много дорог, что ноги давно могли бы совсем подломиться и больше его не нести, но сейчас, назвав Хёнджина своим, чувствуя, как тело обжигает теплом его тела, Минхо чувствует себя живым как никогда прежде. Самый тернистый путь определённо стоит того, чтобы пройти его, если там, в конце, ждёт такой же счастливый Хёнджин.       Минхо падает на спину, не выпуская Хёнджина из объятий, и сжимает его всего, покрывая сотней поцелуев. А тот смеётся и невпопад его обнимает, подставляет щёки, губы и шею под порывистые прикосновения.       И пустоты больше нет.       И даже смерти нет.       Есть обещание вечной верности.

***

      Хёнджин так и знал, что Феликс не умеет держать язык за зубами. Это точно был он — больше некому. Но на Феликса, конечно, никогда не получалось злиться и всерьёз раздражаться. Тем более, что в глубине души Хёнджин всё равно был так счастлив, что о своей радости хотелось кричать всему миру. Всему живому, что от него осталось.       Естественно, Феликс первым увидел у него на руке кольцо, когда они вдвоём занимались мелким ремонтом в бараке, где проходили школьные занятия. Сначала он отметил, что Хёнджин такого раньше не носил (да и откуда ему было брать вообще какие-либо украшения), а потом его маленькое хитрое лицо расползлось в догадливой ухмылке.       Хёнджин вмиг залился краской до кончиков ушей, спрятал руку в карман и забормотал какие-то оправдания. Ему не было стыдно, он не стремился этого скрывать, но отчего-то смутился так сильно, что сердце заколотилось быстро-быстро. Это было интимное, хрупкое, личное. Это можно было доверить друзьям, просто Хёнджин не успел подготовиться.       Теперь он закрывает лицо ладонями, снова мучительно красный посреди их с Минхо домика, пока Минхо стоит у дверей, впуская внутрь гостей.       Разумеется, Феликс не мог не обмолвиться Чанбину, они ведь тоже делили всё пополам — и еду, и приятные слухи. Чанбин же, ставший закадычными друзьями с Джисоном, не сдержался и сболтнул ему. Джисон едва не устроил скандал, глубоко раненный тем, что Минхо ему — лучшему другу — не подумал даже намекнуть о таком волнительном решении! Ну а там, поскольку возмущался он громко и почти каждому встречному, новость достигла не только самую близкую к нему Лили, но и Сынмина, семью Чонина и даже некоторых соседей и хороших знакомых, с которыми Минхо и Хёнджину доводилось вместе работать время от времени.       И вот уже Хёнджин принимает от Лили большую тарелку с домашним пирогом, она быстро и радостно его обнимает, коснувшись щеки волосами, и её место занимает Чанбин, облапивший сильными руками и почти поднявший над полом. За ним маячат Феликс и шумный Джисон, уже принявший на себя роль тамады. Они все его тискают, поздравляют. Кто-то в другом конце комнаты так же обнимает Минхо, а потом подталкивает его к Хёнджину, и они неловко и смущённо смеются друг другу — два человека, привыкших быть друг для друга единственными людьми во всём мире.       Минхо тоже хранил эту новость в тайне от всех. За что получил от Джисона.       Но ему чудилось, что скажи он кому-то, и всё рухнет. Как будто бы сглазят. А оказалось, что мир вокруг не рассыпался, как сон перед пробуждением. И Минхо всё ещё стоит посреди своего нового дома, слышит голос сына, видит Хёнджина и всех этих людей вокруг. Тогда вся тревога до последней капли покидает его сердце, и страха больше не остаётся.       Кто-то рад за них.       Кто-то устраивает для них праздник.       Кто-то шумит вокруг них, разговаривает; рядом уже двигают стол и расставляют на нём что-то аппетитное. Слышится смех Джуна, взбудораженного непривычной атмосферой и бегающего по комнате между взрослыми.       Хёнджин скучал по навсегда утерянному миру и тосковал по семье, но… вот она вокруг — оживлённая и безопасная. Его другая семья. И ему чудится, что где-то между их улыбками и силуэтами мелькают лица мамы и папы.       «Я счастлив. Вы видите? Я живой.»       У Минхо в глазах напротив читается то же самое.       Сынмин дружески хлопает его по спине, когда Минхо отходит к столу в кухне, чтобы взять тарелки, и улыбается ему.       — Я рад видеть в твоих глазах желание жить. Когда ты только появился, я честно считал тебя мертвецом. Человеком, который сдался. И думал так даже после вакцины. Но вот ты стоишь здесь и кажешься мне самым живым из всех нас. Продолжай так и дальше, ладно?       Минхо поджимает улыбнувшиеся в ответ губы и кивает ему. Его не задевают и не обижают чужие слова. По правде говоря, он тоже считал, что больше не вернётся к себе прежнему, и, если его не убьет вирус, то он сам сведёт себя в могилу. Но шаг за шагом, держа за руку Хёнджина, он всё-таки смог оправиться от всех ударов, что нанёс ему этот рухнувший мир. И сдаваться у него больше нет желания.       Радостный вечер кажется бесконечным — тёплый закат уходящего лета, костёр перед крыльцом, большая, оживлённая компания и зажигающиеся над головой звёзды.       Хёнджин и Минхо сбегают ближе к ночи. Просто вдвоём под этим небом на свободной земле чуть поодаль от домов. Мир уже не кажется пустым, но он такой большой. И свободный.       — Это для тебя, хён.       Хёнджин берёт Минхо за руку и надевает ему на палец другое кольцо — парное.       Он сам его сделал. Не мог спать, захваченный этой идеей, и был расстроен тем, что к случаю не получалось никаких выездов в город. Сынмин помог. Ответственный за обустройство на новом месте изредка прибывающих людей, он складировал у себя в доме множество всякой всячины, добываемой на рейдах. Чаще всего из города привозили только самое необходимое в быту, но иногда кто-то захватывал с собой и изящные вещи. Так у него нашлось несколько приборов из настоящего столового серебра.       Хёнджин с Чанбином отыскали ещё пару человек, смыслящих в металлах и чём-то вроде кузнечного дела. Без специальных инструментов, но с энтузиазмом получилось отлить серебряное кольцо. Оно было капельку неровное и недостаточно хорошо отполированное, но Хёнджин очень хотел, чтобы и Минхо надел вместе с ним этот символ.       Минхо долго смотрит на свою руку. Любуется тем, как правильно кольцо сидит на пальце и даже блестит в тусклом свете луны. Самое красивое во всём мире, самое ценное.       Если бы ему понадобилось пережить снова все самые жуткие дни выпавших на их долю испытаний, зная, что в конце Хёнджин будет стоять с ним рядом, и в его глазах будет так же ярко сиять луна, он бы сделал это не раздумывая.       Хёнджин берёт его ладонь в свою и смотрит, как переливаются два украшения — тёмно-жёлтое и серебристое.       — Чаги-я, — Хёнджин рассеянно и смущённо моргает, подняв на Минхо глаза. А тот улыбается и поправляет ещё раз, взяв его за подбородок тёплой рукой. — Теперь я твой чаги-я, а не хён.       — Чаги-я.       Хёнджин послушно повторяет и заворожённо замирает, перекатив нежное слово на языке. И Минхо прижимает его к себе, спрятав в мягком виске улыбку.