Культы Каира

      Люциан Хорн не считал себя романтиком. Он даже полагал, что является его антонимом — не человек, а сплошной набор острых углов, ограничений и запретов. Он привык держать себя в ежовых рукавицах и так редко позволял чувствам захватить власть над собой, что иногда забывал, что они вообще у него есть. И немудрено — именно в эмоциях, в их непредсказуемых ураганах, отец Люциан видел источник всех своих проблем. Страсть, гнев, радость, скорбь — всё это двери, через которые к нему в любой момент могли зайти в гости старые друзья. Тьма и боль — вот что неизбежно впускал в мир Люциан Хорн, стоило ему только позволить себе ощутить хоть что-нибудь.       Но в данный момент аббат думал не о себе — удивительной рыжей женщине, которая сейчас переживает адские муки, будучи живой, требовались как раз таки эмоции. Участие. Те самые разговоры с придыханием и держанием за руки. Люциан в таком не силён — говорят, от его косого взгляда киснет молоко. Но какое теперь дело, в чём силён аббат и в чём нет? Он сейчас не герой первого плана.       — Поставьте меня на место, вы!.. — Мария колотила его по спине своими на удивление крепкими кулачками. Это могло бы причинять монаху некоторые неудобства, он, всё же, живой человек, но Люциан игнорировал попытки к сопротивлению и даже пытался улыбаться. Судя по всему, получалось не слишком хорошо, потому что миссис Хэймитч продолжала верещать. Чем не рыжий очаровательный шпиц?       Вместо ответа Люциан спустил даму со своего плеча, ловко подхватив под спину и колени. Дама на несколько мгновений притихла, и, кажется, начала краснеть. Аббат счёл это хорошим знаком и решительным шагом направился к руинам, о которых ему поведал неутомимый и слишком уж болтливый Аббас. Мальчишка, конечно, находка, но иногда Люциан грезил о том, чтобы засунуть ему в рот здоровенное яблоко и связать как традиционную американскую индюшку, лапками кверху. Слишком много суеты, слишком много лишних звуков. Но такова жизнь — за пределами обители святого Варанаса она имеет обыкновение быть шумной. К тому же, Люциан подозревал, что лишние звуки умирают стоит ему войти в комнату. Впрочем, не время для самокопаний — сейчас важны чувства только одного человека. Который, хвала Богу, перестал предпринимать попытки успокоить отца Люциана хорошим хуком справа. Кто бы мог подумать, что у хрупкой леди окажется воля к победе профессионального боксёра!       Люциан донёс Марию до руин, которые, надо сказать, он представлял более поэтичными — в действительности же они являли собой торчащие из песка под странными углами колонны, бруски и кубы. Кое-где проглядывали головы статуй — изогнутые рога, кудри и сломанные носы. Наверное, в древности здесь был путевой храм — если, конечно, такие были в моде у египтян или греков.       — Сейчас я вас отпущу. Пообещайте, что не станете убегать или пытаться сломать мне челюсть.       Мария в его руках недовольно заворочалась, но всё же кивнула. Тогда святой отец и в самом деле опустил её на песок. Леди с хрустом потянулась, уперев ладони в поясницу. Потом, запустив обе руки в рыжие кудри, принялась массировать свою макушку, озираясь по сторонам. Определённо, в закатные часы это место имело свой шарм. Люциан снял лёгкую куртку, отряхнул, как смог, ближайшую каменную плиту, постелил и предложил даме сесть. Та, с сомнением изогнув бровь и на удивление молча, повиновалась. Аббат сел рядом.       Какое-то время они молча разглядывали руины, словно раскрашенные в серебро луной-художницей. Люциан знал, что рано или поздно ему придётся начать неудобный разговор, но всё равно как мог оттягивал момент — уж больно уютно ему было сидеть рядом с Марией, молча разглядывая полную небесных красок пустыню, причудливых каменных божков и друг друга.       — Я родился в Шотландии, на острове Скай, — наконец собрался с духом он, — мы жили как в Средние века — рыбачили, плели сети, каждый что мог выращивал. Нормально жили, не хуже других.       Люциан не то чтобы любил путешествия в прошлое — во многом потому, что запомнил не пасторальные пейзажи с набегающими волнами и старинными церквями, даже не мягкую улыбку матери. Из детства он вынес исключительно горькие уроки, которые предпочёл бы оставить исключительно при себе.       — Всё было неплохо, примерно до тех пор, пока наш лэрд не решил заняться овцами. Это неблагодарная и вредная штука — овцы. Они топчут. Мой отец отказался переселяться и уступать нашу землю, поэтому его избили. Потом он умер.       Люциан довольно давно никому не рассказывал эту историю — оно и понятно. Кому захочется совать пальцы в собственную не зажившую до конца рану? Но дальше — хуже, это только начало.       — Мать отдала меня в монастырь. Сказала, что я слишком похож на отца, что ей больно на меня смотреть. Я давно простил её, не надо на меня так смотреть, я не собираюсь рыдать вам в колени, — Люциан даже попытался пошутить, глядя на сморщившееся от непрошенного сочувствия лицо Марии. Та энергично закивала, и даже попыталась через силу улыбнуться. Вышло… не очень. Как будто она марионетка, а он слишком сильно дёрнул за ниточки.       — Там-то и выяснилось, что я не совсем обычный мальчик, если можно так выразиться. О нет, вы снова смотрите на меня как на мученика! У меня было нормальное детство, меня хорошо воспитывали, я общался с матерью, так что перестаньте! Я рассказываю всё это не для того, чтобы вызвать вашу жалость.       Мария снова закивала, заворочавшись рядом как растревоженный воробей. Люциан мягко улыбнулся, упёрся руками о тёплый край каменного блока и запрокинул голову назад, с наслаждением вдыхая ночной воздух. Оставалось надеяться, что он всё рассчитал правильно.       — Соль. Мы всегда занимались солью. Не я конкретно, моя семья. Богатая семья с офисом в Сити и особнячком в Италии. Мы всегда занимались солью, а я всегда была менталисткой, — Мария закинула ногу на ногу, поставила на колено локоть и подпёрла щёку ладонью.       — Сколько я себя помню, я видела вещие сны, предсказывала будущее, разговаривала с духами и всё в таком роде. И оставалась нормальной, понимаете!       Муж понимал — ему с трудом удавалось выносить свой дар, а Мария, кажется, была без ума от своего, хотя она, вероятно, с его помощью видела разные страшные вещи вроде мёртвых домашних любимцев, пожаров и родительских ссор.       — А потом мне стукнуло девятнадцать, и в моей жизни появился Бастор. Он красиво ухаживал, а я не так романтична, как Кассандра, и не столь практична, как Джейн. Проще говоря — мне много было не надо. Я была счастлива съехать от родителей с мужчиной, который осыпал меня комплиментами и бриллиантами.       Люциан знал, что последует дальше, поэтому заочно счёл себя готовым лично свернуть господину послу его, без сомнений, куриную шею.       — Продолжение вы, в сущности, знаете — тоники, назначения, отсутствие любви в браке, его отъезды. Казалось бы, должны быть как солонка и перечница — я говорила, что его семья занимается специями? Но что-то пошло не так.       Это ещё мягко сказано. Люциану не дано было понять, как это — взять в жёны яркую прекрасную женщину, а потом… ну, фактически бросить её? Другого названия для того, что устроил господин посол, попросту не придумали. Впрочем, отчего-то святой отец был даже рад тому факту, что Мария теперь не испытывает к супругу должного расположения. Если не брать во внимание тот факт, что сам Люциан — нелюдимый засранец из забытого (слава Богу!) англичанами Египта, источник людских страданий и, положа руку на сердце, не самый приятный человек, то чем он, в сущности, плох?       По крайней мере, чем он хуже Бастора Хэймитча? В любом случае, между ними есть большая разница — в отличие от посла Люциана к Марии тянуло. Каждое мгновение аббату приходилось бороться с искушением — он хотел прикасаться к ней, хотел слушать её бесконечную болтовню, смех и раздражённое сопение. Она обладала странным магнетизмом, как будто в центре её грудной клетки была спрятана хитрая маленькая железка, к которой тянулась такая же железка возле сердца Люциана. Чем больше времени он проводил подле миссис Хэймитч, тем сложнее ему было себя контролировать — он чувствовал себя как крыса, у которой над ухом начал играть свою мелодию проклятый гамельнский крысолов. И это было до неприличия, до греха хорошо. Люциан так устал этому сопротивляться!..       К чёрту. Мироздание, жестокий христианский бог или тварь по ту сторону завесы определили ему роль злодея — значит, он будет вести себя как злодей.       Мужчина качнулся вбок, обнял хрупкие плечи леди Хэймитч и притянул её к себе. Она так пленительно пахла! Белыми цветами, чистотой и пудрой. На её щеках ещё поблёскивали слёзы, а на волосах неземными цветами играли сумерки. Мария была слишком прекрасна для того, чтобы её не поцеловать.       Люциан обхватил обеими ладонями её маленькое симпатичное лицо в форме сердечка, притянул к себе и прижался губами к её губам. Это была самая сладкая ошибка в его жизни — Мария была так хороша, что он хотел наброситься на неё и сожрать, поглотить целиком, впитать в себя и если и отпустить, то только для того, чтобы обнять снова. Все чувства, которые он носил в себе с того момента, как увидел её, спускающуюся по трапу «Королевы Нила», лились из отца Люциана нескончаемым потоком. И Мария принимала их. По крайней мере, до поры до времени, жадно прижимаясь своим маленьким красным ртом к его сухим губам.       Но магия имеет свойство заканчиваться — дивная, неземная женщина вдруг спрыгнула с каменной плиты, ловко выскользнув из его медвежьих объятий. Он сделал что-то не так? Он обидел её? Конечно! Она же замужем и, к тому же, только что пережила трагедию. Люциан поспешил следом и уже привычным движением подхватил Марию на руки. Та даже не стала издавать свой очаровательный птичий писк, просто повисла у него на плече.       — Не беги так, ты покалечишься.       — Ты ведь не дашь мне идти самой, да?       — Нет.       — Отвратительно, — с неожиданными нотками удовольствия в голосе сказала она.       Что за странная женщина! Что ей вообще нужно? Воистину, их пол создан для греха, колдовства и загадок.       Путь до лагеря они проделали молча — Люциан целомудренно придерживал Марию за талию, а та цеплялась пальцами за его сутану. Когда он наконец спустил её с рук, женщина улыбалась.       Аббат улыбался тоже.