50 оттенков магии...

      Она не помнила, как поднялась с лестницы. Каждая ступенька уходила из-под ног, превращаясь в бездну, и только чужие руки — настойчивые, холодные, скользкие, как щупальца — тянули ее в сторону покоев. Но София выдернула ладонь с такой силой, что одна из служанок испуганно вскрикнула и отшатнулась, ударившись спиной о каменную стену. — Я не хочу в комнату.       Голос прозвучал спокойно. Пугающе ровно. Так ровно мог бы звучать голос человека, стоящего на краю крыши и смотрящего вниз. Внутри нее только что разорвалось все, что могло разорваться: сердце, легкие, душа — все превратилось в клочья, которые теперь тихо оседали где-то в желудке ледяным комом.       Библиотека встретила ее привычным запахом: старый пергамент, воск и пыль. Запах детства, запах слез, которые она проливала над книжными героями, не зная, что настоящая боль пахнет иначе. Она опустилась в кресло у окна, но сесть не смогла — тело не слушалось. Оно вибрировало мелкой, почти незаметной дрожью, как струна, по которой только что ударили молотом. София обхватила себя руками, впиваясь пальцами в предплечья до синяков, пытаясь унять этот тремор, и уставилась в одну точку.       Перед глазами вспышками — как удары молнии, как ожоги — проносились сцены. Хьюго на колене. Лунный свет играет в гранях кольца, и оно кажется кусочком льда, который сейчас положат ей прямо в грудь. «Я предлагаю тебе свое сердце». Отец в кабинете. Его глаза — две ледяные пластины, в которых нет ни капли тепла. «Ты выйдешь за Хьюго. И точка». Это не обсуждается. Ты — вещь, София. Королевская вещь. Джеймс в саду. От него пахло железом и потом, его пальцы сжали ее запястье так, что хрустнули кости. Шепот, от которого кровь стынет в жилах, превращаясь в иглы: «Если этот волшебник действительно твой возлюбленный… то ему не сносить головы». Он не угрожал. Он констатировал факт. Так говорят о погоде: «завтра будет дождь».       София зажмурилась, сжимая виски ладонями так сильно, что в глазах поплыли красные круги. Дрожь не проходила. Она чувствовала на щеках соленые разводы — следы недавних слез, которые уже высохли, но оставили после себя стянутую, чужую кожу. Ей казалось, что это не ее лицо. Что она смотрит на мир из глубокого колодца, а наверху осталась та, другая София — живая, теплая, способная чувствовать. "Что мне делать?"       Мысль билась о черепную коробку, как птица о стекло.       Она встала, ноги подкосились, пришлось схватиться за подлокотник. Подошла к стеллажу. Руки сами потянулись к корешкам — старым, знакомым с детства. Истории о принцессах, о любви, о подвигах. Сказки. Все это были сказки. Глупые, жестокие сказки, которые ей читали в детстве, чтобы она выросла послушной и ждала своего принца. А принц пришел. И оказался палачом.       Ее пальцы скользили по книгам, не видя названий. Одна упала на пол. Тяжелый том грохнул о камень. София наклонилась поднять — и замерла. На развороте была гравюра: двое на лошадях, скачущих прочь от замка, а за спиной у них — лес и темнеющее небо. Ветер развевал волосы девушки, и она смеялась, запрокинув голову. Подпись внизу: «И они бежали в ночь, чтобы никогда больше не знать цепей».       Она смотрела на эту картинку, и вдруг — как вспышка, как озарение, как удар молнии, который прожигает тьму — мысль ударила в голову, выжигая всю остальную боль: "Бежать".       Мысль была такой яркой, такой обжигающе реальной, что София на мгновение перестала дышать. Забрать его. Уехать. Прямо сейчас. Пока не поздно. Пока отец не привел угрозу в исполнение. Пока Джеймс не сделал то, что обещал.       В груди что-то щелкнуло. Дрожь не исчезла, но теперь это была дрожь не отчаяния, а решимости. Опасная, пьянящая дрожь человека, который замахнулся на невозможное.       Она выпрямилась. Поправила платье, одернула кружева на манжетах. Подняла подбородок так, как учила сестра — «принцесса должна держать голову даже на эшафоте, София».       Следы слез оставались на щеках. Но в глазах загорелся холодный, опасный огонь. Огонь безумной надежды.       Она вышла из библиотеки и быстрым, твердым шагом направилась к башне Седрика. К последнему убежищу. К единственному человеку, который мог сказать ей «да». Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Если они уедут сейчас — они спасутся. Должны спастись.

***

— Проходи, Седрик. Не стой в дверях.       Голос короля был спокойным, почти дружелюбным. Но в этом дружелюбии чувствовалась такая глубина холода, что у Седрика перехватило дыхание. Казалось, сам воздух в кабинете превратился в ледяную крошку и теперь царапает легкие изнутри.       Кабинет Роланда всегда давил на него. Высокие своды, тяжелые портьеры из бархата цвета запекшейся крови, массивная мебель из темного дуба — здесь каждый предмет кричал о власти, о силе, о том, кто здесь хозяин. Роланд знал это. И умело пользовался. Каждая деталь интерьера была продумана так, чтобы посетитель чувствовал себя муравьем под сапогом великана.       Седрик вошел. Остановился в центре комнаты, не решаясь подойти ближе. Колени дрожали, но он заставил себя стоять прямо. Роланд сидел за столом, перебирая бумаги, даже не взглянув на вошедшего. Пауза затягивалась — специально, чтобы волшебник прочувствовал каждую секунду своего унизительного положения. Тишина звенела в ушах. Седрик слышал, как в груди колотится сердце — слишком громко, слишком отчаянно. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — наконец спросил король, поднимая глаза. В них не было ни злости, ни презрения. В них была только скука. Скука человека, который собирается раздавить муравья. — Догадываюсь, Ваше Величество. — Голос Седрика сел, пришлось откашляться. — Догадываешься. — Роланд откинулся в кресле, скрестив пальцы на животе. Кожаное кресло жалобно скрипнуло под его весом. — Тогда, может, сам расскажешь? Избавь меня от необходимости объяснять очевидные вещи.       Седрик молчал. Он знал эту тактику — заставить противника говорить первым, чтобы потом бить по его же словам. Он не доставит ему такого удовольствия. Во рту пересохло, язык прилип к небу. — Ты перешел черту, Седрик. — Король заговорил сам, и голос его стал жестче. — Не как мужчина, который посмел влюбиться в мою дочь. Мне плевать на твои чувства. Они меня не интересуют. Ты перешел черту как политическая фигура. — Я не использовал Софию в политических целях. — Седрик шагнул вперед. Голос его дрогнул, но он взял себя в руки. Он должен был защитить ее. Хотя бы сейчас. — Я никогда… — Не важно, что ты делал. — Отрезал Роланд, взмахом руки обрубая его слова. — Важно, что ты — слуга. Она — принцесса. И твое присутствие рядом с ней создает угрозу для королевства. Для ее репутации. Для ее будущего. Ты — грязь под ее туфелькой, Седрик. И эту грязь пора смыть. — Ее будущего? — Седрик не сдержал горькой усмешки. Губы дрогнули, обнажая зубы. — Вы уже решили его за нее. Без ее согласия. Без права голоса. Вы продаете ее, как племенную кобылу, чтобы породниться с Фростгардом!       Роланд подался вперед, и глаза его блеснули. Свет от камина, удачно упавший на лицо, сделал его взгляд взглядом хищника, нацелившегося на горло жертвы. — Не смей. — Прорычал он тихо, почти ласково. — Не смей учить меня, как заботиться о моей дочери. Ты — никто. Ты был никем, когда я взял тебя ко двору, и ты останешься никем, когда уйдешь. А ты уйдешь, Седрик. Вопрос только в том, как. — Я не собираюсь никуда уходить. Я люблю ее. — Слова вырвались сами. Глупые, наивные, детские слова.       Роланд рассмеялся. Коротко, сухо, как каркнул ворон. — Ошибаешься. — Он встал, обошел стол и остановился в полушаге от волшебника. Он был выше, массивнее, и сейчас эта разница в физической силе чувствовалась почти осязаемо. Седрик ощущал жар его тела, запах дорогого табака. — У тебя есть выбор. Ты можешь исчезнуть из ее жизни сам. Тихо, без скандала. Скажешь ей, что ошибся, что не любишь, что она тебе больше не нужна, что она — ошибка, которую ты хочешь забыть. И уедешь. Куда хочешь — мне все равно. — А если я откажусь? — Седрик смотрел ему в глаза, стараясь не отводить взгляд. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. — Тогда я сделаю так, что она сама возненавидит тебя. — Улыбнулся Роланд. Улыбка была страшной — ледяной, спокойной, уверенной. Так улыбается палач, примеряясь к шее жертвы. — Подкину пару улик в твою башню. Письма к врагам короны. Следы темной магии. Планы покушения на членов королевской семьи. Ты же волшебник, Седрик — кому, как не тебе знать, как легко подделать улики против колдуна? Подделать так, что даже ты сам поверишь?       Седрик побледнел. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крови. — Она не поверит. Она знает меня. Она… — Она поверит фактам. — Парировал Роланд, наклоняясь к его уху. Голос понизился до шипящего шепота. — А факты буду создавать я. И поверь, когда я закончу, она будет не просто ненавидеть тебя — она будет молиться, чтобы тебя казнили как можно быстрее. — Вы чудовище. — Выдохнул Седрик. Глаза защипало от подступающих слез, но он сдержался. Он не доставит этому человеку такого удовольствия. — Я король. — Поправил Роланд, отступая на шаг. — А короли не имеют права на сантименты. Сантименты — это для нищих и влюбленных дураков. У меня есть долг перед страной, перед народом, перед семьей. И если для исполнения этого долга нужно вырвать тебя из сердца моей дочери — я вырву. С мясом. — Он сделал паузу, смакуя каждое слово. — С кровью. С душой.       Он подошел еще ближе, почти вплотную, и заглянул Седрику в глаза. — Если ты не исчезнешь из ее сердца сам — я вырежу тебя оттуда. Понял? Вырежу, как гниющий зуб. Останутся только пустота и боль, но со временем и они заживут.       Седрик молчал. Внутри него бушевала буря — ярость, отчаяние, бессилие. Ему хотелось закричать, завыть в голос, броситься на короля, вцепиться зубами ему в горло. Но он заставил себя не показывать этого. Только сжал челюсть так, что скулы побелели, а зубы, кажется, треснули. — Я не мальчишка, чтобы меня пугать, Ваше Величество. — Выговорил он сквозь зубы. Голос звучал глухо, как из могилы. — Я и не пугаю. — Роланд отступил, возвращаясь к столу. Он сел в кресло, взял перо, обмакнул в чернила, словно аудиенция была окончена и Седрик уже превратился для него в пустое место. — Я ставлю перед фактом. У тебя есть сутки. Завтра утром я жду от тебя решения. Либо ты сам разрушаешь то, что между вами, либо я разрушу тебя. И ее заодно. Можешь идти.       Последние два слова прозвучали как пощечина.       Седрик вышел из кабинета, не чувствуя ног. Он шел по коридору, хватаясь рукой за стену, потому что мир вдруг перестал быть устойчивым. Стены качались, пол уходил из-под ног, факелы расплывались в мутные оранжевые пятна. Слова Роланда въелись в мозг, как раскаленное клеймо: «Если ты не исчезнешь из ее сердца сам — я вырежу тебя оттуда вместе с мясом».       И самое страшное — он знал, что Роланд не лжет. Он действительно сделает это. Уничтожит Софию, чтобы добраться до него. Растопчет ее душу, превратит ее в живого мертвеца, только бы настоять на своем. "Бежать". — Мелькнула мысль, отчаянная, как крик утопающего. — "Забрать её и бежать. Прямо сейчас. Ночью. Пока они не ждут. Пока есть шанс."       Он остановился посреди коридора, прислонившись спиной к холодной стене. Камень обжег спину даже сквозь мантию. Сердце колотилось где-то в горле, грозя выскочить. Да. Бежать. Это единственный выход. Единственный способ спасти ее.       Он оттолкнулся от стены и почти побежал к своей башне — собирать вещи, продумывать маршрут, готовиться. В голове уже выстраивался план, как архитектурный чертеж: потайные ходы, которые он изучил за эти годы, лошади в конюшне за южной стеной, граница, которую можно пересечь до рассвета… Не заметив, как влетел в свою башню, не заметив, как Черныш что-то испуганно прокаркал ему вслед. Он был уже далеко — в своих мыслях, в своей отчаянной, глупой надежде.       Пальцы лихорадочно перебирали карты, страницы книг, склянки, колбочки, одежду. Что взять? Что оставить? Все казалось важным и одновременно никчемным. Но его покой снова нарушили.       Дверь открылась без стука. — Я не стучал, потому что знал, что ты здесь.       Седрик резко обернулся, сжимая в руке какую-то склянку с успокоительным зельем. На пороге стоял Хьюго. Без стражи, без свиты — один. В его руках не было оружия, только спокойная, уверенная стать человека, который привык побеждать без боя. Свет факелов падал на его лицо, делая его похожим на маску античной статуи — красивой и безжалостной. — Что вам нужно, Ваше Величество? — Голос Седрика прозвучал глухо, срываясь на хрип.       Хьюго вошел, прикрыл за собой дверь и остановился у лестницы, глядя на Седрика в упор. В его глазах не было враждебности. В них была только усталость и какая-то странная, почти отеческая грусть. — Мне не нужно твое унижение. — Сказал он. — Мне нужен только результат. Поэтому давай сразу к делу, без этих… придворных игр.       Седрик молчал, ожидая продолжения. Склянка в его руке дрожала. — Ты думаешь о побеге. — Хьюго произнес это как факт, без тени сомнения. — Я вижу это по твоим глазам. По твоим лихорадочным сборам. Собираешься забрать Софию и сбежать сегодня ночью. Я прав?       Седрик дернулся, но промолчал. Склянка выскользнула из пальцев и разбилась об пол, залив его сапоги липкой жидкостью. — Не отвечай, я и так знаю. — Хьюго отошел от лестницы, приблизился. От него пахло морозом и соснами — запах севера, запах чужбины. — Я здесь, чтобы сказать тебе: эта идея — самоубийство. Для вас обоих. — Почему вы решили, что имеете право мне указывать? — Вырвалось у Седрика. Голос сорвался на крик. — Почему вы решили, что ваша правда — единственная?! — Потому что я люблю ее. — Ответил Хьюго просто. Так просто, что у Седрика перехватило дыхание. — И поэтому вижу то, чего не видишь ты, ослепленный своими чувствами.       Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе, и продолжил. Голос его звучал тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Пока ты рядом — ее будут шантажировать тобой. Каждый раз, когда она попытается ослушаться отца, он будет угрожать тебе. Каждый раз, когда Джеймс увидит ее с тобой, он будет звереть. Ты станешь ее ахиллесовой пятой, Седрик. Ее слабым местом, по которому будут бить снова и снова. Пока не убьют ее. — Я защищу ее. — Прошептал Седрик, но в голосе уже не было уверенности. Только отчаяние. — Чем? — Усмехнулся Хьюго. Усмешка вышла горькой. — Своей магией? Против целой армии? Против интриг, которые плетутся в каждой тени? Против отца, который не остановится ни перед чем? Роланд уже сегодня говорил с тобой. И ты знаешь — он не шутил.       Седрик сжал кулаки. Кровь на разбитых костяшках запульсировала болью. Каждое слово Хьюго попадало в цель, разрывая его изнутри. — Если вы сбежите. — Продолжал молодой король. — Он объявит вас обоих в розыск. Пошлет лучших следопытов, ищеек, наемников. Найдет. И тогда наказание будет в десять раз жестче. Софию запрут в башне до конца дней, приставят надзирателей, которые будут следить за каждым ее вздохом. А тебя казнят за похищение принцессы. Казнят медленно. С наслаждением. — А что ты предлагаешь? — Выкрикнул Седрик. Голос сорвался на визг. — Оставить ее здесь? Позволить выдать за тебя замуж? Смотреть, как она медленно умирает от отчаяния в золотой клетке?! — Я предлагаю тебе спасти ее единственным доступным способом. — Хьюго смотрел на него в упор. Его глаза были холодны, как лед Фростгарда. Но в глубине этого льда Седрику почудилось что-то похожее на сочувствие. — Ты должен сломать ее веру в тебя.       Седрик замер. Слова не укладывались в голове. Они казались чудовищными, невозможными, противоестественными. — Что? — Переспросил он, надеясь, что ослышался. — Ты должен сказать ей, что не любишь ее. — Четко, по слогам произнес Хьюго. — Сказать так, чтобы она поверила. Чтобы у нее не осталось ни надежды, ни желания бороться. Чтобы она перестала видеть в тебе спасение. Чтобы возненавидела тебя. — Ты сошел с ума. Вы все сумасшедшие. — Седрик отшатнулся, наткнулся спиной на стол. — Это жестоко. Это… это убийство! — Это единственный способ обезопасить ее. — Отрезал Хьюго, делая шаг вперед. — Пока она верит в тебя — она будет пытаться. Бороться. Бежать. Надеяться. А каждую ее попытку будут использовать против нее. Твоя любовь — ее слабое место, Седрик. И отец, и Джеймс будут бить туда снова и снова. Пока не убьют. Пока от нее не останется пустая оболочка. — Я не буду ее ломать. — Прошептал Седрик. По щеке скатилась слеза. Он даже не заметил. — Я не могу. Я люблю ее. — Тогда ее сломают другие. И гораздо жестче. — Жестко сказал Хьюго. — Они вырвут тебя из ее сердца клещами, по кускам. И она будет кричать. Буквально. Каждый день. Каждую ночь. Ты этого хочешь?       Тишина повисла между ними — густая, тяжелая, как свинец. Седрик смотрел на Хьюго и понимал: он прав. Проклятое, чудовищное, невыносимое право. Правда резала горло острее ножа. — Если ты уйдёшь тихо. — Продолжал Хьюго, не отводя взгляда. — Она побежит за тобой. Будет искать, надеяться, ждать. Будет писать письма, которые ты никогда не получишь. Будет смотреть в окно, высматривая твой силуэт. Если ты уйдешь жестко — ты оборвешь ей все мосты. Она возненавидит тебя, да. Она будет плакать. Но она будет жить. И со временем — сможет забыть. — А если не сможет? — Это будет ее выбор. — Жестко сказал Хьюго. — Но это будет ее жизнь. Не твоя жертва, не твоя вина, не твое спасение. Ее. Ты дашь ей шанс начать сначала, без груза надежды на то, что не сбудется. Это единственное, что ты можешь для нее сделать.       Седрик закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла София — живая, теплая, с ее улыбкой, с ее верой в него. Он видел, как она смотрит на него снизу вверх, доверчиво и открыто. Как шевелит губами, читая его старые письма. Как гладит его по щеке, когда думает, что он спит. И он понял: Хьюго прав. Чтобы он ни сделал — она пострадает. Вопрос только в том, насколько сильно. Насколько необратимо. — Скажи ей, что не любил. — Голос Хьюго звучал тихо, почти мягко. Впервые за весь разговор в нем появились человеческие нотки. — Скажи так, чтобы она поверила. И тогда, возможно, у нее будет шанс на нормальную жизнь. Без тебя. Без боли. Без вечной борьбы за призрачное счастье.       Седрик молчал долго. Так долго, что Хьюго уже решил — ответа не будет. Тишина давила на уши, грозя разорвать барабанные перепонки. Но потом волшебник поднял глаза, и в них была такая бездна отчаяния, что даже видавший виды король Фростгарда вздрогнул и отвел взгляд. — Я сделаю это. — Сказал он. Голос его звучал хрипло, мертво, как у покойника. — Но запомни, Хьюго. Если с ней что-то случится — если она не выживет после этого… я приду за тобой. За Роландом. За Джеймсом. За всеми. Я достану вас из-под земли. Я превращу вашу жизнь в ад. И тогда никакая магия, никакая армия вас не спасет. — Я знаю. — Кивнул Хьюго. — Поэтому я прослежу, чтобы она выжила. Клянусь короной Фростгарда.       Он развернулся и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Оставив Седрика одного в его башне. В одиночестве, которое только начиналось.       Седрик стоял у окна, глядя на заходящее солнце. Огненный шар медленно погружался за горизонт, окрашивая небо в багровые, кровавые тона. Красиво. Страшно красиво, как предсмертный закат. Он чувствовал, как внутри него что-то умирает. Не любовь — любовь никуда не делась, она жгла его изнутри, как огонь, который нечем затушить. Умирала надежда. Умирала вера в то, что можно быть счастливым. Умирал тот Седрик, который еще час назад верил, что они сбегут и будут вместе.       Он ненавидел Роланда. Ненавидел Джеймса. Ненавидел Хьюго за его жестокую правду. И больше всего ненавидел себя — за то, что вынужден это сделать. За то, что нет другого выхода. "Я спасу ее". — Подумал он, глядя на закат. — "Даже ценой того, что она будет меня ненавидеть. Даже ценой своей жизни. Даже ценой своей души".       Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, раздирая уже раненные костяшки. "Даже ценой себя".

***

      Дверь в башню распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. — Седрик! — Выдохнула София, влетая внутрь. Щеки ее горели, глаза лихорадочно блестели, грудь тяжело вздымалась — она бежала через весь замок, не чувствуя ног. — Нам нужно бежать. Прямо сейчас. Я все придумала — мы можем…       Она осеклась.       Седрик стоял к ней спиной, опираясь руками о стол. В сумерках его фигура казалась чужой, отстраненной, словно вырезанной из камня. Черный силуэт на фоне кровавого заката. Он не шевелился. — Седрик? — Голос ее дрогнул, надежда начала сменяться тревогой.       Она подошла ближе. Ее трясло — от возбуждения, от страха, от надежды, которая переполняла сердце до краев, грозя затопить все вокруг. Она пыталась держать голову прямо, «по-королевски», но губы предательски дрожали, а на щеках все еще горели следы недавних слез, которые она вытерла по дороге. — Седрик, посмотри на меня. — Она коснулась его рукава, потянула. Пальцы нащупали грубую ткань мантии. — Мы можем уехать сегодня ночью. Я знаю потайной ход за конюшнями, там есть лошади, мы успеем до рассвета, пока стража меняется…       Он не оборачивался. — Седрик? — В голосе появилась тревога. Холодок пробежал по спине. Она дернула сильнее, заставляя его повернуться. — Что случилось? Ты меня слышишь? Мы должны… — Я не поеду.       Эти три слова упали в тишину, как камни в воду. Как булыжники на гроб.       София замерла, не веря своим ушам. Сердце на мгновение остановилось, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — Что?       Седрик наконец повернулся. Но он не смотрел на нее — его взгляд был направлен куда-то в сторону, в пустоту, мимо. В стену. На шкаф. Куда угодно, только не на нее. — Я сказал — я никуда не поеду, София. И тебе не советую. — Ты… — Она дважды моргнула, пытаясь осмыслить услышанное. Слова не складывались в предложения. — Ты не понимаешь. Отец дал мне сутки. Завтра я должна дать ответ Хьюго. Если я откажусь — он убьет тебя. Я знаю, я видела его глаза! Если соглашусь… — Голос сорвался на всхлип. — Это единственный выход. Единственный! — Это не выход. — Голос его звучал ровно, слишком ровно. Как будто он заучил эти слова наизусть, как молитву перед смертью. — Это иллюзия. И я не собираюсь в ней участвовать.       София отшатнулась. Внутри что-то оборвалось — тонкая струна, на которой держалась ее надежда. Она звонко лопнула, больно ударив по сердцу. — Седрик… посмотри на меня. — Она шагнула к нему, вцепилась в его мантию, сжала ткань в кулаках, пытаясь заглянуть в глаза. — Пожалуйста. Посмотри на меня и скажи, что ты не хочешь бежать со мной. Скажи это, глядя в глаза.       Он не смотрел. Он стоял, как статуя, и буравил взглядом стену за ее плечом. Мышцы на его лице ходили ходуном, желваки перекатывались под кожей, но он не смотрел. — Я никогда тебя не любил. — Сказал он.       Слова были точными. Выверенными. Такими, будто он репетировал их перед зеркалом всю ночь. Безжизненными, как камни. — Что? — Выдохнула София. Воздух кончился в легких. — Никогда. — Его голос не дрогнул. Ни единой нотки. — Ты была мне удобна. Ты — принцесса, пусть и не наследная. Ты открывала мне двери к власти. Я думал, что с твоей помощью смогу подняться выше, стать кем-то большим, чем просто придворный маг. Стать регентом, советником, может быть… кем-то значимым. Ты была моим билетом наверх. — Ты лжешь. — Прошептала она. Пальцы разжались сами собой. Мантия выскользнула из рук. — Мы это уже проходили… Ты не можешь снова… Ты клялся мне. В детстве. Ты говорил… — Я говорил то, что ты хотела слышать. — Перебил он. — Это называется ухаживание, София. Мужчины говорят женщинам красивые слова, чтобы получить желаемое. Я получил твое сердце. Но оно оказалось пустым. Ты не даешь мне ничего, кроме проблем. — Посмотри на меня. — Голос ее сорвался на крик. Крик вырвался из груди, как крик раненой птицы. — Посмотри мне в глаза и повтори это!       Он не посмотрел. — Зачем? — Спросил он устало. В голосе появились нотки раздражения, словно она была надоедливой мухой. — Ты и так все слышала. Не надо делать из этого трагедию. Мы просто ошиблись. Бывает. Люди ошибаются.       Тишина.       София стояла, не в силах пошевелиться. Внутри нее что-то рушилось — медленно, неумолимо, как рушатся стены замка, подточенные водой. Камень за камнем. Кирпич за кирпичом. Она смотрела на него — на человека, которого любила больше жизни, за которого готова была умереть, — и не узнавала. Перед ней стоял чужой. — Моя жизнь в опасности только потому, что я хочу за тебя сражаться. — Продолжал он, и голос его звучал отстраненно, словно он читал лекцию. — Но нужно ли это мне? Конечно, нет. Ты не стоишь того, чтобы умирать.       Он замолчал. На мгновение. И добавил, глядя на маяк за окном: — Никто не стоит. — Значит… все было ложью. — Прошептала она. Губы не слушались, слова выходили невнятными, как у пьяной.       Он молчал.       Она ждала. Секунду. Две. Три. Целую вечность. Ждала, что он обернется, посмотрит, схватит за плечи, скажет, что пошутил, что это какой-то дурацкий розыгрыш, что они убегут сегодня же ночью и будут счастливы.       Он не оборачивался.       София разжала пальцы, все еще сжимавшие воздух там, где только что была его мантия. Сделала шаг назад. Потом еще один. Ее лицо было белым, как мел, глаза — пустыми, как у куклы, из которой вынули душу. По щеке медленно поползла слеза, но она даже не почувствовала ее.       Она вышла из башни. Не побежала. Не разрыдалась. Просто вышла — медленно, кукольно, не чувствуя ног. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Дверь за ней закрылась с тихим, обреченным щелчком.       Седрик остался стоять у стола. Только когда шаги затихли в коридоре, когда последний отзвук ее присутствия растаял в каменной тишине, он позволил себе закрыть глаза. Плечи его опустились, спина сгорбилась, он вдруг стал маленьким и жалким.       И по щеке его скатилась одна-единственная слеза. Упала на разбитую склянку, смешавшись с зельем.

***

      Она не помнила, как дошла до покоев Хьюго. Коридоры плыли перед глазами, как в тумане. Стены, свечи, стражи — все было ненастоящим. Она шла сквозь декорации чужой жизни, не своей. Где-то вдали играла музыка, слышались голоса — там была жизнь, веселье, а здесь, в этом туннеле, была только она и пустота.       Принцесса остановилась перед дверью. Подняла руку. Постучала.       Тишина.       Она постучала еще раз. Костяшки пальцев больно ударились о дерево, но боли не было. Вообще ничего не было.       Дверь открылась. На пороге стоял Хьюго. Он был без камзола, в одной рубашке, темные волосы растрепаны — видимо, уже собирался ложиться. Он увидел ее лицо — и резко выпрямился, напрягшись всем телом. В его глазах мелькнуло то, что он не успел скрыть: боль. Острая, жгучая боль. Он не хотел, чтобы это происходило вот так. Не хотел видеть ее такой. — София… — Начал он. — Я согласна. — Сказала она. Голос был спокойным. Безжизненным. Глаза смотрели сквозь него.       Хьюго смотрел на нее и видел: она не согласна. Она сдалась. Это были две разные вещи. Согласие — это выбор. А она была сломлена. Она стояла перед ним — пустая оболочка, с глазами, в которых больше не было ни огня, ни надежды, ни жизни. Ничего.       Она стояла и смотрела в пустоту. Красивая кукла в дорогом платье.       И в этот момент Хьюго возненавидел себя. За то, что стал частью этого. За то, что его слова, его правда, его план превратили живую, страстную девушку в это. Но выбора не было. Уже не было. Поезд тронулся, и его нельзя было остановить.       София развернулась и пошла прочь, даже не взглянув на него. Даже не попрощавшись.       Хьюго смотрел ей вслед, и кулаки его сжимались до хруста. Костяшки побелели. Он хотел закричать, позвать ее, догнать. Но он знал, что нельзя. Что так надо. Что это единственный способ.       Дверь за ней закрылась. Хьюго прислонился лбом к холодному дереву и закрыл глаза. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня.

***

      Купол тишины опустился на башню, как саван. Седрик стоял посреди комнаты, глядя на дверь, за которой только что исчезла та, которую любил больше жизни, больше самого себя. Стоял долго. Очень долго. Минуты, часы — время потеряло смысл.       А потом он засмеялся.       Смех был тихим сначала, потом громче — истеричным, надрывным. Он смеялся, и слезы текли по щекам, смешиваясь на подбородке. Он схватил со стола первую попавшуюся колбу и швырнул ее в стену. Стекло брызнуло осколками, зелье потекло вниз грязными разводами, как слезы.       Он стоял, тяжело дыша. Грудь вздымалась, как после долгого бега. А потом из его горла вырвался звук, которого он сам от себя не ожидал — глухой, звериный рык, переходящий в крик. Вой раненого зверя, у которого отняли все.       Он бил. Бил все, что попадалось под руку. Книги летели на пол, вырывались страницы, склянки разбивались о стены с хрустальным звоном, мебель с грохотом опрокидывалась. Он крушил свою башню, крушил свою жизнь, крушил все, что напоминало о ней. Стол опрокинулся, карты разлетелись по комнате, как осенние листья.       Кровь выступила на костяшках — сначала на одной руке, потом на другой. Он бил стену голыми руками, снова и снова, пока боль не стала невыносимой, пока кожа не лопнула, пока стена не покраснела от его крови. Красные разводы на сером камне.       А потом силы кончились.       Он сполз по стене на пол, тяжело дыша, и уставился в одну точку. Руки его были в крови, грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, грозя выскочить.       Пустота.       Абсолютная, всепоглощающая пустота.       Он сидел на полу своей разрушенной башни, в луже собственной крови, среди осколков стекла и разорванных книг. Сидел и смотрел на дверь. Все еще надеясь. Все еще любя.       Черныш тихо каркнул с насеста и закрыл глаза лапкой, словно не в силах больше на это смотреть.       Внутри Седрика больше ничего не было. Только частое, прерывистое дыхание живого трупа и одна мысль, пульсирующая в такт сердцу: "Она жива. Она будет жить. Этого достаточно. Должно быть достаточно"       Но это было не так. И он это знал.