Культы Каира

      Мелкому паршивцу, разумеется, было некуда податься. Аббас оказался одним из сирот революции. Парень не выставлял это напоказ, но когда Люциан поинтересовался, когда он, наконец, отправится к родителям, которые его, без сомнений, заждались, правда выплыла на поверхность. Аббат ощутил нечто вроде укола стыда — весь вечер он вёл себя с парнем крайне дурно и даже не попытался задуматься о том, что привело мальчишку в банду к Руке, который во всём видел исключительно выгоду. Поскольку других вариантов не было, пришлось взять Аббаса в монастырь. Едва ли произойдёт что-то страшное, если мусульманский мальчишка поест и переночует в их обители. В гостевом крыле наверняка найдётся пыльный закуток, из которого не будет слышно довольных возгласов этого чересчур громкого молодого человека.       Будь Люциан менее уставшим, он наверняка бы придумал что-нибудь более толковое, но учитывая, что моральные силы его были на исходе и сам он едва-едва противостоял желанию прямо так, не раздеваясь, рухнуть в постель, и этого было довольно. С тем, что подумает о нём немногочисленная братия, аббат будет разбираться утром.       К монастырю они добрались к первому часу ночи. Разумеется, все спали, и особенно глубоко спал привратник, брат Джозеф. Он удобно угнездился в крохотной нише подле ворот, прижавшись бородой к шершавой каменной стене. Когда Люциан подошёл к нему на расстояние вытянутой руки, мужчина встрепенулся и смешно пожевал губами, точно он был оленёнком, ищущим вымя матери. Ну или горлышко бутылки, но, учитывая что дело происходило у ворот обители ордена суровых экзорцистов, лучше придерживаться аналогии с оленями.       — Доброго дежурства, брат Джозеф, — Люциан мрачно смерил подчинённого с головы до ног усталым недовольным взглядом, — надеюсь, остальная братия спит так же крепко.       — Всё так, отче, всё так, вы проходите, я вам отопру сейчас. Ой, мальчик-то с вами? Аббас притих, что, в целом, было не удивительно — едва ли мрачная громада католического монастыря располагала к любезностям. Парень наверняка верит во всякие глупости, которые говорят об Ордене — якобы каждый местный монах хоть однажды да искупал своё оружие в крови иноверца, что у них во внутреннем дворике регулярно вешают оккультистов, а по воскресеньям все занимаются самобичеванием. И вериги, про вериги не забудьте!       — Со мной. Дай ключ от гостевой кельи, он останется на ночь.       — О, новый послушник!       — Ключ, брат Джозеф.       Мужчина засуетился, извлекая из кармана тёмной широкой робы толстую связку ключей. Наконец ему удалось отцепить один, выглядевший наименее новым. Что и говорить, гостевые кельи не пользовались популярностью. Христианские паломники предпочитали более гостеприимные монастыри и подворья — суровая простота обители святого Варанаса, заметно потрёпанная революцией, едва ли могла соперничать с расписными православными храмами и хлебосольными протестантскими монастырями. Плевать. Слишком много неприятных размышлений для одного дня, во всём можно разобраться и утром, после отправления первых молитв.       — Спасибо, сэр! — снова залопотал Аббас, стоило им только преодолеть ворота и вступить на тёмный внутренний двор, — я вам очень обязан.       — Отче.       — А?       — Пока ты здесь, будешь звать меня «отче» или «святой отец».       Юноша энергично закивал, а Люциан в очередной раз мысленно попросил у Бога отсыпать ему ещё толику долготерпения. Аббатство представляло собой величественное п-образное здание, с высоким шпилем в одном из изломов. Кельи монахов находились в одном крыле, а гостевые комнаты — в дальнем конце другого.       — Пока мы будем на утренней службе, сходи вымойся, потом мы позавтракаем все вместе. Потом ты уйдёшь, — Люциан отпёр дверь и устало потёр переносицу, — хорошо проветри и закрой окно, мошкара налетит.       — Спасибо вам, отец Люциан, — неожиданно серьёзно сказал парнишка, — вы хороший человек.       — Доброй ночи, Аббас.       Хорошим человеком мужчина себя, разумеется, не считал. И был в этом не одинок — он заступил в должность в тяжёлые для обители времена, которые, как известно, требуют тяжёлых решений. Перетряхнуть счётные книги, чтобы выяснить, в чём причина низких доходов — и изгнать эту причину из Каира. Ему не нужны воры. Заручиться поддержкой раввина и имама — глупо полагать, что против революции и культов Иных богов стоит только лишь святой Варанас. Кое-где надавить на нерадивых арендаторов, которые с большой неохотой выплачивали монахам причитающееся. Говорят, особенно злостным должникам снятся кошмары, в которых они заперты в непроницаемо-чёрной комнате… Все эти решения были сложны, все они были верны — и ни одно из них не вызывало в окружающих тёплых чувств. Отец Люциан знал, что его боятся, а не любят. Он не обладал ни миролюбием, ни незлобивым характером, зато он точно знал, что делать.       Знал — но не теперь. Впрочем, решение всех насущных проблем, в том числе и с собственными мыслями, может подождать до утра. Люциану не терпелось упасть лицом в подушки, что он и проделал, едва добравшись до своей комнаты. Никогда ещё узкая кровать, на которой рослый мужчина едва помещался, не казалась ему такой комфортной. Этот день полностью высосал из него способность к самобичеванию, которому он предпочитал предаваться перед отходом ко сну.       Впрочем, всё пережитое не помешало отцу-настоятелю проснуться с первыми лучами солнца — жизнь никого не ждёт, быть аббатом — дело хлопотное. До утренней службы надлежало привести себя в порядок, составить у себя в голове список планов на день и, разумеется, уделить время спортивным упражнениям. По мнению Люциана, они помогали ему собраться — во время отжиманий или упражнений с гирей из его головы улетали все лишние мысли и, напротив, приходили только самые нужные. В этот раз, например, пара очень удачных формулировок для отца Сайласа — сегодня предстояло написать ему письмо с очередной порцией наблюдений за гостями с Туманного Альбиона.       Люциан дёрнул гирю вверх. Ноздри мужчины раздулись, словно он был волком из детской сказки — как выдохнет, как сдует крышу с домика одного симпатичного розового поросёнка. Люциан сделал мах, а потом ещё один. И ещё. Спорт — это восхитительно! Кто бы не придумал силовые упражнения, он достоин своего места в раю. Там для него, должно быть, приготовят отличную спортивную площадку с боксёрским рингом, теннисным кортом и полным набором весов.       Гиря снова взлетела вверх — и именно в этот интимный момент дверь кельи распахнулась, и в образовавшемся проёме появилась неожиданно кудрявая голова Аббаса. Кудри мальчишки венчала феска — где паршивец её добыл? Люциан был готов поклясться, что вчера парень был без неё.       — Доброе утро, отец Люциан! Ого, это что у вас? — гиря опускается на пол. Аббат не привык заниматься спортом под чьим-то восхищённым взглядом, а малец явно был именно что восхищён.       — Гиря, Аббас, — хмуро сообщил мужчина, накидывая вчерашнюю грязную рясу. Нужно отправляться в помывочную, потому что на мессе отец-настоятель должен разве что не сверкать.       — Тяжёлая?       — Даже не пробуй поднимать, — напомните, как его угораздило приютить в обители мусульманского подростка, который не умеет сидеть смирно там, где ему велено? — я иду мыться, потом утренняя служба, потом — завтрак с братией и работа с документами. Потом у меня будет время заняться тобой. До этого времени не мешай ни мне, ни братьям. Доступно объясняю?       — Вполне, отец.       — Святой отец.       — Святой отец, — повторил Аббас, улыбаясь от уха до уха, — а можно я вокруг аббатства погуляю, а? Или в подвал спущусь. Готов поспорить, у вас жуткие подвалы, как в готических романах.       Боже, он, во-первых, умеет читать, а во-вторых читает всякую ерунду. Люциан подхватил уложенную ещё перед тренировкой купальную сумку, закрыл дверь на ключ и мрачно посмотрел на Аббаса сверху вниз. Тот заискивающе улыбнулся.       — Согласен на библиотеку.       Аббас взорвался радостью — у него загорелись глаза, да и в целом парень чуть ли не подпрыгнул от возбуждения. Однако, в каких неожиданных местах можно обнаружить тягу к художественному и религиозному слову!       — Было бы замечательно, мессир!       — Учти, мы не держим романов в мягких обложках, так что, вероятно, тебе придётся довольствоваться классикой.       — Классика — лучше всего на свете, — мальчишка чуть не вприпрыжку летел за энергичным аббатом, — особенно «Гаргантюа и Пантагрюэль».       Люциан вдруг замер на месте, отчего парнишка чуть не влетел носом в его плечо.       — Даже не думай открывать это! Начни-ка лучше с «Дона Кихота».       Странная парочка чересчур энергичных молодых людей добралась сначала до крыла с библиотекой, где Люциан представил гостя брату Иоанну, который смутно напоминал эксцентричную сомнамбулу благодаря всклокоченным волосам и огромным мешкам под глазами. Мужчина заведовал документами и книгами, поэтому Аббас был должен отчитаться ему о том, что взял и когда вернул. Оставив двоих книголюбов восхищаться чудесными сокровищами Обители, Люциан заспешил дальше. Надлежало привести себя в порядок, облачиться, успокоиться и отслужить как полагается.       После, когда аббат наконец займётся письмом для отца Сайласа, он должен будет обязательно упомянуть обо всех неприятностях, которые доставили ему гости из Англии под руководством брата Теобальда. Он-то, пожалуй, мог взять на себя хоть какую-нибудь важную работу или, по крайней мере, рассказать отцу Люциану больше о бывших оккультистах. Мисс Галер, как известно, была их лидером, и кто знает, в самом ли деле отошла она от гадости с той стороны мироздания. А Мария?       Зря он подумал о леди Хэймитч. С этой женщиной всё совершенно точно не в порядке. Возможно даже, что она совершила над ним какое-то тёмное колдовство, иначе как объяснить, что Люциан никак не мог выкинуть из головы её медные кудри, сладкий запах духов и манеру подёгивать верхней губой, чтобы привлечь внимание. Такие женщины были вовсе не в его вкусе. Святой Варанас не призывал к целибату, поэтому Люциан Хорн успел примерно определиться с типажом. Взбалмошные жёны не слишком-то приятных местных послов не подходили под него и близко — мужчина считал, что ему нравятся скромные блондинки, покладистые и мягкие как свежая булочка…       Господь милосердный, о чём он только думает! Обязательно нужно исповедаться и как можно скорее — жаль, что некому. Это труд Люциана — отпускать грехи своей паствы.       Утреня прошла хорошо — по крайней мере, аббат смог сосредоточиться на понятных и привычных ему вещах. Слова лились легко, голос звучал чисто и звонко, братия внимательно слушала, пропуская через себя слово Божье. Мысли о рыжих кудрях оставили голову Люциана. Вышел из часовни он вполне себе свежим и даже улыбающимся.       — Отлично выступили, святой отец! — сказать по правде, мужчина чуть не вздрогнул, когда в трапезной рядом с ним плюхнулся Аббас, сжимавший в руках вышитую шапочку.       — Вы прирождённый оратор!       Господь милосердный, за что ему такое наказание!