Культы Каира

      — Итак, господа, я полагаю, мы должны что-то сделать, — наконец начал неудобный разговор брат Тео. Люциан еле слышно хмыкнул себе под нос и продолжил созерцать пляшущие на обуглившихся дровах язычки пламени.       На пустыню опустилась холодная беспощадная ночь — переменился ветер, остудив раскалённый песок, и теперь, чтобы согреться, кто-то должен был поддерживать огонь. Женщины уже удалились в свою палатку, а мужчины держали совет, рассевшись вокруг костра.       — Капрал, вы женатый человек, посоветуйте что-нибудь, — когда никто не ответил, светоносец, взяв на себя роль сельского учителя, который вызывает к доске притихших учеников, перешёл к принудительному опросу.       Киллет удивлённо вскинул брови. Из-за отблесков света на его испещрённом шрамами лице, оно казалось маской злодея из античной трагедии. Они с Джейн, одной из трёх несносных дам из белой палатки, очевидно друг друга обожали, что внушало Люциану некоторую надежду на будущее. Капрал — хороший мужик, но его ранения явно вывели его из списка завидных британских женихов. Супруге его, тоже по-своему искалеченной, это ничуть не мешало — вдвоём они составляли самую гармоничную пару, которую Люциану приходилось видеть. Большая ложечка и маленькая ложечка из старинного роскошного серванта.       — Очень смешно, Тео. Я свою жену до конца не понимаю, а ты просишь посоветовать, как угомонить её полную противоположность. Попробуй-ка лучше спросить у Терренса. Дамы его любят.       Художник манернейшим образом всплеснул руками и приложил к груди тонкие бледные кисти, выражая одновременно неловкость, испуг и недоумение.       — Как сестру, разве что!       Склонности Терренса были очевидны, но все в компании старательно делали вид, что всё в порядке. В мире, где монахи сражаются с хтоническими богами с иного плана бытия, чужие постельные приключения явно были вещью не то чтобы сильно интересной. Художник — отличный парень и конкретно Люциана раздражал куда меньше, чем тот же Теобальд, который так и лучился энергией, жизнелюбием и добротой. Как ни печально, но близость к смерти наложила на Терренса определённый, вполне понятный аббату отпечаток спокойствия и некоторого декадентства. Этакий привкус пепла и гнилого яблочка.       — Тогда нам ничего не остаётся, кроме как поручить это дело мистеру Хорну.       Да, определённо, Теобальду Крейну Люциан при первой же возможности свернёт шею. Монах толкал его в опасную и, что самое страшное, притягательную сторону. Аббат сам до конца не мог понять, что его так сильно зацепило в чужой жене. Во взбалмошной англичанке, которая одним капризным жестом и бликом света на рыжих кудрях заставляла его чёрное иссохшее сердце биться с новым, непонятным чувством. Её хотелось защищать. Иногда её хотелось ударить. Большую часть времени хотелось разодрать когтями её мужа и бросить останки к носкам её идеальных, без единой пылинки, туфелек. В данный конкретный момент времени Люциан боролся с желанием вбежать, рыча, в палатку, выскрести эту несносную женщину из-под одеяла, хорошенько встряхнуть и зацеловать до потери сознания, чтобы она снова ощутила себя нужной.       — Посмотри на него, мне кажется, он сейчас откусит тебе голову, — Терренс хихикнул и откинулся на спину, заложив руки за голову, — но здравое зерно в этом есть — он её хотя бы пугает.       Ещё чуть-чуть, и художник будет выписан из любимчиков. Мог бы и не напоминать о том, какое Люциан чудовище. Разумеется, аббат об этом был осведомлён — ему старательно напоминали об этом всё детство и львиную долю юности. Вполне вероятно, что именно поэтому мужчина и стал таким толстокожим угрюмым мерзавцем — чем меньше людей вы к себе подпускаете, тем меньше они от вас требуют и тем меньше упрёков кидают. Одиночество тем и очаровательно — никто не станет вас воспитывать и напоминать о том, что вы монстр. Люциана это до некоторой степени устраивало, особенно если принимать во внимание тот факт, что он верил в то, что о нём говорят окружающие.       И всё же было неприятно осознавать, что хрупкая женщина с изящными манерами и острым языком в самом деле его боится. Люциану хотелось, чтобы она как минимум без предубеждений оценила то, что он для неё делает. Он мог бы стараться куда меньше, учитывая, что она, кто и кому пока что принадлежит. Марии Хэймитч стоило бы быть благодарной! Но… пожалуй, Люциан Хорн многое бы отдал, лишь бы получить её одобрение.       — Я не стану этого делать. Очевидно, леди Хэймитч хочет побыть одна и пережить своё горе.       Терренс откинулся на подушки и, комично изогнув бровь, воззрился на аббата с таким выражением лица, словно тот вдруг заявил, что небо и земля поменялись местами.       — Вы в самом деле ничего не понимаете или только делаете вид? Пойдёмте, на пару слов. Может так удастся вас уломать.       Люциан тяжело вздохнул и всё же поднялся с насиженного места. Зачем он это делает? Ну, может, потому, что Терренс ему симпатичен. Может быть, потому, что он близкий друг Марии, в хорошенькую медноволосую головку которой Люциан надеялся залезть. Так или иначе, почему бы и не поговорить — Терренс, по крайней мере, не отпускал по поводу и без идиотские шутки.       Аббат подал ему руку, помогая подняться. Художник одёрнул брюки, зачем-то отряхнул их от песка, что в пустыне было абсолютно бессмысленно, и, заложив большие пальцы за пояс, двинулся в прохладную египетскую ночь. Люциан поспешил за ним.       Какое-то время мужчины шли молча, всё отдаляясь от стоянки — отблески от костра на песке постепенно бледнели и сливались с голубоватым лунным светом. Пустыня жила своей жизнью — стрекотала, гудела и очень особенно пахла — не просто раскалённым песком и верблюдами, а еле уловимым запахом редких местных цветов, свежестью и отчего-то специями. Хотя последнее, кажется, Люциан надумывал — каирский опыт жизни оставил на всех его чувствах ощутимый отпечаток.       — Итак, что вы хотели мне сказать? — начал аббат после долгой паузы.       Терренс остановился, словно упёршись в невидимую преграду. Расслабленное и даже скучающее выражение на его лице сменилось неподдельной тревожностью. Мужчина запустил руку себе в волосы и повернулся к Люциану, неловко глядя на него снизу вверх.       — Мария страдает сколько я себя помню. Весь её брак с Бастором — огромная ошибка, но кто я такой, чтобы её осуждать, верно? Я и сам своего рода ошибка. Подождите, дайте сказать.       Терренс взмахнул рукой, когда Люциан открыл было рот, чтобы возразить — брак миссис Хэймитч его совершенно не интересует. Конечно, он бы предпочёл, чтобы его не было в принципе, но кого волнуют предпочтения чудовищ?       — Весь её мир, с тех пор как она покинула родительский дом, вертелся вокруг их дома — красивый особняк с белыми колоннами, полная безвкусица, на мой взгляд. Мария положила на алтарь семьи буквально всё, что у неё было. Вы, должно быть, не знаете, но она была одним из самых одарённых лондонских медиумов. Почему «была»?       Люциан поджал губы. Он и правда не знал. В его картине мира леди Хэймитч была просто симпатичной посольской женой — точёные ножки, аристократичные манеры и ветер в голове. Способность касаться потустороннего была ей как будто бы чужда — по её улыбчивому лицу нельзя было сказать, что она близко знакома с мертвецами и их тайнами. О сколько нам открытий чудных, как писал один русский поэт.       — То, чем поил её Бастор, заглушало её способности. Можете представить, каково это — она ведь с детства говорила с духами. Но Мария не жаловалась, никогда. Семья была для неё важнее, чем сеансы и практики. И всё же, её это ранило. Можете себе представить, всё это время она думала, что дело в ней, а не в говнюке Хэймитче. Она больше всех нас мечтала о нормальных отношениях, детях, а получила вот что. Так что, Люциан, сейчас она в полной заднице.       Терренс заложил руки за спину и принялся раскачиваться с носка на пятку, задумчиво глядя куда-то за плечо аббата. Тот с трудом пытался переварить его слова. Как будто что-то ржавое и ненужное в душе отца Хорна вдруг сдвинулось с места, отчаянно скрежеща и пытаясь прийти в нормальное состояние.       — Всех нас она знает уже несколько лет, и, как следствие, уже не воспринимает. Но у вас, дорогой друг, есть шанс её шокировать.       — Почему я? — сказал Люциан не своим голосом — ему как будто ведро песка в горло засыпали.       — Ой, бросьте жеманничать, аббат. Вы без ума друг от друга, но ведёте себя как дураки. Бросайте, честное слово. Идите и сделайте что-нибудь, потому что к концу этого приключения она, очевидно, останется вдовой. И если не я, так Теобальд и ваша святая инквизиция об этом позаботятся.       Люциан несколько секунд обдумывал его слова. В самом деле, вот оно — Мария Хэймитч ему нравится. Более того, он, кажется, влюбился в неё по самые уши. И если он не силён в разговорах, нежностях и душеизлияниях, что же — будет делать то, что умеет.       Аббат развернулся на пятках, кивнул Терренсу и решительно, чуть не вприпрыжку, пошёл обратно к лагерю.       Художнику представилась возможность наблюдать самое настоящее цирковое представление — вот чёрная клякса врывается в женскую палатку, вот оттуда доносится оглушительный визг, а вот спустя несколько мгновений отец Люциан вытаскивает под лунный свет брыкающуюся леди Хэймитч. Закинув ту на плечо, аббат устремился куда-то в пустыню, щедро предоставляя женщине возможность кричать столько, сколько ей угодно.       Нужно будет обязательно осведомиться о том, как у них всё прошло. Хотя у Терренса было стойкое ощущение, что теперь всё наладится. Художник сунул руки в карманы, подмигнул полной луне, и, посвистывая, отправился обратно к костру.