Limbo

раннее лето.

      Рассвет едва пробирается тонкими лучами по ещё серой земле и касается босых ног свежей прохладой. Над чьим-то домом поднимается прозрачный дым — там кто-то рано хозяйничает. Тихо. И не видно никого, ни одной души. Сумерки едва отступили, все, наверное, ещё спят.       Хёнджин запахивает на груди расстёгнутую рубашку, зябко кутается в ней и переступает с ноги на ногу. За спиной темнеет провал открытой двери и одинокая постель, оставленная им много долгих минут назад. В груди, где-то за рёбрами, скребётся пустота — верный друг и вечный спутник. Чудится, что он мог её чем-то заполнить... когда-то мог, но теперь ему это давно недоступно.       Он оглядывается и потирает сонные глаза. Пустая лавка возле стены, болтающиеся на натянутой верёвке постиранные вещи. Только его. Солнце поднимается из-за соседнего дома и касается теплом щеки с отпечатком подушки.       Лёгкие в груди набирают воздуха и рот приоткрывается, как будто он собирается кого-то позвать, но выдох тихо звучит вхолостую. Никого рядом нет, только слабый ветер и жаркие лучи наступившего лета. На глаза наворачиваются слёзы, к горлу поднимается сухой комок.       Иногда с ним это случается. Время идёт, но некоторым ранам не дано зажить, и они кровоточат день и ночь.       Он отворачивается от солнца и ныряет в тень под крышей дома. Пустая постель остывшая, окутывает его холодом. Лицо тонет в удушливой глубине подушки и там же теряется заглушённый неверящий стон.       — Хён...       Сквозь взмокшие у виска волосы скользят грубоватые, бережные пальцы.       Хёнджин часто дышит и мелко моргает. Медленно переворачивается на спину. По виску из уголка глаза щекотно течёт. Губы скорее просто шевелятся, чем действительно шепчут:       — Минхо.       Тяжёлое дыхание рядом заставляет Минхо открыть глаза. Он угадывает заранее, что Хёнджину снится тревожный сон, — длинные пряди его волос прилипли к взмокшему лбу, он болезненно хмурится. Минхо бережно укутывает его в объятия, целует в висок и стремится отобрать часть кошмара.       Хёнджин похож на котёнка, когда медленно раскрывает сонные глаза и ютится в тёплых объятиях своего хёна. Опухшее и до одури милое лицо ласкает солнечный свет.       Минхо такой растрёпанный и горячий, чуть нависает, рядом приподнявшись на локте, и Хёнджин тянется к нему руками, в смятении не умея понять, что из этого сон. Ладони обнимают за бледную шею, проводят по гладким плечам. Постель тихо шелестит от движения, Минхо ложится, и Хёнджин прижимается к нему, обняв, прикасается губами к изгибу плеча, закрывает глаза и глубоко вдыхает. Беспокойное сердце медленно притихает и бьётся ровнее.       Рассвет и правда уже наступил, сквозь окно просачивается золотистый свет, падающий прямо на них.       — Мне снова снилось, что тебя нет.       Хёнджин хрипло шепчет, не открывая глаз, и зажмуривается, когда Минхо успокаивающе шикает ему на ухо и едва ощутимо качает в своих руках, как напуганное дитя. Глупые сны, полные навязчивых страхов. Минхо рядом.       У них получилось.       Минхо и самому порой не верится, что он всё ещё жив и, кажется, даже чувствует себя лучше. Неизвестно, сколько времени они выиграли, но каждый стремится провести эти бесценные дни без сожалений. Приходится часто отгонять от себя тревожные мысли или, вскакивая после собственного ночного кошмара, тихо покидать спальню, чтобы отдышаться и не разбудить Хёнджина. Минхо ни единожды ловил себя на том, что больше боится потерять Хёнджина и Джуна, чем самого себя. Сделать им больно своим уходом, разрушить и так хрупкие жизни.       Но снег сошёл и минула долгая весна, полная дождями, ветрами и рваными облаками с нерешительно проглядывающим солнцем. И воцарилось лето, постепенно вступающее в свои права. Всё это время Минхо дышал почти свободно, почти легко. Сыворотка сработала, подарив ему время — драгоценный дар, в который каждый новый день не верилось. Зыбкое счастье (и всё-таки счастье) горячо теснилось в груди.       Хёнджин проводит руками по спутанным ото сна тёмным волосам Минхо и утыкается губами в слегка колючую щеку. По лицу Минхо бежит солнечный блик. За окнами ещё тихо — совсем скоро оттуда начнут доноситься голоса просыпающегося поселения, Джисон постучится и приведёт Джуна, гостившего в его домике прошлым днём. Но пока тишина нарушается только их дыханием, и Хёнджин закрывает глаза, когда к губам прикасаются губы.       Тело тлеет мгновенно. Растекается, млеет под прикосновениями пальцев и скольжением ладоней. Словно у них есть время всего мира, хотя ещё свежа боль воспоминаний о том, как единственный взгляд и короткое слово береглись в памяти днями, неделями и казались каждый раз последними. Теперь Хёнджин очерчивает кончиками пальцев изгиб затылка, линии плеч и плавную волну голой груди с россыпью старых шрамов и жмурится от сладости поцелуев, всхлипнув едва слышно. Минхо выпутывает его из простыней и прижимает к себе. И прижимает собой.       Сейчас, когда под пальцами горит мягкое тело, Минхо ощущает разрывающую изнутри нежности и любовь. Всё это время, с тех пор, как ему стало лучше, им редко удавалось поймать моменты уединения, чтобы каждый чувствовал себя в настроении и чтобы ближайший час их никто не беспокоил. Но редкие моменты оттого и были слаще, потому что хотелось насытиться ими сполна до следующей удачной возможности.       Тела действуют без сговора с их хозяевами, тянутся друг к другу, оставляя на коже горящие отпечатки ладоней и губ. Минхо всегда казалось, что в такие моменты он живёт наиболее полно.       Больше не осталось стеснения и неловкости между ними. Интимные моменты ощущаются как бесценная награда за те мучения и испытания, что они прошли. Хочется оставить как можно больше видимых и невидимых следов на чужом теле в качестве напоминания, что эта любовь горит. Хотя вряд ли кто-то из них когда-либо разлюбит. Можно ощутить себя разрушенным от силы этого чувства, и Минхо каждый раз ощущает.       Он по-прежнему очень красив. Хёнджин моргает сквозь тягучее марево и улыбается, прикоснувшись ладонью к щеке. Из-под пальцев убегает по шее вниз змеистое разветвление тёмных вен и один глаз вместо белка чернеет тянущимися к радужке капиллярами, но эта часть Минхо любима каким-то отдельным уголком сердца. Нельзя любить его по частям, не получается любить только за что-то хорошее. Хёнджин не понимает, как любить его лишь за лицо. Если следы вируса навсегда его часть, он готов покрыть это тело и веки тысячей поцелуев за то лишь, что Минхо с ним.       Чуть раньше, как только тело Минхо начало приходить в норму, но в то же время вирус забирал его зрение, тот чувствовал себя неуверенно, недостойно. Пугливо от ласковых прикосновений и любящих взглядов. Но ежедневная забота Хёнджина заставляла его держаться и бороться. Да к чёрту! Если бы не Хёнджин, он бы даже не стал делать эту вакцину и сдался бы ещё в сырой камере военной базы. Хёнджин спас ему жизнь. Без преувеличений и прикрас.       Хёнджин его целует, обхватив лицо ладонями, тихо мычит и притирается бёдрами. Обрывки тревожных снов исчезают как рассветная дымка над землёй. Под потолком повисают влажные звуки, тихие вздохи и шёпот интимных разговоров.       Постель быстро нагревается под изогнувшейся спиной, Хёнджин сжимает в ладони чужие пальцы и изворачивается под Минхо, раскрываясь перед ним. Стонущие выдохи звучат носом, пока он целует влажные губы и ломает брови, чувствуя прикосновения там, где Минхо касался его до этого лишь несколько раз, но каждый из них — так хорошо.       Они оба быстро становятся жадными, отряхиваясь от утренней дрёмы друг для друга. Сталкиваются ладонями, переплетают пальцы, и Хёнджин стонет в чужой рот, почувствовав, как Минхо возбуждён прямо между его голых бёдер. Поцелуи усеивают выгнутую шею, плечи и грудь, покрывшуюся тонким слоем испарины. Ладони путаются в волосах, не то удерживают, не то направляют голову ниже. Колени вздрагивают и расходятся под напором горячих рук.       — Я так люблю тебя, — Хёнджин шепчет невпопад и улыбается, сморгнув с ресниц непрошенную влагу. Приподнимается на локте и обнимает Минхо одной рукой, прижавшись голодно и нежно к его губам. Поцелуй выходит долгим, ненасытным и влажным от слюны и слёз. Он часто плачет, даже если и не хотел бы. Перед Минхо, для Минхо он весь — вот так, наизнанку, переломанный и счастливый. С сединой в чёрных смоляных волосах. Недавно ему исполнилось двадцать.       Сердце плавится и растекается по сосудам теплом, когда Минхо шепчет в губы, в висок и макушку ответное, зацеловывает, любит. Просит перевернуться и помогает, ласково проведя ладонями по бокам, спине и вздёрнутым бёдрам. Хёнджин вытирает лицо о подушку и улыбается, мнёт её в руках, прогибается сильнее. Мгновениями позже глухо стонет на смоченных слюной пальцах и горячо, долго выдыхает, расслабляясь всем телом.       Всегда, когда бы Минхо ни касался его, он чувствовал себя завершённым. Всегда, когда Минхо брал его за руку, он убеждался, что они ещё живы. Когда Минхо целовал его, он знал, что они ещё дышат друг для друга. Когда Минхо брал его, он ощущал, что это перебитое на осколки сердце до сих пор легко наполняется распирающими жаркими чувствами.       У Минхо всё было так же.       Теперь Хёнджин мычит от тянущей сладости в животе и покачивается ему навстречу. Забывает себя и теряет счёт времени. Шарит руками по постели и останавливается, только когда Минхо накрывает его ладони своими, укрыв собой и прижав. Вздох замирает, потом шумно надрывается. Внизу горячо ноет от растяжения. До всхлипа, до зудящей потребности скорее. Хёнджин шепчет что-то совсем уж стыдное, просит, бессовестно подаётся навстречу, и Минхо тихо смеётся и зарывается поцелуем в изгиб влажной шеи. И тоже сдавленно стонет, вжимаясь в него до упора, до закатившихся глаз и падения в душную мягкость подушки.       Хёнджина размазывает по раскалённой постели, ещё пока Минхо целует его плечи и шепчет жаркую ласку в затылок. Он хватается за его руку, обвившую ему горло, прихватывает губами, зубами его пальцы, коснувшиеся рта, стонет, лизнув их, и просит не останавливаться.       Тело вязнет в желании как в тягучем, липком сиропе. Оно отключает разум, отключает хотя бы на несколько сладких минут все преследующие по пятам воспоминания. Минхо двигается жёстче, до звонких шлепков, до участившихся стонов, которые Хёнджин закусывает на покрасневших губах, и от солнечного сплетения по всему телу расползается зудящий огонь, добравшийся быстрее всего до поджавшихся на ногах пальцев. Хёнджин выгибает шею, чтобы поцеловать его, чтобы всхлипнуть и замычать сквозь смазанные движения губ, чтобы слизать с чужих хриплый стон и тяжело задышать открытым ртом, ловя ускользающий воздух.       Минхо метит его тело поцелуями и любовными отпечатками рук. Отмечает своими следами, когда Хёнджин под ним содрогается и сжимается, пытается подобрать под себя ноги и выворачивается от оргазма. На ягодицах остаются тёплые потёки, щекотно сползающие между бёдер.       Они часто дышат в унисон, запутавшись в объятиях. Хёнджин жмурится и прижимает взлохмаченную голову Минхо к груди, перевернувшись на спину. Подрагивающие руки того гладят его голые запачканные бёдра.       Они проводят ленивое время в постели, обмениваясь поцелуями, мягкими касаниями пальцев и позволяя горячим телам остыть. Минхо не может перестать оставлять щекотные поцелуи по всему телу Хёнджина, больше не стесняясь чужой наготы и не избегая чего-то откровенного. Ему нравится, как Хёнджин смеётся. Как тянет, заласкано улыбнувшись:       — Я не хочу, чтобы это утро заканчивалось, хён.       Хёнджин опускает взгляд туда, где чужие губы прижимаются ему поцелуем чуть выше пупка. Минхо хрипло бормочет, сжав его за ягодицы обеими руками:       — Даже не думай, что это освободит тебя от утренней тренировки.       Вездесущее летнее солнце нагревает уже половину комнаты. Хёнджин хихикает и взбрыкивает, выбираясь из цепких рук. А потом, обернувшись на краю постели, наклоняется, чтобы ещё раз поцеловать.       — Ты всё тот же, — Минхо довольно щурит глаза, закинув руку за голову, похожий на сытого кота. — Командир Ли Минхо.       Есть дни, начинающиеся тяжелее, чем этот. Есть те, в которые очень мало повода для улыбки. Но когда Минхо улыбается, Хёнджин знает, что они ещё живы. Может даже теперь живее, чем были когда-то. И это превращается в рутину их дней.

***

      — Папа!       Джун с разбегу врезается Минхо в ноги, и тот, наклонившись, подхватывает его с небольшим усилием, усаживая у себя на руках. На маленькой плитке с газовым баллоном греется вода. Чай они теперь заваривают из листьев диких ягодных кустарников в лесу.       Хёнджин сидит за низким, сколоченным вручную столом и протирает перемытую посуду.       — Как ты спал, Джуни? — Минхо одёргивает на сыне рубашечку и приглаживает взлохмаченные волосы. Джун подрос и продолжал активно вытягиваться в росте, поэтому у экспедиций, время от времени посещающих город, они просили среди прочего одежду или какую-то ткань, из которой было бы можно смастерить для него что-то. Лето не доставляло много хлопот, но рано или поздно оно снова сменится холодами и потребуется больше одежды.       Теперь о будущем думается легче, свободнее. Теперь можно себе это позволить.       — Хорошо, папа. Джисон-хён рассказывал мне на ночь сказки.       Хёнджин улыбается себе под нос, полируя полотенцем алюминиевую миску. Он как-то слышал сказки Джисона — смесь баек из окопов с неожиданными появлениями драконов и троллей.       Минхо сажает мальчика на табурет и выключает закипевшую воду. От кастрюли с овощным рагу поднимается ароматный пар.       — Хочешь есть?       — Не-а, — Джун болтает ногами и тянет ложку, принимаясь играть с ней и деревянной солонкой. — Меня покормила утром Лили-нуна.       Хёнджин и Минхо переглядываются с понимающей улыбкой. В сердце Хан Джисона нашлось место для милой девушки, которой ещё ранней весной он помогал чинить крышу. Кажется, теперь они всё чаще находятся под одной.       Хёнджин складывает посуду, с удовольствием чувствуя лёгкость на сердце от мысли, что у редких друзей, которых им повезло сохранить, жизнь полнится какими-то красками, чувствами и приятными волнениями. Они действительно живы.       Джуну быстро надоедает возиться с ложкой, и он соскакивает с табурета и лезет к Хёнджину на колени. Маленькие руки приглаживают ему выбившиеся из хвоста волосы над висками и обнимают за шею. Малыш шепчет на ухо, как будто это секрет:       — Хён, мы пойдём играть в гонгги?       — Конечно, — Хёнджин обнимает мальчика и усаживает боком, а потом бросает взгляд на Минхо. — Возьмём папу судьёй?       Тепло, когда Хёнджин играет с его сыном, искренне ему улыбаясь. В сердце Минхо было немало опасений насчет их взаимодействий и того, как объяснить Джуни, кем является Хёнджин для его отца. Он не знал, как сложатся отношения этих двух и как им втроём будет житься под одной крышей. Не было сомнений, что малыш останется с Минхо. Это даже не обсуждалось, и Хёнджин поддерживал его, но обычный отцовский страх "а что если" не покидал его.       А всё оказалось так просто. Джуни словно увидел в Хёнджине не только своего друга, но и родителя. Конечно, вряд ли бы кто-то смог заменить ему мать, но, по крайней мере, теперь мальчик не так тосковал, чувствуя себя окружённым двумя взрослыми членами семьи.       И объяснять свои отношения с Хёнджином тоже не пришлось. То ли в силу возраста, то ли воспитания Джун не вёл себя так, словно их взаимодействия под крышей дома казались ему странными. Конечно, Минхо и Хёнджин старались соблюдать границы и не были излишне нежны друг с другом перед мальчиком, но прикосновения и мимолётные объятия не могли ускользнуть от вездесущего ребёнка.       Всё в их маленькой новой семье складывалось более гладко, чем Минхо предполагал.       Через время, на улице, громкий, заливистый смех Джуни смешивается с такими же громкими возгласами Хёнджина о том, что победа оказалась нечестной. Минхо широко улыбается и нехотя, но всё же прерывает игру родительским замечанием:       — Заходите в дом. Солнце слишком печёт. Ещё получите тепловой удар.       Хёнджин смеётся, дразня его ворчуном, а Джун поддакивает с почти беззубой улыбкой — уже начал терять первые молочные.       — Я серьёзно говорю, — Минхо закатывает глаза. — Заходите, иначе кто-то будет спать на диване.       Веранду освещает яркое горячее солнце. Хёнджин взбегает по низким ступенькам и сжимает губы, чувствуя щекочущую горло ностальгию по дому. Он был прав, когда верил, что сохранит это ощущение, последовав за Минхо, куда бы тот ни шёл. Грубое строение, сколоченное ради удобства и тепла в зимнюю пору, которое они делят как семья, кажется уголком уюта. Таким же защищённым и тихим, как когда-то их крепость, под крышей которой они познакомились.

***

      Белая лампа, направляемая рукой в медицинской перчатке, слепит Минхо, прищурившегося на один глаз. Он сидит во врачебном кресле, похожем на стоматологическое, и терпеливо пережидает осмотр. Стерильный свет бликует на гладких стёклах очков склонившегося над ним доктора.       Хёнджин стоит поодаль, в волнении заламывая пальцы. Вроде бы всё в порядке — Минхо теперь подвергается медицинской комиссии по меньшей мере раз в месяц просто для наблюдения — но это, к сожалению, не убавляет страха.       Вирус уже не активен, как раньше. Теперь он медленный и ленивый, но он всё ещё живёт где-то в теле Минхо и умрёт только вместе с ним. Это приходится принимать как данность. Из-за него Минхо слеп на один глаз, поражённый чёрной кровью, и у Хёнджина уже вошло в привычку держаться к нему по одну сторону, чтобы не пугать внезапным появлением и всегда находиться в поле зрения.       Сынмин отодвигается от кресла и гасит лампу, сдвигает очки на лоб. Моргнув, Хёнджин отвлекается на его ассистента, подавшего планшет для записей.       Чонин серьёзный и смешной — белый халат на него великоват, рукава закатаны. Но он удивительно вписывается в атмосферу шприцев, ёмкостей с антисептиками и пробирок. С недавних пор он перестал слоняться потерянным, предоставленным самому себе, и прибился к Сынмину как щенок в дождливую ночь. Обучение повлияло на него благотворно — хитрые, будто лисьи, глаза загорелись смыслом и любопытством. Он внимал каждому слову доктора едва ли не с открытым ртом и всё тщательно запоминал, прибирал медицинское помещение, помогал в лечении людей, бережно сортировал вакцины и драгоценные химические препараты и бегал с поручениями к подлеску, выучив наизусть и собирая необходимые для поддерживающих отваров травы.       Сынмину нравилось с ним работать. Было видно, как выражение его обычно строгого лица теплеет на пару градусов при виде Чонина. С ним он вёл себя гораздо терпеливее, чем с многими другими.       Металлические инструменты негромко звякают о подставленный поднос, Сынмин обхватывает Минхо за запястье и сверяет пульс с наручными часами.       — Часто беспокоят приступы?       Минхо скользит взглядом от Сынмина к Хёнджину и не решается ответить, ощущая, что давно потерял ту грань, когда привычные приступы можно назвать частыми или наоборот. По правде говоря, он уже мало понимает, что в его состоянии норма, но лукавить перед Сынмином точно не имеет смысла. Не тогда, когда он полностью доверил его рукам свои жизнь и здоровье.       — Они не стали чаще с предыдущего приёма, думаю.       Сынмин спрашивает об их интенсивности, и Минхо пожимает плечами, честно отвечая, что каждый раз отличный от предыдущего. Порой ему приходится буквально бежать в их маленькую ванную, чтобы скрыть резкий приступ глубокого кашля с кровью от глаз своего сына. Порой он сползает по стене от нахлынувшего головокружения, и тошнота продолжается с четверть часа. А иногда это выражается в кровотечении из носа или слабости. Боль в каждом случае совершенно разная, как и длительность приступа.       Поначалу было страшно — ни он, ни Хёнджин не знали, не понимали, как правильно действовать и как облегчить приступ. Но постепенно они научились справляться с этим, действовали слаженно и без паники. Подумав об этом, Минхо понял, что не провёл ни одного приступа без Хёнджина. Тот всегда был рядом. Бросал всё, чем занимался, и заботливо помогал справиться с дурным состоянием, участливо принося воду или просто гладя по спине, пока Минхо сгибало пополам от кашля. Они проходили вдвоём каждый пугающий момент этой болезни.       Вот, что люди имели в виду, давая клятву "и в горе, и в радости".       Хёнджин глядит то на Минхо, то на доктора, изредка кивая или качая головой в такт разговора, хотя обращаются не к нему. Просто он, как свидетель и верный помощник, помнит каждую боль, причинённую хёну.       Приступы — хаотичный, злой, но всегда скоротечный гость в случайное время ночи и дня. Бывает и так, что они не случаются вовсе по нескольку дней. Но затем Минхо за столом, в спальне или на улице заходится кашлем, бледнеет от кратковременного удушья и сплёвывает сгусток крови — и приходится помнить. Надеяться, что его тело, может быть, просто очищается от остатков повреждённых тканей, но помнить, что, скорее всего, просто медленно движется отведённый вакциной срок.       Как-то раз они сидели вечером перед домом. Тогда, в сумерках, было по-весеннему прохладно. Феликс, зашедший в гости, играл с Джуни в добытый где-то мяч, а Минхо наблюдал и, когда Хёнджин подал ему дымящуюся горячую кружку, сказал вдруг:       — Я не знаю, когда я умру.       Было видно, как эта мысль пугает его и порой по ночам держит без сна. Он смотрел перед собой, пока его руку не накрыла тёплая ладонь. Хёнджин понял, что он имел в виду. И, наверное, мог бы сложить воодушевляющее, оптимистичное и совершенно неправдивое обещание о долгой, чуть ли не вечной жизни. Но вместо этого произнёс:       — Я тоже не знаю, когда умру, хён, — его пальцы грели прохладную руку Минхо. — Кажется, в этом весь прикол жизни.       Никто не заметил, но холодный воздух ранней весны потеплел, когда Минхо посмотрел на него и тихо рассмеялся.       Теперь Сынмин подробно записывает что-то в планшет и кивает сам себе, пока слушает, задаёт ещё вопросы и, в конце концов, подводит черту.       — Что ж, кажется, сейчас без изменений. Пока не разваливаешься.       Он хлопает Минхо по плечу и помогает подняться с кресла, хотя тот вполне пришёл в хорошую физическую форму за последние несколько месяцев.       Они переговариваются со смешками, и Хёнджин улыбается — приятно, что у хёна здесь есть друзья. У него тоже. Они это заслужили — заслужили социальные связи, дружбу и спокойную любовь после месяцев боли и изоляции.       К Хёнджину подходит Чонин, и Сынмин тянет Минхо за рукав, предлагая присесть рядом со своим столом. Он смотрит на него уже без привычной врачебной строгости, когда снимает свои очки и одноразовые перчатки. Так он больше похож на самого себя, того Сынмина с которым Минхо удалось познакомиться ближе и подружиться во время одинокой прогулки поздно вечером, когда не удавалось уснуть.       Ким бросает быстрый взгляд на парней неподалёку и возвращается к заполнению карточек, словно создавая для себя прикрытие, если их разговор раскроют. Минхо усмехается тому, что разгадал этого человека. В голову его новоиспечённого друга наверняка пришла очередная идея или что-то такое, что он хотел бы оставить только между ними.       Минхо наклоняется к нему чуть ближе.       — Собирают новую группу для вылазок в город. Последний рейд забрал жизни двоих людей, и многие отказались. Нужны добровольцы. Они есть, но действительно подготовленных мало. Погибнут, не успев ступить в город.       Минхо бросает быстрый взгляд на Хёнджина, уже понимая, к чему ведёт Сынмин. Хвану не понравился бы даже сам факт существования этого разговора.       — Хочешь пойти? Им не хватает людей с такими навыками. Это бы очень помогло поселению. Я ещё не успел поговорить с Джисоном и...       — Ты думаешь, я справлюсь?       Невежливо, но Минхо обрывает его на полуслове, и Сынмин замолкает, остановив свою писанину. Минхо хмурится на немой вопрос в чужом взгляде и тычет пальцем на свой почерневший глаз.       Ещё месяц назад он видел им хотя бы на тридцать процентов, а сейчас полностью слеп на него. К тому же, хоть ему и удалось вернуть добрую половину своей физической формы, полностью он ещё не восстановился и не уверен, сможет ли. Он больше не такой, как раньше. И это не драматическое преувеличение, а горькая правда, которую Сынмин и сам знал, снимая его физические показатели минимум раз в месяц.       — А ты считаешь себя инвалидом? — неожиданный вопрос заставляет нахмуриться. — Ты всё ещё боец и всегда им будешь. Я не настаиваю и предлагаю не потому, что нет другого выбора. Просто мне показалось, что тебе не хватает чего-то такого.       Минхо задумчиво опускает глаза. Отчасти Сынмин прав. Не то чтобы Минхо думал о чём-то таком каждый день и нуждался в порции адреналина, словно это зависимость, но он завидовал Чанбину, который регулярно уходил в такие вылазки. Порой Минхо вспоминал о службе или принимал помощь людей из поселения, с грустью думая о том, что мог бы помочь им в ответ куда больше, чем услугами вроде починки стола. Не то чтобы он горел желанием быть для всех героем, но он и служить пошёл когда-то, потому что хотел помогать людям. И сейчас, оказавшись в абсолютном спокойствии, безопасности, ему действительно не хватало чего-то подобного из прошлой жизни. Казалось, он даже забывает, как использовать катаны.       Это нелёгкий выбор.       Ещё раз бросив взгляд в сторону Хёнджина, Минхо долго молчит и серьёзно качает головой.       — Я должен заботиться о семье, а не о своих прихотях. Но спасибо за предложение.       Когда они с Хёнджином покидают врачебный кабинет, Сынмин усмехается, заметив задумчивый взгляд друга. Знает, что заронил в него тень сомнения и присущего ему желания, и как бы Минхо не убеждал всех, что он больше не боец, но этот дух всё ещё живёт в нём глубже, чем докучливый вирус.

***

      На закате опушка леса кажется оранжевой, а листья на деревьях шелестят и зябко жмутся друг к другу от прохладного ветра. Хёнджин несёт Джуна на руках, переступая чуть позади Минхо по высокой, пригнувшейся к земле сухой траве. Расчищенная площадка земли перед ними бугрится вытянутым холмиком насыпи, и они молча останавливаются у приваленного в её изголовье камня. Порыв ветра встрёпывает волосы и уносится прочь, лизнув кожу мурашками.       Хёнджин не нарушает молчания, только бездумно поглаживает Джуна по свешенной ножке и едва покачивается вместе с ним. Глядит на скорбную сутулость Минхо перед безымянной могилой жены. Там она лежит — под щедрой насыпью, под бесформенным камнем. Всё это время, с самого дня вакцинации, Минхо не находил сил прийти сюда и взглянуть этой правде в глаза. Теперь они здесь и долго-долго молчат, слушая шум ветра в листве деревьев, меланхолично высящихся позади.       Джун обнимает Хёнджина за шею и сидит притихшим воробушком, положив голову ему на плечо. Он знает, что маме пришлось уйти и она больше не вернётся — об этом Минхо осторожно ему рассказал. Мама очень его любила, и они всегда будут её помнить и скучать.       Детские раны, хоть и глубоки, но затягиваются быстрее, чем взрослые.       Минхо не двигается, когда Хёнджин подходит ближе и аккуратно касается его локтя, нырнув ладонью под руку. Но ощутимо расслабляется.       Минхо чувствует тяжесть в душе и непрерывно видит в улыбке своего сына Дженни. Скорбь давно ослабла, но не покинула его до конца. Он всё ещё ощущает тоску по девичьему смеху и болтовне, оставшимся где-то там, в его юности, но присутствие Хёнджина всегда делает легче.       Ему пришлось похоронить жену дважды, но понять, знать наверняка, что её больше нет, тяжело. Пусть между ними и не было той глубокой, романтической любви, о которой пишут книги и снимают фильмы, но Дженни была огромной частью его жизни, верным спутником и другом. После себя она оставила любимого сына, которого защищала до последнего вздоха. От этого ещё больнее, и Минхо склоняет голову на её могиле не в приступе горя, а как дань уважения и благодарности за материнскую смелость и преданность. Он про себя даёт ей клятву уберечь Джуна от всех опасностей, как делала она, пока не покинула этот мир, и вспорхнувшая с недалеко стоящего дерева птица кажется знаком, что его клятву приняли.       Немного помедлив, Хёнджин размыкает губы и, спустя ещё одну паузу, перебивает шёпот ветра:       — Дженни рассказывала, какой счастливой была ваша юность. Она... так проницательно меня раскусила. Велела мне позаботиться о тебе, хён. Я боялся, что она отругает меня, возненавидит, когда мы встретились, когда она всё поняла, но она... — Хёнджин смотрит на серый камень, тронутый густой тенью против заходящего солнца. — У неё было тёплое, любящее сердце. Теперь я понимаю. Я горжусь знакомством с твоей семьёй.       Он коротко прижимается лбом к плечу Минхо, наклонив голову, и они поворачиваются друг к другу, заключив Джуна в объятиях между собой. Закрыв глаза, коснувшись носом шеи хёна, Хёнджин шепчет:       — Мне так жаль, — и оставляет на коже сухое прикосновение губ, отстранившись.       Солнце заходит, удлиняются тени деревьев, ползут по земле, и ветер становится холоднее. Они ещё какое-то время стоят, глядя на рыхлую насыпь, затем Минхо сажает сына к себе на плечи, и Хёнджин идёт за ними обратно к домам по всё той же высокой сухой траве.       Со временем дорожка сюда становится чище, протоптанная и свободная от сорняков, а на могиле изредка появляются пучки полевых цветов и душистых трав.

***

      В этот раз Минхо чувствует приступ задолго до его начала. Стойкий привкус крови и гул в ушах с самого утра сбивает его внимание с каждой вещи, и он ощущает себя растерянным. Но нет ни единой возможности облегчить это или избежать. Только терпеливо ждать.       Стоило сказать Хёнджину заранее, однако когда он решается, оказывается поздно. Он тихо замирает в дверном проёме, наблюдая, как Джуни с детской неловкостью помогает Хёнджину накрыть на стол к обеду, и улыбается. А потом чувствует резкое головокружение и собирается так же тихо покинуть кухню, предположив, что достаточно просто прилечь — и станет легче. Но легче не становится.       Хёнджин скидывает полотенце с плеча, отрывисто велит Джуну подождать и не ходить в ванную, и быстро направляется за побледневшим Минхо.       Это всегда страшно. В привычку вошли все необходимые действия, доведённые до автоматизма, все правила помощи в такой ситуации, но привыкнуть к этому невозможно, и у Хёнджина всегда болезненно замирает сердце и прерывистое, заполошное дыхание.       Минхо кашляет на полу, вдыхая со свистом, и закрывает рот рукой, пытаясь не позволить тёмной крови просочиться сквозь пальцы. Её не так много, как было когда-то, совсем мало по сравнению с теми ужасающими приступами, но... Это случается. И почти входит в рутину.       Хёнджин подаёт салфетку, опустившись на колени рядом, и кладёт ладонь между лопаток, чувствуя, как Минхо постепенно перестаёт содрогаться от рвотных позывов. Сегодня было быстро и кровь больше запачкала руки Минхо, чем пол. Хёнджин вытирает доски у них под коленями и смотрит на хёна. Прикладывает руку к бледному лбу, стирает пальцами холодную испарину и успокаивающе проводит по щеке. Минхо глубоко вздыхает, садится на пятки, прикрывает глаза. К нему медленно возвращается румянец и, кажется, плечи перестают мелко дрожать.       — Я принесу попить.       Хёнджин тихой тенью скользит по дому от большой кастрюли с водой обратно и придерживает руки Минхо, обхватившие чашку.       — Хорошо, — шепчет одними губами, дрогнувшими надломленной улыбкой, когда Минхо отстраняется от питья и тоже ему ободряюще и так же поломано улыбается.       И будто бы ничего и не было — всё проходит как сон, чтобы повториться через пару дней, а может на следующей неделе. Когда-то один из таких моментов станет последним — Сынмин предупредил, что сыворотка — не панацея. Но сегодня они живут. И Минхо приходит в норму, вскоре вернув обратно силы подняться на ноги.       Хёнджин не знает сам, как находит себя в его утешительных объятиях, прильнув к груди и прижавшись лицом к тёплому плечу. От Минхо пахнет супом, который он варил сегодня на обед, и немного сухими травами — их они готовят на зиму для отваров и лекарств.       Из памяти почти стёрся запах, который когда-то напоминал о доме детства, но в такие моменты Хёнджин чувствует себя там — в солнечном дворе перед домом, когда живы были мама и папа и впереди ждала целая жизнь. Он сопит Минхо в плечо, сжав ладони на его лопатках. Объятия превращаются постепенно в сплетённые пальцы и тихий поцелуй в висок.       К вечеру страх забывается, другие заботы, радости и горести поглощают внимание.              Чанбин и Феликс, только построившие усилиями почти всего поселения дом, переезжают из временного, где едва могли ютиться вдвоём. Минхо помогает докрыть понадёжнее крышу и красит вместе с Чанбином двери. Хёнджин прилаживает к табуреткам ножки, а Феликс бесконечно метёт пол: то деревянную стружку собирает в кучу, то смахивает натоптанные пыльные следы, всё время приносимые снаружи.       — Налить тебе вина? — он внезапно спрашивает, заговорщицки приподняв уголок губ.       Хёнджин вынимает изо рта гвоздь, который держал в зубах, и откладывает вместе с молотком.       — Что? Откуда у тебя?       — Чанбин ездил с отрядом в город, где-то нашёл. У нас ещё консервов много, возьмите, как будете уходить.       Хёнджин взволнованно переворачивает табурет, к которому приколачивал ножки, и подставляет Феликсу вместо столика. Через несколько мгновений они смеются между собой, поглядывая в сторону дверей, где Минхо с Чанбином сидят на крыльце, сделав перерыв. Ароматное пурпурное вино сладко плещет в кружки и согревает горло вкусом потерянного мира.       Ближе к ночи Хёнджин пьяно липнет к Минхо, заплетаясь в шагах до дома. Сразу справили и новоселье, хотя работы там ещё невпроворот, о чём Минхо ворчит, но смешливо и нежно улыбается, помогая раздеться и лечь в постель. Вскоре Лили приводит Джуна, он карабкается на Хёнджина с объятиями и морщит нос от спиртного запаха. На утро и ещё очень долго Минхо не может перестать дразнить Хёнджина по этому поводу.

***

      — Так чё, когда свадьба?       — Да иди в задницу! Сразу после тебя.       Чанбин гогочет с надутых щёк Джисона и с абсолютным удовольствием на лице оттого, что удалось поддразнить Хана, делает глоток пива. Минхо только сдержанно улыбается, посматривая на друга. Ему нравится, что парням удалось подружиться, и теперь Джисон не только тонет в своих сердечных чувствах, но и окружён новыми приятелями.       Они сидят у их с Хёнджином дома, разведя костёр и разговаривая о разном.       — Ладно, ладно. Я поспешил. Ты ведь ещё даже не предложил ей стать твоей девушкой.       Джисон тянется к Чанбину, замахнувшись кулаком, и всё превращается в хаос из криков, смеха и негодования бывалого снайпера. Минхо смеётся над ситуацией со стороны, наслаждаясь тем, насколько беззаботно ощущается этот вечер.       Если подумать, то вся их жизнь в этом поселении чувствуется так по сравнению с тем, что им всем пришлось пережить там, за стенами этого безопасного укрытия. Даже неприступный и не особо охочий до отношений и женского внимания Джисон уже отдал своё сердце очаровательной девушке, явно ощущая себя в безопасности и готовым к тому, чтобы построить семью, несмотря на такое сложное время.       Нельзя сказать, что они все оставили кошмары прожитых дней в мёртвом городе и на военной базе, но понемногу каждый лечит свои раны и двигается вперёд. Порой неуверенными шагами и борясь со страхом, но двигается, и сквозь это движение пробивается луч надежды.       Человечество всё же не погибло.       Конечно, печаль от мысли, что всем им необходимо бороться за минимальные условия жизни, иногда вгоняла Минхо в подавленное состояние. Но потом он смотрел на Хёнджина и Джуна. И становилось легче от осознания, что, по крайней мере, он не один в своей борьбе и теперь смысл есть. Смысл выживать появился ещё в тот день, когда напуганный безымянный парнишка уставился на него, скорчившись на грязном полу супермаркета.       Тёплые ладони мягко ложатся Минхо на плечи, и тот вздрагивает, обнаружив, что глубоко ушёл в свои мысли и даже не заметил, как шуточная перепалка между Джисоном и Чанбином прекратилась. Хёнджин улыбается ему, присев рядом, и смотрит, как бы спрашивая, всё ли в порядке.       Минхо не озвучивает, но думает, что, как ни странно, сейчас его жизнь наиболее хороша.

***

      Летние дни тянутся и сокращаются, призрачно и издалека намекая, что за ними последует тёплая осень.       — Давай, хён, тряхни костями, — Хёнджин норовит нарваться на хорошую трёпку, но Минхо только ухмыляется и вынимает из чехла обе катаны. А потом одну из них бросает ему.       — Это ты покажи, помнишь ли хоть что-то. Я столько времени на тебя потратил, а ты только и делаешь, что моешь тарелки и собираешь ягодки.       Хёнджин ловит шершавую рукоять и, уязвлённо усмехнувшись, широко расставляет ноги в идеальной боевой стойке. Всё такой же молодой и пылкий.       — Готов?       Минхо откладывает чехол на землю и медленно копирует позу.       — Папа, не убивай хёна! — Джун вопит с крыльца, подпрыгивая и держась за перила. Знает, что это просто тренировка и никому не грозит опасность, но каждый раз смешно волнуется, столько же напуганный, сколько воодушевлённый и азартный. Пора учить его тоже. Из сына Минхо не может не получиться бойца.       Хёнджин кривит губы в улыбке и первым бросается вперёд. Лезвие со свистом рассекает воздух и звонко скрещивается с близняшкой.       Минхо почти так же лёгок как прежде, так же силён и быстр. Хёнджин, обзавёдшийся своим стилем, юркий как ласка, резвый и прыгучий. Побеждает дважды и дважды протирает землю спиной, потом коленями, поднимая руки в знак поражения. Минхо подаёт ему ладонь, вздёргивает на ноги. В волосах Хёнджину фантомно чудится его ладонь, треплющая по загривку как щенка. Когда-то он так и делал, желая похвалить неопытного юнца, взятого на свою голову под крыло.       Но теперь Хёнджин прикрывает глаза, когда тёплые губы коротко целуют его, и улыбается, снова крепче обхватив катану и отступив на два шага. У Минхо в уголках глаз сияют солнечные счастливые морщинки.       — Готов?       Жизнь повсюду находит тропы, лазейки, пути, чтобы расползтись побегами и распуститься пышным цветом. Цветы пробиваются сквозь монолит шоссе и обращают яркие лепестки к солнцу, даже когда вокруг бродит голодная смерть, норовящая раздавить подошвой. Жизнь неостановима. Жизнь щедра на случайности и невероятные встречи, щедра на тяжёлые испытания и муки, но любит сильных, искренних и преданных.       Эта жизнь продолжается вопреки.