В этих руках

— И на этом все. Один, два, три, четыре, пять спарклингов — все учтены и здоровы, — Рэтчет был в процессе укладывания своих инструментов. Его улыбка — отражение радости. — Такими темпами мы увидим их в течение следующего метацикла. Сенатор Протеус должен гордиться. Фем-носительница; она была прекрасна. Ее корпус переливался различными оттенками изумрудного с акцентами чистого бежевого, а оптика — ослепительного лазурного оттенка. Такая больше всего была достойна жизни в поместье лорда. При замечании Рэтчета ее улыбка, казалось, увяла. Она села на диван в гостиной, даже не постаравшись скрыть свой граничащий с негативом настрой. Медик воспользовался возможностью осмотреть ее с комфортом. — Да, должен. Было бы неплохо, если бы он показал это, навещая меня почаще. Что-то похожее на вздох исходило из ее вокалайзера. Она - не первая несчастная носительница, которую знал Рэтчет. — Ну, учитывая все его обязанности, я бы не стал винить его за то, что он постоянно занят, — рассуждал Рэтчет. Несмотря на это, он заметил, как она закатила оптику. — Задержку в Гранд Империум я могу понять, но здесь? В его собственном доме? Это полная чушь, — даже надув губы, она не утратила своей сияющей красоты. — И я, конечно, не единственная, кому не хватает его присутствия. Она не стала ничего объяснять дальше, потому что в этом не было необходимости. Рэтчет знал о ее положении так же хорошо, как и другие жильцы. Чего он не мог понять, так это зачем сенаторы собирали так много ботов, а затем оставляли их без необходимого внимания. Ему это казалось бессмысленным, но в настоящее время не подлежащем возражению, поскольку потребность во внимании врача — это то, что в первую очередь принесло ему желанную и высокопоставленную работу. Тишина, вызванная беспокойным положением женщины, быстро исчезла, рассеявшись ее смехом, когда на медика снова воззрилась ее яркая оптика. — Ну вот, я снова вываливаю на тебя груз своих забот, как будто ты мой психотерапевт. О, Рэтчет, ты стал мне таким дорогим другом, что я просто не могу остановиться. Улыбка Рэтчета вернулась вместе с ее улыбкой. Он махнул манипулятором на ее слова, как часто делал. — Вы знаете, что для меня это не проблема, госпожа Гринлайт. При этих словах фем сделала вид, что обиделась. — Не мог бы ты отказаться от титула «госпожа»? Праймус, временами это звучит так странно. Я имею в виду, конечно, я любовница сенатора, в настоящее время живу в его доме и вынашиваю его выводок, но «госпожа» просто звучит так… Так… — последовала пауза для обдумывания, прежде чем Гринлайт хлопнула в ладоши и со смехом откинула шлем назад. — Да, я думаю, что это название примерно описывает мое положение. Гринлайт всегда была из тех, кто довольно быстро впадает в уныние и выходит из него. Познакомиться с ней было абсолютной удачей. Взяв свой медицинский кейс, Рэтчет направился к двери. — Я, пожалуй, пойду. Нужно убедиться, что отчет попадет на стол сенатора Протеуса к полудню, иначе я останусь без работы. Гринлайт только цокнула языком у него за спиной, и когда он повернулся, чтобы бросить на нее последний взгляд, то увидел, как женщина пренебрежительно махнула рукой. Затем встала, подошла к нему, совершая каждый шаг с заранее подготовленным балансом для удобства развивающихся внутри нее протоформ. — Ты мой врач, а не его, — сказала она. Одной рукой она похлопала его по белому плечу, в то время как другой погладила свой увеличившийся живот. — Ты останешься без работы, только когда я скажу, — она хихикнула, пальцы на ее корпусе заплясали по перемещающимся пластинам. — И, судя по всему, это наступит не скоро, — кивнул Рэтчет, поддаваясь заверениям Гринлайт. — Что ж, тогда ждите меня на следующем дека-цикле для нашего обычного осмотра. Но завтра я забегу на обследование в лабораторию. Если Вам нужно, чтобы я смешал формулу для устранения дисбаланса уровня энергона или других протопитательных веществ, Вы могли бы попросить. Повисла тишина, прежде чем мысль осветила оптику Гринлайт, и улыбка на ее лице стала скорее хитрой, чем нежной. — Как насчет того, чтобы смешать немного гидро-3 и два куба газировки, а затем доставить это сюда после работы? Скажем, за четверть часа до полудня? Рэтчету потребовалось всего мгновение, чтобы обдумать ее просьбу, прежде чем уставиться на нее с любопытством: — Но это всего лишь формула… — Энергоновой шипучки, — ответила Гринлайт. — Безвредный напиток для носителей, но отличный, чтобы выпить его с друзьями. Как насчет того, чтобы я угостила тебя поздним завтраком? — О, нет, я не думаю, что в этом есть необходимость, — это было бы очень непрофессионально. Однако ответ Рэтчета, казалось, пробудил интерес в фем, стоявшей перед ним. Когда ее руки уперлись в бедра, ее окуляры, в свою очередь, сузились. — Я просто хочу поужинать с другом, но ты усложняешь себе жизнь. Я могла бы просто приказать тебе, понимаешь? Но я предпочла бы вести легкомысленную беседу с доброжелательным собеседником, а не с моим врачом. Рэтчет поймал себя на том, что смеется над ее возвышенными устремлениями. — Мы сами ограничиваем свои возможности, не так ли? Из тебя получился бы отличный торговец. — Приобретенный талант, — драматично вздохнула она. Ее улыбка вернулась, она похлопала Рэтчета по руке, жестом приглашая повернуться и вернуться в крыло для наложниц. — Без четверти полдень. Завтра! Рэтчет испытывал удовлетворение от помощи партнершам сенатора Протеуса. Все, кроме Гринлайт, были хорошо воспитанными и приятными искрами. И после того, как он пообщался с другими медицинскими работниками сенатора несколько раз, Рэтчет обнаружил проблемы и строгие пользовательские протоколы, с которыми многим приходилось сталкиваться. Будучи не из тех, кто жалуется, он наслаждался простотой в доме сенатора Протеуса. Последняя обязанность Рэтчета оставалась основной: после проверок заполнить отчет, доставить в указанное время в офис сенатора и оставить на столе. К Протеусу Рэтчет не испытывал особых эмоций. Когда бот присутствовал, он часто был слишком поглощен домашними делами, чтобы заметить присутствие медбота, и, следуя четким инструкциям, Рэтчет не обнаружил никаких проблем с выполнением точного перечня приказов. Протеус присутствовал сегодня. Зрелище столь же частое, как и его отсутствие. Помимо инструктажа, а также нескольких незначительных распоряжений, они с Рэтчетом на самом деле не обменялись даже парой слов. Не то чтобы Рэтчет возражал. Будучи доволен своей работой, он не обращал внимания на тишину. Намереваясь закончить работу на сегодня, он положил отчет на стол Протеуса и повернулся, чтобы уйти. — На сегодня уже закончили, Рэтчет? Медик повернулся и увидел, что сенатор смотрит на него поверх датапада. Рэтчет кивнул, поворачиваясь обратно, чтобы проявить должное уважение. — Да, сэр. Госпожа Гринлайт в хорошем состоянии, а пульс спарклингов был сильным и отчетливым. Было небольшое беспокойство по поводу последнего декацикла, подробности которого были зафиксированы в отчете, который я оставил, но недавнее обследование показало, что нет причин для волнения. Детали приведены в отчете. Протеус отложил свою работу, сложив руки на груди. Он кивнул: — Да, да, это действительно хорошо. Я не могу себе представить, что, должно быть, чувствует Гринлайт в ожидании. — Я уверен, что если Вы пойдете к ней, она с радостью даст Вам знать. Короткий смешок, вырвавшийся у Протеуса, по правде говоря, прозвучал легкомысленно, но Рэтчет долго и упорно учился распознавать отклонения в вокалайзере, и он не мог отмахнуться от сигнала, который прошел через его процессор. Протеус пошевелился, со смешком покачивая шлемом и сцепив руки за спиной. — Я стараюсь держаться подальше от всего этого по особой причине, — он стоял перед Рэтчетом, крупный мех с дружелюбным лицом, но далеко не дружелюбным ЭМ-полем. Необычно, но соответствует его высокому положению и гораздо более низкой должности Рэтчета. — Неустойчивое состояние носителей и все такое. Хотя это рассуждение использовалось для оправдания взаимодействия создателей на протяжении эонов, Рэтчет по-прежнему твердо верил в родительскую близость. В конце концов, научно доказано, что это помогало исправлять неправильный баланс и убирать напряжение из нейроцепей гораздо быстрее и проще, чем созданные искусственно средства. Хотя Рэтчет не верил, что его работодатель прислушается к подобному совету. — Кажется, ты ей действительно нравишься. Рэтчет вытащил себя из раздумий и вернулся в некомфортное состояние, находясь под пристальным взглядом Протеуса. — Им всем, на самом деле, — продолжал сенатор. — Я признаю, что сначала мне не хотелось искать новую прислугу после того времени, что старый Сентас служил мне и моему дому, но, что ж, с его уходом ничего нельзя было поделать. На самом деле это был он, мой личный врач, который предложил нанять одно из новых лиц, вышедших из Академии, и я очень рад, что последовал его совету. Ты, оказывается, настоящая скрытая жемчужина, Рэтчет. О, лесть, она никогда по-настоящему не надоедала. — Я ценю ваше одобрение, сенатор Протеус. Это честь служить вашему дому, — Рэтчет вежливо склонил голову. — Честь? Ну, Рэтчет. Я думаю, что все должно быть наоборот. Вы были одним из лучших в своем классе, у Вас одни из самых высоких баллов на экзаменах по физике, ораторскому искусству и логике, которые когда-либо регистрировал декан, и комментарии, которые получила ваша дипломная работа, экстраординарны. На самом деле неудивительно, что Протеус был одним из самых влиятельных сенаторов. Он определенно умел обращаться со словами. Словами, от которых цепи Рэтчета скручивались и нагревались. — То, как ты работаешь с моими любовницами, тоже заслуживает похвалы. Хотя, я подозреваю, это потому, что ты их понимаешь, — с его улыбкой, сменившейся с гордой на еще одну, граничащую с усмешкой, Рэтчет потратил мгновение, чтобы понять смысл его формулировки и кивнул. — А, ну, помимо тщательных исследований и дополнительных совместных часов, которые мы проводим, да, можно сказать, что медботы имеют более глубокие связи с носителями. Сходство только в том, что у нас есть гестационные камеры. Улыбка Протеуса постепенно переставала быть шутливой. — Без сомнения, это хорошее дополнение со стороны Академии. Рэтчет не ожидал иного предположения. Это первое предположение многих о странном рассуждении. Конечно, он с радостью исправил бы это невежество, что делал неоднократно раньше. – Дополнение? Нет, норматив. Хотя мне трудно называть это так. Традиция, скорее, и так было со времен Первой войны. Население было настолько мало, что для его восстановления пришлось использовать медботов, — последовала пауза, мгновение обдумывания. — Скажите, вы когда-нибудь думали, что Сенат взглянет на это и, возможно, отменит этот старый закон? Учитывая нынешние времена, в этом совершенно нет необходимости. — Возможно, но… — Протеус сбил Рэтчета с толку, когда поднял руку и позволил своим пальцам скользнуть по лицу медика. — Никогда не знаешь, когда он тебе понадобится. Немедленной реакцией Рэтчета было желание отпрянуть назад, оптика стала широкой и яркой: — Лорд Протеус? Но он не отступил ни на шаг, даже когда сенатор придвинулся ближе, почти заслонив собой меньшего бота. — С таким молодым красивым лицом, я думаю, было бы жаль тратить ресурсы впустую, — у Протеуса было слишком много времени, чтобы воплотить свою волю в словах. Как бы он не был способен влиять на массы, Рэтчет не оказался под таким же влиянием. Это стало очевидно, когда он сделал еще один шаг назад, пытаясь выйти из ЭМ-поля сенатора. — Мой господин! — Рэтчет распахнул глаза, совершенно не в состоянии адекватно отреагировать на совершенно неподходящие наводящие интонации. Несмотря на свою реакцию, а также четкую позицию в этом вопросе, Протеус вовсе не выглядел пристыженным или разубежденным, если уж на то пошло. — Нет? Слишком большой масштаб? Ладно, давай начнем с меньшего, — не было абсолютно никаких колебаний, когда сенатор снова двинулся вперед, и совершенно не заботясь о меньшем мехе, упирающемся в его шасси и извивающемся в пределах его досягаемости. В конце концов, Рэтчету пришлось проглотить оскорбление от Протеуса и сосредоточиться на том, чтобы надавить на его шлем. После особенно сильного протестующего толчка Рэтчет сумел скинуть манипуляторы Протеуса и прижаться спиной к двери кабинета с готовностью проскочить через всю комнату. То, как Протеус посмотрел на него, заставило сердце медика замереть. Замешательство отразилось на его подвижных чертах, как будто он был ребенком, уставившимся на неисправного гелиохомяка. Там не было ни грамма внимания к испуганному лицу. — Ты сопротивляешься мне? — и снова Протеус изобразил свое замешательство так, словно это было по-настоящему. Как будто Рэтчет должен был чувствовать то же самое. — Я… — процессор Рэтчета почти перегревался. Что он делал? Что делал Протеус? — Меня наняли домашним врачом, я… — его взгляд встретился с взглядом сенатора, способным удерживать. — Это не входит в мои обязанности. Протеус на мгновение замер. Рэтчет чувствовал, как работает его процессор. Возможно, он начал осознавать, что именно тот делает, о чем просит. Также была необходимость проверить уровень энергона в организме сенатора. Рэтчет знал, что может позволить себе все необходимое для возвращения бота в сознательное состояние. — О, — Протеус поднял оптику, встряхнув шлемом. В его позе отсутствовало какое-либо напряжение. — Это то, что тебя беспокоит? — оптика Рэтчета немного потускнела. То, что его беспокоит? Как мог сенатор вести себя так беспечно? — Большинство членов моей семьи были ботами, выполнявшими другие функции, пока я их не привел сюда. Не стоит беспокоиться. Протеус снова попытался приблизиться, но Рэтчет нажал на дверную ручку, и та скользнула в сторону, открывая выход. Сенатор остановился, бросив взгляд на открытые двери, а затем снова на неподвижного медбота. — Я… Я не… Я врач, — все еще настаивал Рэтчет. — Я просто хочу выполнять свои обязанности. — Ты сможешь, — сказал Протеус, как будто рассуждая с противостоящим и нерешительным собеседником. — Ты сможешь делать все, что захочешь, иметь все, что захочешь. Я смогу это сделать, Рэтчет, я смогу достать тебе все, что ты пожелаешь. Хочешь, чтобы клинику назвали в твою честь? Будет сделано. Хочешь получить последние обновления? Я позабочусь о них. Ты хочешь особняк в Кристалл-Сити? Просто скажи мне, где купить, — он потянулся, и его руки были достаточно длинными, чтобы коснуться рук Рэтчета. — Молодой, сообразительный, склонный к экспериментам. Каким бы исключительным ты ни был в Академии, ты сам по себе красавец. Мы могли бы сделать идеальных спарклингов. Руки Протеуса обхватили руки Рэтчета, подняв их, он потерся губами об окрашенные алым суставы пальцев. — Я… — Рэтчету не нравилось смотреть в оптику Протеуса. У него был властный взгляд, сейчас даже более, чем когда-либо. — Я не хочу этого, ничего из этого. — Зато я хочу, — голос Протеуса был мягким, гипнотически жужжащим. Почти успокаивающим. — Разве этого недостаточно? Оптика Рэтчета теперь стала ярче. На этот раз он встретил колеблющийся взгляд сенатора. — Просто позвольте мне делать свою работу. Он высвободился из крупных ладоней. Протеус выглядел недовольным. — Почему ты отвергаешь меня? Разве я недостаточно предложил тебе? Рэтчет попытался взять себя в руки. Несмотря на все это, он не мог не чувствовать себя маленьким по сравнению с кем-то вроде Протеуса. — Дело не в этом. Я не хочу ничего из того, что Вы можете мне дать. Я… Меня устраивает быть просто домашним врачом. — Такие простые желания, доктор, — упрекнул Протеус. — Ты меня разочаровываешь. Наклонив шлем, Рэтчет попытался сохранить мимолетное уважение к стоящему перед ним меху, хотя бы из-за его функционального статуса. — Я приношу свои извинения. Возможно, Вам понадобится другой медбот. Тогда Протеус рассмеялся. Просто рассмеялся. — Ты думаешь, это так просто? Ты думаешь, что можешь просто убежать от меня? Когда смех утих, Рэтчету показалось, что он заметил изменение в цветовой палитре оптики сенатора. Появился более темный оттенок. — О, доктор, Вы обнаружите, что это предположение совершенно ошибочно, и Вы пожалеете об этом выборе. Рэтчет хранил молчание. Он не хотел еще больше обострять ситуацию. — На сегодня Вы свободны, — наконец скомандовал Протеус, поворачиваясь. Он вернулся к своему столу и сел, занявшись своей работой и забыв о затянувшемся присутствии, как это было раньше. Рэтчет не стал терять ни минуты, чтобы сбежать. . . . — Какого шлака? Тандерклэш; честная искра, честное лицо и честная глосса. После того, как Рэтчет изложил упрощенную и слегка отредактированную версию инцидента своим друзьям, самый крупный из группы быстро и первым высказал свое мнение по этому вопросу: — Это вообще законно? Рэтчет издал звук, похожий на вздох. Он пожал плечами и нашел утешение в повисшей тишине. — Эй, эй, как там было? Поговорка… Если это незаконно для нас, то законно для Сената, — несмотря на очевидную попытку Джаза разрядить накалившуюся атмосферу, Рэтчет и остальные остались невозмутимыми. — Нет, не могу сказать, что это незаконно, скажем так, — заявил Фарма, скрестив руки на груди и поморщившись. — Это просто невежливо. Сдается мне, что сенатор Протеус просто хочет воспользоваться медицинскими ресурсами. Рэтчет громко застонал и стыдливо закрыл лицо руками. — Что мне теперь делать? Просто так неудобно возвращаться в его поместье для обследования. Он почувствовал чью-то руку на своем плече, подарившую комфорт и поддержку, а также защиту в случае необходимости. Она принадлежала его дражайшему другу Ориону Паксу. — Рэтчет, ты не думал уйти? Голос Ориона был нежным и уверенным, он звучал как мех, который поддержит любое решение, принятое Рэтчетом. Он знал, что так и будет. — Конечно, думал, — ответил медик, убирая руки и встряхивая шлем. — Но это не значит, что меня уже отпустили. Так и было. Если и возникнут еще какие-нибудь сомнения, Рэтчет был уверен: сенатор Протеус, не колеблясь, уволил бы его с позором, но этот день так и не наступил, и казалось, что он никогда не наступит, из-за чего медбот находился в напряженном состоянии в течение декациклов. — Праймус, я не знаю. Эта должность была моим шансом сделать себе имя как врачу, но то, о чем меня просят… Это просто то, что я… Я не знаю, что делать. Поверьте мне, все исходы уже смоделированы и обработаны. — Ну, мне это не нравится, — заговорил Тандерклэш. — На моём месте я бы подал увольнительное в тот же момент. Меньше денег, конечно, но меньше и домогательств. — Да, и если бы это был ты, Тандерклэш, сенатор Протеус не предпринимал бы таких шагов. Ты не такой симпатичный, как Рэтч, — с язвительной усмешкой Джаз протянул руку и ущипнул медика за щеку, выводя его из состояния хандры и отчаяния как раз вовремя, чтобы он успел отдернуть руки. — Оставим юмор, — Орион бросил взгляд на Джаза, прежде чем посмотреть на своего друга, сидящего рядом с ним. — Если он попытается сделать что-нибудь еще, не бойся рассказать об этом. Джаз снова хмыкнул: — Это будет тот день, когда сенатора посадят за решетку, — он толкнул локтем Ориона. — Ты собираешься быть тем, кто окажет ему честь? Орион нахмурился, сохраняя свою осанку сильной и прямой. — Я бы сделал это, если бы мне дали шанс. — Довольно оптимистично для начинающего энфорсера, — прокомментировал Тандерклэш. Он хотел как лучше, но он был просто вопиюще честен, как и Рэтчет. — О, я его не боюсь, — сказал Рэтчет, несмотря на дрожь, которую он все еще мог смутно ощущать при мысли о том, что этот мех одержит над ним верх. — Еще больше я боюсь того, что кто-то, обладающий такой властью, может сделать с мехами, которыми я дорожу больше всего, если я снова перейду ему дорогу. Рассуждения отрезвили его друзей и его самого. Вероятное объяснение, почему он остался работать на сенатора, хотя не должен был этого делать. . . . Прошло четыре декацикла с тех пор, как Рэтчет поделился своими проблемами с друзьями, когда он начал замечать что-то странное. Гринлайт начала незаметно страдать от сбоев в работе процессора, что не обязательно было редкостью для любого обычного бота, носителя или нет. Она отказалась от предложенных лекарств и стойко переносила сбои благодаря чистой воле. Чего-то меньшего Рэтчет от нее и не ожидал. Были и другие «тонкие» изменения, которые начали настораживать Рэтчета. Ее нейроцепи начали отключаться, и Рэтчет не раз ловил объекты, которые Гринлайт роняла время от времени. Она еще раз отмахнулась от него, но любезно согласилась на ремонт. В конце концов, починка не заняла много времени. А потом началось обесцвечивание. Рэтчет пожалел, что не отметил это раньше. Ожидалось, что носители теряют некоторую форму пигментации, если не будут получать надлежащего питания. Учитывая, что Гринлайт должна была иметь доступ к любому необходимому топливу, Рэтчет приравнял быструю потерю к количеству спарклингов, которых она носила. Чем больше было количество, тем быстрее расходовался энергон у носителя. Но опять же, при неправильном восполнении утраченных запасов. В конце концов, Рэтчет решил, что эти усталость и головокружение от носительства. Более или менее распространенные недуги среди носителей. И вот Рэтчет придумал формулу топлива с высоким содержанием электролитов, сбалансированную со средним содержанием энергона, чтобы облегчить проблемы с процессором, с которыми Гринлайт сталкивалась. — Это определенно сработает, Гринлайт, — объявил Рэтчет, проходя через поместье в крыло для сожительниц. Фем лежала на диване, и выглядела так же, как и накануне. При приближении к ней Рэтчет похолодел. Она была намного более обсецвечена, чем когда он сканировал ее ранее. И ее медленные движения только давали повод для беспокойства. Отложив формулу, Рэтчет подбежал к ней. Ее оптика была тусклой, а корпус дрожал. Она посмотрела на него, протянула руку и схватила его так крепко, как только могла, хотя для медбота это было похоже на слабое пожатие. — Р-Рэтч… Рэтч… — в ее голосе сквозили помехи, и по ним Рэтчет оценил уровень ее боли как высокий. — Я должен доставить тебя в больницу! — Рэтчет наклонился, чтобы взять ее на руки, но она начала плакать, когда он это сделал, и он неохотно опустил ее обратно. И все же она прижалась к нему, словно пытаясь привлечь его внимание. — П-пожалуйста, мои… мои спарклинги. Рэтчет… — в ее затуманенной оптике был страх, и из-за постоянно тускнеющего цвета Рэтчет отражал это в своей собственной. Она угасала. Сейчас было неподходящее место и время для выяснения точной причины. И в этот момент Гринлайт была единственной, кто вспомнил о главном. Ее спарклинги. Если не считать болезненных стонов Гринлайт, Рэтчет без труда снял пластины ее брони. В тот момент, когда была откинута последняя петля, стоны прекратились. Не было даже слабой дрожи. — Гринлайт? — Рэтчет снова повернулся к ее шлему, его пальцы коснулись ее лицевых пластин. — Гринлайт! Полное обесцвечивание, отсутствие света в оптике. Она была в автономном режиме. Рэтчет испытал внезапный шок, когда его процессор попытался осмыслить все это. Когда это не удалось, когда Рэтчет заставил себя прийти к такому выводу, он вспомнил о своей цели и быстро начал прожигать панель и схемы, чтобы вытащить капсулы протоформ. — Праймус! — Рэтчет вытащил четыре обесцвеченных капсулы, никаких признаков онлайн-активности вообще. Пятый спарклинг имел хоть какое-то подобие цветов, хотя и близких к серому и черному. Прижав руки по швам, Рэтчет произвел трансформацию, и под его нажимом спарклинг уступил. Рэтчет смог увидеть, как его шасси поднялось вверх с тусклым свечением, а оптика стала ярче лишь на долю секунды, прежде чем свет исчез и малыш обмяк в его руках. Время, казалось, остановилось. Рэтчет уже записал интервалы отключения, но его внутренние часы, похоже, не хотели переходить за эти цифры. Только когда его слуховые аппараты уловили звук чьего-то крика, он понял, что мир все еще живет. — Гринлайт! — это был сенатор Протеус. Он выглядел подавленным, его взгляд был прикован к безжизненному телу его наложницы, а также к четырем капсулам и неподвижному спарклингу, все еще лежащему на руках у Рэтчета. Затем сенатор посмотрел на него с ужасом на лице. Рэтчет не помнил, чтобы Протеус вызывал своего врача. Только когда подошел медик и забрал отключенного спарклинга из рук Рэтчета, он понял, что его отодвигают в сторону, чтобы другой мог осмотреть малышей. — Что случилось? — вопрос Протеуса был более чем требовательным, и Рэтчет не был уверен, обращался ли он к нему или к своему личному врачу. Поэтому он хранил молчание, надеясь, что другой медбот добьется успеха там, где он не смог. Именно тогда, когда медбот ответил: «Истощители», соответствующие функции Рэтчета начали работать на обычной мощности. Истощители? Они использовались наркоманами и аниботами для очистки их организма от вредных химических веществ. Они были безвредны для окружающих, если их не принимать в течение длительного времени. О нет. Оптика Протеуса застыла на Рэтчете. Презрительно суженая и обвиняющая. Чуть темнее, как раньше. — Обыщите его. Сабспейс Рэтчета обшарили руки не только медика Протеуса, но и трех его личных охранников. Они забрали его инструменты, реактивы, и даже упаковки лекарств. Именно охранники осмотрели конфискованные предметы. И именно там они предъявили ему обвинение. — Вот, — медбот Протеуса подошел к сенатору и протянул контейнер, полный энергона для Гринлайт, которую Рэтчет смешал накануне вечером. — Там целая куча истощителей. — Что? — именно тогда охранники сомкнулись вокруг него и убедились, что он не сдвинется ни на дюйм. — Нет! Там не было ничего подобного. Энергон и электролиты — это все, что там было. — Тогда почему бы Вам не осмотреть это самому, медик? — врач Протеуса взмахнул смесью перед Рэтчетом и, сделав быстрое сканирование, к своему ужасу, тот обнаружил некоторое количество истощающих веществ. Это было безобидное количество, но в нынешнем состоянии оно было компрометирующим. — Нет, — Рэтчет покачал шлемом. — Нет, этого там не было. Я клянусь! — Истощители, они безвредны, но после случайного приема внутрь могут оказаться смертельными, особенно для носителей, — сообщил Протеусу медик. Сенатор был спокоен, обдумывая ситуацию и все, что ему сказали. Когда он посмотрел на Рэтчета, снова воцарилось молчание. А потом: — Почему? Почему ты так поступил со мной? Оптика Рэтчета посветлела. — Нет, я этого не делал. Вы должны мне поверить. Вновь повисла тишина. Протеус выглядел искренне расстроенным и убитым горем, но затем Рэтчет начал вспоминать его угрозы и предостережения. Нет, он бы этого не сделал. Не из-за этого. Зачем? — Я не знаю, чему сейчас верить, — Протеус отвернулся, направляясь к корпусу Гринлайт и их спарклингам. — Уведите его. — Что? — охранники впились пальцами в броню Рэтчета, и пока они тянули и тащили его, Рэтчет обнаружил, что с трудом может нормально двигаться. — Нет! Я невиновен, я не… Я этого не делал. Пожалуйста! Никто не слышал его крики, кроме стен камеры, в которую его бросили. . . . Если это не было разрешено законом, правилами гладиаторских арен или во время войны, отключать кибертронца было незаконно. И если бы в деле говорилось, что кибертронец был спарклингом, преступление получило бы более суровое наказание. Если в деле говорилось, что спарклинг был отпрыском сенатора, то судебный процесс и приговор будут транслироваться публично. Не обращая внимания на панику, в глубине процессора Рэтчета проснулось любопытство, кто из его друзей узнал об этом первым. В настоящее время они толпились у ряда решеток, держась на расстоянии под наблюдением дежуривших охранников. — Праймус, Рэтчет! Ты действительно это сделал? — визор Джаза был ярким, и он больше всех расхаживал взад-вперед, маневрируя вокруг своих столь же обеспокоенных друзей. — Это транслировалось по всем каналам, — сказал Фарма. — Каждый чертов пациент слышал это. О, что они начали говорить! — Черт возьми, Рэтчет, если бы ты просто подождал, я бы помог. Можно было бы посмеяться над честными словами Тандерклэша, но Рэтчет просто хотел свернуться в комок от горя. — Может, вы, идиоты, заткнетесь наконец?! — голос Рэтчета был тих с тех пор, как он был заперт в камере, но теперь, увидев своих друзей, он не мог удержаться от желания закричать. — Эта комната находится под наблюдением. Праймус знает, что произойдет, если они решат, что вы сообщники! Это принесло ему лишь кратковременное молчание. — Итак, ты это сделал? — Джаз был не единственным, кто хотел знать. Рэтчет хотел сорвать с себя шлем. — Нет! Я продолжаю говорить им то же самое, что говорю вам. Горе снова стало обжигающим, и Рэтчет почувствовал желание сгорбиться, но он стоял ровно ради своих друзей. — Я ознакомился с подробностями. Они обвиняют в этом системное отравление, — сказал Фарма. — Это нелепо, потому что я знаю Рэтчета. Есть гораздо больше способов, которыми он мог бы это сделать и выйти сухим из воды. — Фарма! — застонал Рэтчет. Неуместная лесть не была оценена. — Я подумал, тебе следует знать, что они вызвали Ремеди, — сказал Тандерклэш. Слова, которые вызвали у Рэтчета сильную дрожь в системах. — Ремеди? Но зачем? — он никак не мог понять, зачем вызвали старого декана медицинского отделения. — Вопрос честности, без сомнения, — сказал Тандерклэш. — Если это то, чего они хотят, пусть будет так, — Фарма и вполовину не выглядел таким обеспокоенным, как чувствовал себя Рэтчет. — Ремеди просто обожал тебя. Нет ни единого шанса, что он может быть использован для того, чтобы опорочить тебя. Поддержка была оценена по достоинству. Но ему не хватало одного лица. — Где Орион? — спросил Рэтчет. Он думал, что его друг тоже будет здесь. — Разговаривает со следователями, — ответил Джаз. Рэтчет кивнул, ему следовало бы это предположить. — Следователи, — голос Тандерклэша был низким, в нем слышалось раздражение на электронной частоте. — Какими бы эффективными они часто ни были, я бы не стал ожидать от них многого. — Да, но Орион настойчив, и там, где им чего-то не хватает, он наверстает упущенное, — рассуждал Фарма. — Конечно, — согласился Тандерклэш. — Я не ставлю под сомнение его способности, но он сможет сделать не так уж много. Боюсь, это дело правительственное. Если нам повезет, они дадут следователям достаточно времени, чтобы должным образом проанализировать улики. Но дела, подобные этим, печально известны тем, что их возбуждают бессистемно и преждевременно, — он тяжело вздохнул. — Я, например, не собираюсь просто стоять в стороне. Я собираюсь поговорить с Ремеди, посмотреть, смогу ли я убедиться, что никто не подделает его заявление. Даже в той ситуации, в которой он оказался, Рэтчет поймал себя на том, что улыбается своему другу и его решимости. — Спасибо тебе, Тандерклэш. — Ты сможешь отблагодарить меня как следует, когда выйдешь оттуда, — он указал на решетку, за которой был заключен Рэтчет. — Что ж, пока вы заняты этим, я просмотрю журналы работы учреждения, — сказал Фарма. — Я обязательно проверю каждого бота, который покупал химикаты с понижающим содержанием в прошлом ворне, если понадобится. — И я буду следить за новостями расследования от Ориона, — объявил Джаз. — Ты просто держись, Рэтч, ты выберешься оттуда в мгновение оптики. Рэтчет действительно был благодарен своим друзьям, безусловно, одним из тех, кого посчастливилось назвать таковыми. Он дорожил их поддержкой, оптимизмом и преданностью. Их решимость держаться ради него согрела стынущую искру. Однако остальные судебные ветви власти не разделяли их стремления к справедливости. Официальный судебный процесс состоялся всего через один мегацикл после заключения Рэтчета. Ему был предоставлен государственный адвокат, проведена приблизительная подготовка к тому, чего ожидать в судебном процессе, и разрешено предоставить список лиц, которые будут представлять его интересы. Конечно, его проинформировали, что указанный список может быть отредактирован судом, если будет доказано, что он неадекватен. Последним приготовлением был модуль на вокалайзер, который, как его заверили, является общим протоколом для каждого в зале суда. — Чтобы поддерживать показания на ограниченном уровне, — сказал инженер Рэтчету после тестирования его эффективности. Простое нажатие на панель управления полностью отключило вокалайзер Рэтчета. Его рот мог бы двигаться, но никаких частот слышно не было бы. И еще одно простое нажатие вернуло звук обратно. Его нервы были на пределе, когда он вошел в зал суда. Собравшихся толп было достаточно, чтобы заполнить стадионы. Перед ним сидел судья, а за ним — весь Сенат в полном составе. Рэтчет чувствовал на себе объективы камер, фиксирующие каждое движение, каждый клик, которые тянулись, как астроциклы. Но это было не так плохо, как оптики, множество разноцветных огней, сосредоточенных на нем, смотрящих на него так, словно он был каким-то военным преступником, каким-то планетарным чудовищем, уничтожившим весь Полигекс. Все это потрясло его корпус и охладило его искру. — Декан Ремеди, как бы Вы лучше всего описали своего бывшего студента? — теперь вся оптика была на медботе. Он стоял на трибуне, выглядя довольным и ни в коей мере напряженным, как системные сообщения Рэтчета предупреждали об этом. — Способный молодой бот. Он всегда стремился учиться. Его разработки граничили с творчеством, но не выходили за рамки изобретательности. Гений в своем собственном праве. Я всегда предполагал, что однажды он займет мой офис, — произнес Ремеди. Все добрые слова и фразы, которые Рэтчет слышал от него раньше. — Декан Ремеди, не могли бы Вы подробнее остановиться на вашем заявлении о «разработках»? Ремеди выглядел таким же растерянным, как и Рэтчет. — Ну, Рэтчет иногда обходил обычные медицинские протоколы, чтобы найти более быстрое и эффективное решение. Ни одно из них не было вредным. Его действия были зафиксированы и в настоящее время обсуждаются среди директоров. — А Вы бы назвали своего бывшего студента амбициозным? Ремеди кивнул. — Ну, конечно. Он часто говорил о возможностях работы в правительственных фракциях. Место главврача всегда было его целью с того момента, как он закончил учебу. Не сильно отличается от амбиций других студентов, но Рэтчет был единственным, кто действительно имел все возможности добраться до этой цели, — последовавший смех Ремеди был беззаботным, но фразы, процитированные ранее, без предыстории, были явно и подозрительно компрометирующими. — Мы благодарим Вас за сотрудничество, декан Ремеди. Вы свободны. Единственным ботом, которому было разрешено выступить в качестве свидетеля по предложению Рэтчета, был Тандерклэш, но даже тогда вопросы были бессмысленными и поверхностными. Рэтчет мог видеть разочарование, отразившееся на лице его друга из-за отсутствия деталей, но они знали, кто на самом деле отвечал за процедуру в тот день. И что ни один из них ничего не мог сделать, чтобы изменить предопределенный результат. Среди последних допрошенных были члены семьи сенатора Протеуса: несколько его сотрудников, охранников и наложниц. Его врач был одним из последних. Но именно заявления Протеуса разожгли цепи Рэтчета. — Я всего лишь следовал совету своего лечащего врача. Когда я нанимал Рэтчета, я мало что знал о нем, и, судя по тому, сколько времени он провел в Академии, я предположил, что получаю то, что нужно для моих сожительниц. Гринлайт… — он сделал паузу, потирая губы, придавая скорбное выражение своему лицу и дальнейшим словам. — Это были наши первые спарклинги, и я хотел как лучше для нее и для них. Я действительно не могу сказать вам, что пошло не так, но с тех пор я поражен этой ошибкой, пытаясь понять, что я сделал, чтобы со мной так поступили, — затем он посмотрел на Рэтчета. Печаль, отражавшаяся в его оптике, выглядела неподдельной даже в объективах камер. — Почему, Рэтчет? Разве это не мог быть я, а не… Не Гринлайт… Он склонил голову, симпатии зала суда были его. Рэтчет был последним на трибуне. К нему не было вопросов, но ему разрешили выступить с заключительным заявлением. Некоторое время он просто стоял там, не зная, что правильно сказать и как. Или что ему вообще было позволено говорить. Его оптика обшарила комнату и обнаружила его друзей, вцепившихся в перила скамеек, на которых они сидели. Орион, Фарма, Джаз и Тандерклэш. Он задавался вопросом, увидит ли он их когда-нибудь снова после сегодняшнего дня. — Я… — Рэтчет посмотрел на судью, на присутствующий Сенат, а затем на зрителей. — Я был выкован, и мне было предопределено стать медботом, — он все еще был младшим медиком, только что окончившим Академию. Вспышки его пребывания там были всего несколько циклов назад. — Я долго и упорно учился, чтобы исполнить свою роль. Я хотел… — он посмотрел мимо судьи в сторону Сената. — Я хотел быть тем винтиком, который должным образом вписывается в грандиозную машину. Амбиции? У какого молодого бота их нет? После окончания обучения я нашел работу. Когда я был нанят в дом сенатора Протеуса, все, чего я хотел, это выполнять свои обязанности и служить в меру своих способностей, — он посмотрел на Протеуса и не обнаружил в его оптике ни сочувствия, ни грусти. Рэтчет смотрел в пустоту. То, чего хотел сенатор. Опустив взгляд, Рэтчет подыскивал дальнейшие слова, дальнейшие заявления, которые не похоронили бы его глубже, которые, возможно, избавили бы его от уготованной ему судьбы. Он в последний раз посмотрел на своих друзей, и именно строгий и поддерживающий взгляд Ориона заставил искру Рэтчета вспыхнуть. — Ладно, — оптика Рэтчета стала ярче, направленная в сторону судьи и тех, кто сидел сзади. — Хотите сделать из меня пример? Да будет так! Но со сколькими еще вы сможете так поступить, пока последствия не вернутся? Я выполнил свою часть, я подчинился условиям. Это вы, все вы, кто не придерживается установленных законов. Это ты… — Рэтчет указал на Протеуса. — Ты, который вертел и извращал законы до тех пор, пока они не стали соответствовать твоим желаниям. Ты сделал это, потому что я отверг тебя, и теперь я тот, кто должен чувствовать презрение и несправедливость, чтобы ты мог продолжать сидеть там и смотреть, как я буду выброшен так далеко, что стану всего лишь воспоминанием, если не меньше. Но ты ведь не остановишься на мне, правда? Ты будешь делать то же самое с несчастными искрами в будущем снова, и снова, и снова. Если я должен быть примером, прекрасно! Тогда позволь мне быть последним! Рэтчет почувствовал, как его корпус затрясся. Воспоминания о доброте, красоте и улыбке Гринлайт проходили через его процессор. Он никогда больше не увидит ее, и все потому, что наступил на горло сенаторской гордости. Никогда он не чувствовал такого отвращения к кому-либо. Молчание было недолгим. В толпе начал раздаваться ропот, прежде чем судья поднял знакомый пульт и нажал кнопку. — В моем зале суда нет места клевете. Единственным звуком, который издал Рэтчет после того, как модули коррекции голоса были включены, был вздох. И все? Неужели зал суда ничего не слышал из того, что он сказал? — После этого долгого, утомительного заседания и анализа улик я с сожалением сообщаю Вам, младший офицер медицинской службы Рэтчет, что Вас признали виновным во всем, что Вы отрицаете. Вы были признаны виновным в отключении наложницы сенатора Протеуса, госпожи Гринлайт, путем системного отравления, в результате чего все ее спарклинги были отключены. Наказанием за это является дезактивация. Суд приступает к осуществлению приговора. Вот тогда-то решимость Рэтчета и пошатнулась. В толпе поднялся шум, некоторые выступали против, но большинство поддерживало вердикт. Они не умолкали до тех пор, пока не встал сам сенатор Протеус. — Подождите! — все камеры сосредоточились на нем. Даже коллеги-сенаторы посмотрели на него с любопытством. Черты его лица снова исказились от горя. — Я пережил достаточно смертей и не желаю больше. Оставьте его онлайн, пусть он страдает от последствий и возмещает ущерб за то, что он сделал. — Лорд Протеус, это действительно ваше желание? Судья, как и толпа, наблюдал за происходящим с широкой и яркой оптикой. — Мое желание? — Протеус пошевелился. Там, где в один момент горе сковало его фигуру, в следующий из него просочились элегантность и утонченность. — Мое желание — снова обнять свою госпожу и наблюдать, как растут наши дети. Это было моим единственным желанием, но теперь я никогда не испытаю этого, — он посмотрел на Рэтчета. — Ты думаешь, что сможешь убежать? Ты думаешь, что, отключив тебя, я забуду о тебе и о том, что ты сделал, что Кибертрон забудет? — он покачал шлемом. — Нет, я хочу, чтобы все помнили. Я хочу, чтобы ты помнил, но я никогда больше не хочу видеть тебя в моем городе. — Тогда мы проведем эмпурату, — махнул рукой сенатор Децимус. Остальные сенаторы закивали в знак согласия. — Нет, — снова заговорил Протеус. — Я хочу, чтобы все запомнили его лицо, корпус и модель. Я хочу лишить его титулов, аннулировать его награды, конфисковать его оборудование, забрать его дом и вычеркнуть его имя из всех записей. Я хочу, чтобы Иакон забыл его, но я хочу, чтобы его жители помнили. Враг Кибертрона — вот кем стал Рэтчет, когда его увели из зала суда. Снаружи толпа кричала, требуя его отключения. Они швыряли в него вещами и выкрикивали слова ненависти. Они называли его детоубийцей и требовали уничтожить его собственную гестационную камеру. Несмотря на все, это было не то, из-за чего Рэтчет начал ломаться изнутри. Перед зданием Академии кричащая толпа и записывающие камеры наблюдали, как раскаивающийся на вид Ремеди снял шеврон Рэтчета и стёр эмблемы медицинского корпуса с его плеч. Ремеди проявил любезность, осторожно забрав хирургические инструменты. Единственное, что Рэтчет смог оставить, была гестационная камера, и причина, без сомнения, заключалась в том, что для удаления потребовалась бы полностью подготовленная операция, а собравшиеся толпы не давали на это времени. Во взгляде Ремеди было прощание. Было и разочарование, но Рэтчет был не в том положении, чтобы пытаться его разубедить. Вместо этого он хранил молчание и позволил своему сопровождающему вести его дальше, к границам Иакона. На границе стояла элитная гвардия, сенаторы и судья, окруженные гражданскими ботами. Но, по-крайней мере, Рэтчет мог видеть своих друзей с распахнутой оптикой, их лица были искажены отчаянием. — Настоящим Вы изгоняетесь из города Иакон. Если будут какие-либо попытки вернуться, будут предприняты меры со смертельным исходом. Кроме того, Ваше имя, марка, модель и серийный номер были занесены в черный список, что запрещает Вам искать работу за пределами медицины или науки. После оглашения приговора охранники подтолкнули Рэтчета, приказав ему самостоятельно покинуть город. Он так и сделал, и было жаль, что он не смог разобрать голоса своих друзей сквозь шум ненасытной толпы. Но он не оглянулся на них, как бы сильно ему этого ни хотелось, хотя бы в последний раз. Он не хотел подкармливать толпу зрелищем за их сфабрикованную и ошибочную агрессию. Последним ботом, мимо которого он прошел, был сам Протеус. Рэтчет не доставил бы ему удовольствия каким-либо вниманием, и поэтому он продолжал двигаться, пока мех заговорил на низкой частоте, достаточно низкой, чтобы ее уловили датчики Рэтчета. — Я предупреждал тебя, Рэтчет. Возможно, время, проведенное в изгнании, даст тебе достаточно возможностей поразмыслить над твоими неудачными решениями, — в движении наступила пауза, и Рэтчет действительно посмотрел на ублюдка. Горе ушло, мучений не существовало. Он улыбался Рэтчету, его оптика тускло светилась. — Я готов подождать. До тех пор. Медботы были запрограммированы делать все, что в пределах их системных возможностей, для сохранения жизни. Рэтчет ничем не отличался. Однако прямо тогда и там, даже несмотря на предупреждающие сигналы, мигающие на его процессоре, ему захотелось обхватить руками кабели на шее сенатора и сжать до прекращения потока энергона. Этот мех был настоящим монстром. — Не останавливаться, — подал голос охранник, даже подтолкнув Рэтчета копьем. — Да! Убирайся из нашего города, чудовище! — Уходи! Никогда не возвращайся! — Убирайся с Кибертрона! Толпа снова взбесилась, и Рэтчет заставил себя продолжить сценарий вердикта сенатора Протеуса. Кроме того, радостные возгласы всего населения в тот момент, когда он вышел за пределы города, который он привык называть домом, ранили его больше, чем любая угроза, которую мог произнести сенатор.