Птица Сирин

— На самом деле, я бросаю пить. — По статистике, это вторая самая часто произносимая в баре фраза после: «Пойдём, выйдем».       Стелла хмыкнула, глядя, как её сегодняшний бармен отходит, чтобы принять заказ у пепеши, забравшейся на соседний стул. Барная стойка доходила ей до подбородка, и Стелла подумала, что нужно подкинуть Семье бизнес-идею — модные подушечки под седалища для низкорослых гостей питейных заведений. С вышивкой. Авантюрину бы такая очень приго…       Она перевела взгляд на полки с бутылками за баром, вглядываясь в этикетки, чтобы отвлечься и унять за считанные мгновения участившийся пульс. Чудной сироп, Звёздное шампанское, Умиротворяющая содовая… Раз, два, три, четыре, пять… Найди пять вещей голубого цвета… Нет, только не голубого. Не синего, не бирюзового, не сиреневого, не фиолетового, не лилового. И не пшеничного — оттенка его волос. Красный. Пять вещей красного цвета. Жакет Шивон, паркет, штаны говнюка Виталия, гигантские розы в клумбе, возле которой притаился Железяка, Девица на сцене вертится возле недавно установленного караоке-автомата…       Холодная тяжесть опустилась Стелле на голые колени. Она провела рукой по гладкому металлу и посмотрела на Командира, пристроившего на неё свою морду. Собачий хвост со скрипом завилял из стороны в сторону, когда Стелла, погладив торчащие уши, сунула руки под давящий на неё подбородок и почесала его. Ногти издали жуткий скрежет по металлу, Стелла переложила руку на железный собачий нос. — Кто хороший мальчик? — произнесла она. — Кто? — удивлённо спросил Командир, посмотрев на неё пустыми глазами с заделанными глазницами. — Ты! — Стелла обеими ладонями принялась быстро тереть его длинную морду. — Ты хороший мальчик! — Я хороший мальчик! Гав! — Командир помчался по залу, крутя хвостом, как пропеллером, и буксируя на железных лапах. — Вини, ты слышал?! Я хороший мальчик! — Как дети малые, — поделилась Стелла с вернувшимся к ней Галлахером, — радуются любой фигне. Но только когда нетрезвые. — Ты им, похоже, теперь очень нравишься, — заметил бармен-тире-коп-тире-мутный мужик со следами хронического недосыпа на лице. — Итак, что тебе налить? — Ты мне скажи! — возмутилась Стелла. — Это же ты меня пригласил. — Да? — спросил Галлахер, протирая полотенчиком бокал на тонкой ножке и вешая его на держатель над стойкой. — Не помню такого. — У меня есть доказательства. — Стелла достала из кармана телефон, открыла диалог с Галлахером и сунула ему в лицо. — Вот. Ты обещал мне «Испарение на месте». Кстати, у твоих фирменных коктейлей очень угрожающе-депрессивные наименования. Разве люди приходят в бар не для того, чтобы справиться с душевной болью? — Какое название коктейля, по-твоему, помогло бы справиться человеку с душевной болью? — «Секс на пляже», — ляпнула Стелла первое, что пришло в голову. — Очень целительное название. Пляж — это морской воздух, солнце, витамин Д. А секс вообще всё делает лучше. Хотя… — она стиснула в ладони телефон, — может быть, я и правда сейчас хотела бы испариться на месте…       Галлахер снова отошёл, откликнувшись на зов Шивон, Стелла посмотрела на экран телефона, где в списке диалогов висело непрочитанное сообщение. «Рассчитаемся, когда вернёшься». Ошибка отправки. Пользователь в настоящее время недоступен. Она не может себе позволить испариться на месте, так что придётся свыкнуться с мыслью, что сообщение никогда не будет доставлено, и они никогда не сочтутся. — Какая фраза входит в топ-три? — Что? — Галлахер убрал в холодильник под стойкой контейнер со свежей мятой. — Какую третью фразу чаще всего говорят в баре? — Сейчас, минутку, — он поправил галстук, откашлялся и изобразил горлом булькающий звук, тряся головой, как кот, отхаркивающий комок шерсти. — Что-то вроде этого. — Очень артистично, — похвалила Стелла. — Несложно изобразить то, что видишь каждый день. — Тогда я точно сегодня алкоголь пить не буду, — окончательно решила Стелла, — не хочу выглядеть в твоих глазах… банально. Вторично. Стереотипно. Сделаешь мне «Испарение на месте»? — Нет, мне кажется, тебе нужно что-то другое. — Галлахер склонился к ней, опершись ладонями на стойку. Стелла уставилась на пуговицу на его груди, еле сдерживающую напор натянувших ткань рубашки мышц, которая в сочетании с его репликой выглядела, как намёк. Но Галлахер продолжил мысль. — Какое у тебя сегодня настроение?       Отправляясь в бар «Проснись и пой», Стелла догадывалась, что ей придётся отвечать на этот вопрос, ведь это здешняя фишка. Здесь продают не бухло, здесь продают психологическую помощь мятущимся душам. Гость приходит сюда и говорит: «Я весь день чувствую неясное томление в груди, намешайте мне что-то густое, сладкое и обволакивающее, как любовь». Но она убежала сюда именно потому, что не готова сейчас говорить о чувствах. Она проскочила мимо Март, которая пришла в её комнату с вопросом: «Стелла, ты хочешь поговорить?», и, сломя голову, рванула в бар, потому что она боится разговора по душам. Вот какую-нибудь чушь обсудить — это она всегда готова. — У тебя интересный акцент. — Неужели? — Ага, — Стелла быстро закивала, — и весь твой образ такой… характерный. Небрежно повязанный галстук, закатанные рукава, фляжка, эта твоя… сбруя… — Портупея. — Да. Я вечно путаю. Ты типа уставший коп, который разочаровался в жизни. Твоего напарника убили у тебя на глазах, тебя отстранили от расследования, потому что ты подобрался слишком близко к незаконным делишкам местных властей. Скоро ты уволишься, купишь плащ, шляпу и организуешь частное детективное агентство, в котором будешь работать один. Ну, может, наймёшь хорошенькую секретаршу, которая будет варить тебе кофе и говорить клиентам: «Детектива Галлахера сейчас нет на месте, он занят другим расследованием, но обязательно займётся вашим делом, когда освободится». Но она будет знать, что на самом деле ты дома, в недельном запое. И она будет покрывать тебя, потому что она будет очень добрая — эта секретарша. Она будет тебя жалеть. Нет! Она будет в тебя влюблена! — Даже так? — Да. Но ты этого даже не заметишь, потому что тебя интересует другая женщина. Это классика нуарного детектива, — Стелла понизила голос, пытаясь изобразить драматичную хрипотцу. — «Дождь. Ледяной дождь хлестал по жестяным крышам, но даже он был не в силах смыть нечистоты с лица этого забытого всеми Эонами города. Погрязший в насилии, утонувший во грехе, город стонал порывами ветра, бьющими в окно моего офиса на втором этаже старого кирпичного здания, прежние хозяева которого снимали здесь снафф-видео, а потом продали помещение мелкому дельцу, открывшему кофейню внизу, и сдавшему мне пару комнат в аренду. Дверь за моей спиной открылась, и я повернулся, предчувствуя, что ночной визитёр не несёт мне ничего, кроме беды. Она промокла насквозь. Чёрное платье облепило её, обозначив женственные изгибы тела, взгляд синих глаз молил о помощи, а её алые губы, как росчерк пера кровавыми чернилами, подписали мне смертный приговор». — Я влюблён в эту женщину? — уточнил Галлахер. — Да. Детектив всегда влюблён в роковую женщину. А ещё он всех женщин зовёт как-нибудь типа «красотка», со странным южным акцентом. В конце твою секретаршу похищают и назначают тебе встречу на автомобильной свалке. Ты должен прийти один, иначе её убьют. Ты приходишь и узнаёшь, что за преступлениями, которые ты расследуешь, стоит твоя возлюбленная. Она глава местной мафии. Секретаршу убивают на твоих глазах. А потом убивают и тебя, потому что если оставить детектива в живых, то трагическая история превратится в раздутую франшизу для дойки денег. — Впечатляюще, — выразил Галлахер мнение по поводу истории о своей нелепой смерти, — а кто в этом нуаре ты? Секретарша или роковая женщина? — Я в этой истории тоже запойный детектив, — покачала головой Стелла, а про себя подумала, что у неё даже есть роковая женщина. Блэйд — её роковая женщина. — Но если бы у меня был выбор, я бы выбрала быть героиней романтической комедии. — Почему? — Потому что там всё всегда заканчивается хорошо. Героиня и герой вместе, они счастливы, никто не умер, никто не пытался никого убить, никто не кричал, как долбаная истеричка: «Я тебя взор…», — Стелла осеклась. — Так какое у тебя сегодня настроение, красотка? — снова спросил Галлахер, очень точно уловив краткий момент её уязвимости и заставив Стеллу пожалеть, что она сама себе придумала за него прозвище. — Я не знаю, — призналась она и посмотрела на пепеши по-соседству, перед которой Шивон поставила уже четвёртый стакан чего-то, похожего на коньяк, который Химеко льёт в кофе. — Я… не чувствую связи со своими чувствами. Так ведь бывает? — Бывает, — Галлахер поставил на стойку перед ней блестящий металлический шейкер, — давай начнём с более простого вопроса. Чего бы тебе сейчас хотелось сделать? — Мне бы хотелось… — ответила Стелла, немного помедлив и прислушиваясь к своим желаниям, — мне бы хотелось ударить кое-кого кулаком в лицо. — Значит, ты чувствуешь гнев, — сделал вывод Галлахер, — этот кто-то, кого ты хочешь ударить — это ведь не я, правда? — Нет, это мой… друг. — Что он натворил? — Он умер, — пожала плечами Стелла, её демонстративно весёлый голос дрогнул и прозвучал плаксиво, — и я… кажется, я правда зла на него за это. Это же неправильно — злиться на того, кто умер? — Почему ты думаешь, что это неправильно? — Потому что… говорят же — о мёртвых либо хорошо, либо ничего. — Либо ничего, кроме правды, — поправил Галлахер, — смерть не отпускает все грехи и не смывает все обиды. — Слышу голос нуарного детектива, — подколола Стелла. — Я злюсь не из-за грехов. Хотя стоило бы — нагрешил он порядочно. Я злюсь, потому что не могу с ним поговорить. Наш разговор будто оборвался на полуслове, а его смерть, которая вроде как должна быть мечом, разрубающим узлы, только добавила вопросов, которые я хотела бы ему задать. И я понимаю, что теперь мне придётся жить с этими вопросами. Я буду спрашивать у него в своей голове: «Почему?», но никогда не получу ответа, и я начну выдумывать ответы сама, по десятку ответов от его лица на каждый свой вопрос, но я не узнаю, какой ответ правильный, есть ли он вообще, и это меня выматывает. Вот почему я зла. — Тогда, думаю, начнём с Умиротворяющей содовой, чтобы унять твой гнев. — Мне при расчёте почку за твой коктейль продать не придётся? — спросила Стелла, глядя, как он ставит на стойку одну из самых дорогих бутылок в баре. — За мой счёт. — За счёт Шивон, ты хотел сказать? — Нет. Я заплачу. О чём бы ты хотела поговорить со своим другом? — Я что — на психотерапии? — тоскливо поинтересовалась Стелла. — Да. Ты разве никогда не слышала, что бармен — это своего рода психотерапевт? — Психотерапевт — это психотерапевт, — возразила Стелла, — специалист с образованием и дипломом. Тот, который сам проходит психотерапию и эту… как её… супервизию, во. А у бармена не тот уровень ответственности. Вот ты мне сейчас советов надаёшь, а я от них впаду в депрессию. И куда потом жаловаться? И главное — на что? Я пожалуюсь, а мне скажут: «И чё ты хотела? Он же не психотерапевт. Он даже не настоящий бармен, он коп. Кем надо быть, чтобы изливать душу перед копом в баре?». Я знаю — кем. Надо быть полной дурой. — Но ты пришла в бар к копу, а не в кабинет психотерапевта. — Всё правильно. Я бежала от себя — и прибежала в бар. Если бы бежала к себе — прибежала бы в кабинет психотерапевта. Мне не нужна психологическая поддержка. Лучше скажи, почему у тебя галстук заткнут за эту твою портупею? — Чтобы в драке не мешал. — То есть, ты ещё и вышибала на полставки, — фыркнула Стелла, — ну и какой из тебя психотерапевт? — Самый лучший, — ответила за Галлахера Шивон, неся мимо поднос с грязными бокалами. Галлахер показал рукой ей вслед и невозмутимо посмотрел на Стеллу. — Я не уверена, что мне станет легче, если я выговорюсь, — призналась она, — я даже с подругой не хочу говорить по душам о том, что меня гнетёт, хотя, наверное, она смогла бы меня понять. Но мне кажется, что если я разделю ношу, она не станет легче. Она станет в два раза тяжелее. Мы будем грустить вместе, она будет меня жалеть, а я не хочу, чтобы меня жалели, потому что от этого только хуже. — Обещаю, я не буду тебя жалеть, — Галлахер поднял руки, будто изображая, что он сдаётся. Стелла скользнула взглядом по глубоким шрамам на предплечьях, — рискни. Ты в любом случае ничего не теряешь. — Тогда это не риск. — Тем более. — Ну ладно, — согласилась Стелла, догадавшись, что без душевного стриптиза ей здесь коктейль не смешают, — если мне плохо от того, что мы с моим другом не закончим наш разговор, и какие-то вещи так и повиснут между нами в воздухе навсегда, и, может быть, где-то в наших отношениях я что-то сделала не так, но теперь не смогу рассказать ему о своём раскаянии — что это за чувство? — Похоже на сожаление, — подсказал Галлахер. — В чём ты раскаиваешься? — В том, что не была достаточно внимательна к нему. — Ты думаешь, если бы ты была внимательней, то смогла бы предотвратить то, что произошло? — Да. Если бы я поговорила с ним… — Нет, — перебил её Галлахер, — не бери на себя чужую ответственность, красотка. Если конечно это не ты его убила. — Это была не я, — почти не солгав, ответила Стелла, — его забрала… женщина с косой. А я просто рядом стояла. Вообще, если уж быть совсем откровенной, — принялась она оправдываться, — он первый начал и получил по заслугам. Если бы не умер он — умерла бы я. — Интересная у вас дружба.       Галлахер отошёл, чтобы приготовить напиток новому гостю, а Стелла положила голову на сложенные на стойке руки, искоса глядя на сцену, на которой Девица и Меланхолик разыгрывали спектакль перед собравшимися зрителями. — Ромео! Как мне жаль, что ты Ромео! — донеслось до неё. Девица отчаянно переигрывала, но Меланхолик всё равно смотрел на неё с обожанием, размахивая крыльями возле её колен, изображая возлюбленного под балконом. Ну, то есть, Стелла подозревала, что под своей глумливой железной маской он смотрит на неё с обожанием, утверждать она этого, конечно, не могла.       Глаза с лиловой радужкой и синей каймой вокруг зрачка, сверкающие азартом на озарённом улыбкой лице, возникли в её воображении, потянув за собой воспоминания о тёплом дыхании на шее, лёгких прикосновениях к коже и поцелуях на губах. Стелла уронила голову на стойку и сцепила руки на затылке. Они ведь были близки в ту ночь. Он снял перед ней на мгновение свою глумливую маску, а она отвернулась и ушла, оставив его дожидаться утра в одиночестве. — Роза пахнет розой. Хоть розой назови её, хоть нет.       Нет. Это не её вина. Бармен-коп прав, она не могла этого предотвратить. Авантюрин — это Авантюрин, в маске или без, чем бы он ни пах — удушливым пряным парфюмом за миллион кредитов или её мандариновым гелем для душа из пластиковой бутылки. Это было его решение, его план, который он воплотил в жизнь, от неё ничего не зависело. Она не могла по его открытому лицу понять, что он затеял. Она и не должна была. Не должна, не должна, не должна… — Я пока не собираюсь тебя арестовывать. — А? — Стелла посмотрела на Галлахера. — Твоя поза… — он завёл руки за голову, и Стелла залипла на двигающиеся под тесной рубашкой мышцы, — как у задержанного. — Это моя поза для размышлений. Позы для ареста у меня нет — я законопослушная гражданка. — Я тебе не верю. — Ну хорошо, — согласилась Стелла, — может быть, с точки зрения закона, я как-то изнасиловала одного парня. Но он не написал заявление и даже пришёл ко мне второй раз. — Может, у него, вследствие травмы, сформировалась психоэмоциональная зависимость от своей насильницы? Такое бывает. — Нет. Просто я очень хороша в постели, — уверенно соврала Стелла, а про себя подумала, что версия Галлахера звучит гораздо убедительней. Вдруг она всё-таки доломала Блэйда. Чудовищная Стелла. — Итак, — произнёс Галлахер, ставя ещё одну бутылку рядом с содовой и никак не прокомментировав реплику про её постельные умения. Ну вот почему она такая? Минуту назад думала об Авантюрине — и тут же флиртует с копом в баре. Интересно, у всех Стелларонов одинаковые свойства? Может, ей подсадили похотливого Стелларона-извращенца? Это многое бы объяснило в её поведении. — У нас тут гнев, сожаление и горечь утраты. Обычный набор для любого посетителя ночного бара. — Это когда-нибудь кончится? — спросила Стелла. — Что? — Гнев, сожаление и горечь утраты. — Слышала про пять стадий принятия? — Нет. — Первая — отрицание, — сообщил Галлахер, насыпая в шейкер лёд милым маленьким совочком, смешно смотрящимся в его больших лапах. — Это когда ты думаешь: «Нет, этого не может быть»? — Верно. — Такое у меня было, — кивнула Стелла. — Дальше — гнев, — продолжил Галлахер, наливая в шейкер Умиротворяющую содовую. — О, нет. Сколько их там? Пять? То есть, до финала мне далеко? — Затем — торг. — Он плеснул к содовой жидкость из бутылки с надписью «Цветочная роса», закрыл шейкер и тряхнул, придерживая крышку. — А меня спросить? — возмутилась Стелла. — Вдруг я хотела не смешанный. — Кто здесь бармен? — Мы оба. — Твоя правда. Но сегодня твой бармен — я. — А как же: «Клиент всегда прав»? — В большинстве случаев клиент не прав, но недостаточно компетентен в смешивании и дегустации напитков, чтобы когда-нибудь это понять. — О, это я знаю! — обрадовалась Стелла. — Это эффект Даннинга-Крюгера. Или, как говорит один козёл из Гильдии эрудитов: «Нет ничего сложнее, чем объяснить дураку, что он дурак». — После торга приходит депрессия от осознания, что ничего не изменить. — Галлахер перелил напиток из шейкера в высокий стакан и сверху налил Звёздное шампанское, которое почему-то легло отдельным слоем сверху, хотя должно было смешаться с содовой и росой, ведь они одной плотности. Стелла посмотрела на копа с подозрением. Ещё один фокусник-затейник на её голову. — Я же сказала, что сегодня не пью. — В этом шампанском градусов пять. Если у тебя получится им напиться — то держись подальше от кефира. — Смешно. А после депрессии — самоубийство? — А после депрессии наконец-то наступает принятие, — он украсил бортик стакана веточкой мяты, сунул в напиток трубочку и придвинул стакан к Стелле. — Ты соглашаешься с тем, что обстоятельства изменились навсегда, и учишься с этим жить. — И как скоро наступает принятие? — Я не знаю. У меня пока не наступило.       Стелла сунула трубочку в рот, пробуя коктейль. Мягкая, с растительным привкусом и еле ощутимой горчинкой, свежесть и прохлада нижнего слоя спустя секунды сменилась неприторной сладостью и покалыванием пузырьков на языке. В напитке ощущалась лёгкость и обещание, что всё будет хорошо. Но только в напитке. — И как скоро мне должно стать легче? — Стелла указала на опустевший стакан. — Уже сейчас. — Не работает. Может, доза маленькая? Сделаешь мне ещё? — Конечно.       Он принялся смешивать ей новую порцию, а Стелла посмотрела на сцену, на которой Девица и Меланхолик уже закончили свой перфоманс, и теперь собирались немногочисленные желающие продемонстрировать свои таланты в караоке. Интересно, если спеть о своих переживаниях — станет легче? — Что вообще люди делают, когда кто-то умирает? — спросила она у Галлахера, поставившего перед ней другой стакан. — То есть, они же не сидят и не ждут, когда наступит принятие? Как они справляются с горем? — Ну, люди, например, любят разные ритуалы. Похороны, поминки… — О, я знаю про поминки. На Лофу вещи умершего кладут в звёздный ялик и отправляют в космос. Или что-то типа того. — Что такое звёздный ялик? — Транспортное средство, — Стелла задумалась. — Интересно, куда они потом деваются? — У них кончается топливо, они падают и сгорают в атмосфере? — предположил Галлахер. — Нет, это же помесь космического корабля с космической станцией. Под куполом. И чего-то я в небе обломков яликов не видела. Это получается, Лофу весь космос засрали своими яликами? Поминки мне не подходят — они вредят экологии. Да и ялика у меня нет. И личных вещей. — Их же можно справлять по-разному, — подсказал Галлахер. — Часто на поминках делают то, что нравилось усопшему. Слушают его любимую музыку, едят его любимую еду, вспоминают какие-то истории о нём. Что он любил? — Он… — Стелла покачала головой, — любил стреляться из револьвера и получать по морде, судя по тому, что я успела узнать за время нашего знакомства. А ещё дорогие шмотки, одеколон с запахом похоронного агентства, брюлики и понтовые тачки. «И миссионерскую позу» — добавила она про себя. — Уже немало, — Галлахер кивнул на сцену, где девушка в жёлтом платье с пышной юбкой до колен выводила песню про любовь, — можешь рассказать об этом. — В смысле? — не поняла Стелла. — Здесь? Устроить поминки в баре? — Да. Если боишься разделить ношу с подругой — сбрось эту бомбу на незнакомцев. Они разойдутся из бара и разнесут твой груз подальше от тебя. — Очень странный совет. — Кому-то другому я бы такой совет не дал. Но я успел заметить, что ты не из стеснительных и любишь поговорить. Так иди и скажи своему другу всё, что не сказала. Вдруг он тебя услышит? — Нет, — покачала головой Стелла, — он точно мёртв. — Но мы же не знаем, что там — на той стороне, на границах небытия. — Ты мне какую-то мистику втираешь. А ты коп, а копы очень прагматичны и в мистику не верят. Так что ты либо пытаешься меня коряво утешить, либо хочешь поржать, глядя, как я буду распинаться на сцене. — Второе, — ответил Галлахер, и Стелла возмущённо открыла рот. — А если ты ещё и споёшь — я буду в полном восторге. — Я ещё и станцую! — пригрозила Стелла и встала, беря стакан с недопитым коктейлем.       Девушка в жёлтом допела и, получив свою долю вялых аплодисментов от благодарной пьяной публики, освободила сцену. Стелла специально замешкалась, ожидая, что кто-то обгонит её на пути к микрофону, и она сможет сесть обратно, потому что она сразу же пожалела о своём импульсивном жесте. Но никто не спас её от позора. Неужели она правда это сделает? Встанет перед всеми этими людьми и не людьми и распахнёт перед ними душу? Сбросит на них бомбу? От этой ассоциации, подсказанной Галлахером, Стеллу передёрнуло. Авантюрин собирался сбросить на них бомбу, а она просто расскажет о чувствах.       Она встала перед автоматом караоке, выбирая песню. Только не унылое с грустным текстом, ей и так плохо. Что-то, что понравилось бы усопшему. Она ничего не знает о музыкальных предпочтениях Авантюрина, они были близко знакомы один день и разошлись чужаками. Но это был весёлый день. Безумный, но весёлый. Вот эта подойдёт.       Встав к микрофону, Стелла глубоко вдохнула. Никто не посмотрел в её сторону, все были заняты своими напитками и спутниками. Только Галлахер, протирая стакан, ободряюще кивнул. Стакан в руках Стеллы нагрелся, но она упрямо держалась за него, как за боевого товарища, оказывающего ей необходимую поддержку. — Привет всем, — произнесла она в микрофон, и несколько голов повернулись к ней. Шивон, несущая очередной поднос с мытой посудой, поставила его на стойку и посмотрела сначала на Стеллу, потом на Галлахера. Он помотал головой, делая вид, что он тут ни при чём. И Стелла сразу поняла, с чего начать. — Я не собиралась перетягивать на себя всё внимание, но мой психотерапевт… вот он, там стоит, — она указала на Галлахера, и взгляд Шивон сменился на укоризненный, — сказал, что мне это пойдёт на пользу. Кстати, он не настоящий психотерапевт, не верьте ему, если он будет утверждать обратное. Он и бармен не настоящий. Возможно он даже не настоящий коп, и значок у него вырезан из консервной банки. Но он прав — мне нужно поговорить. Я бегу от разговора, и только злюсь, и злюсь, и злюсь, и так я никогда не перейду к торгу, а потом к депрессии и принятию. Так что, простите, я отниму немного вашего времени. Но потом будет отличная песня!       Стелла оглядела зал. Никто вроде не собирался кричать: «Вон со сцены!» и бросать в неё гнилые помидоры. Галлахер лыбился, кажется, совсем не обидевшись, что она по нему проехалась. — У меня был друг, — продолжила она, — очень недолго. Мы дружили один день. Один странный, но по-своему удивительный день. А потом мой друг решил натворить дел, за которые в некоторых религиозных культурах он должен вечно жариться в пламени, пока ему над ухом скрежещут вилкой по стеклу. К счастью, он не успел. Потому что умер. Его пришлось убить — и прошу внести в протокол, что убила его не я — чтобы он не убил других людей. И я так много не успела ему сказать, ведь новые темы для разговора возникли спонтанно, как раз в тот момент, когда он сообщил, что собирается в первую очередь убить меня. После этого конечно было уже не до разговоров. Так вот. Дружище. Где бы ты ни был, надеюсь, ты меня услышишь. Мой фальшивый психотерапевт сказал, что про мёртвых людей можно говорить гадости, если это правда — и вот тебе правда. Ты эгоистичный кусок говна, и если бы ты сейчас был рядом, я бы прописала тебе в хлебальник, а потом пинала бы тебя ногами до потери сознания. И я бы не оплатила тебе лечение, потому что твоя мажорская страховка и так бы покрыла его полностью. И я бы пришла к тебе в больницу и с удовольствием глядя, как ты питаешься смузи через трубочку, пока заживает твоя сломанная челюсть, сказала бы тебе, что друзья не поступают так, как собирался поступить со мной ты. Ты херовый друг. Друзья говорят друг другу правду, какой бы поганой она ни была. Друзья приходят и говорят: «Я собираюсь совершить изощрённое самоубийство и прихватить тебя с собой, потому что не вижу для себя другого пути». И вы вместе ищете другой путь, потому что в этом и есть смысл дружбы — подставить друг другу плечо в темноте и вместе выйти на верную дорогу. Вот что такое дружба, чучело ты тупорылое. Но хоть я сейчас так сильно зла на тебя, что мне хочется обложить тебя всеми ругательствами, которые я только могу выдумать — я буду по тебе скучать. Потому что я знаю, что мы бы могли стать настоящими друзьями. Ты был остроумным, эрудированным, интересным собеседником. Ты был внимательным и заботливым, не думай, что я это не заметила. Ты мне нравился, и я жалею, что не осталась до утра, и я бы так хотела, чтобы всё сложилось иначе, чтобы я произносила эту речь не сейчас, а через много-много лет, и чтобы в ней были только добрые слова о тебе. Но мне остаётся лишь принять неизбежную реальность. — Стелла подняла стакан. — За хлыща из КММ! — За хлыща из КММ, — удивлённым хором поддержала тост публика в баре. — А теперь — песня в твою честь, друг, — допив тёплый коктейль и отставив стакан, возвестила Стелла.       Как только заиграла музыка, Стелле показалось, что она одревенела ниже пояса от ужаса перед публичными вокальными выступлениями. Она вцепилась в микрофонную стойку, переминаясь с ноги на ногу под короткий музыкальный проигрыш во вступлении, и, мысленно попросив у всех прощения за это выступление, открыла рот. Если бы я мог узнать твоё имя. Ах, если бы я добыл твой номер телефона, детка! Я знаю, что всё это для меня, И тебе, похоже, очень весело! Открой мне свои объятия, Я хочу, чтобы и мне стало весело! Я так смотрю на тебя, Как никто другой не посмеет. И я уже не отступлю, детка! Я знаю, что всё это для меня, И тебе, похоже, очень весело! Открой мне свои объятия, Я иду к тебе! Ты крутишь меня, как пластинку, детка! По кругу, по кругу, по кругу! Ты крутишь меня, как пластинку, детка! По кругу, по кругу, по кругу!       Стелла бубнила припев, судорожно хватаясь за микрофон, и кляла себя за то, что не выбрала что-то грустное и угрожала Галлахеру, что будет танцевать. Она не может танцевать, ей страшно. Она оторвала взгляд от микрофона и посмотрела на бар. Галлахер приплясывал под припев, как плечистый капитан футбольной команды на школьном балу в подростковой комедии. Топчась на одном месте и весело размахивая руками над головой. Рядом подтанцовывала Шивон, толкая его бедром. Гости бара при звуках диско оживились. Стелла тоже оживилась и продолжила, теперь уже глядя не себе под ноги, а на танцующего копа. Если он может, то она тем более может. Мне так хочется стать твоим другом, детка! Хочется прижаться к тебе сильнее! Я знаю, что всё это для меня, И тебе, похоже, очень весело! Открой мне свои объятия, Я иду к тебе! Ты крутишь меня, как пластинку, детка! По кругу, по кругу, по кругу! Ты крутишь меня, как пластинку, детка! По кругу, по кругу, по кругу!       По кругу, по кругу, по кругу… Стелла завертела задницей в такт музыке, одной рукой оглаживая микрофонную стойку, а другой размахивая над головой. Ты крутишь меня, как пластинку, детка! Галлахер остановился, глядя, как она выписывает бёдрами восьмёрки, лаская ладонью холодный металл, проводя по нему вверх и вниз, но Стелла в танцевальной поддержке копа больше не нуждалась, потому что песня наконец-то захватила её и вытеснила остатки скромности. По кругу, по кругу, по кругу, ты крутишь меня, как пластинку, детка… Она вскинула обе руки, щёлкая пальцами, и прикрыла глаза, танцуя у микрофона. Я хочу твоей любви Я хочу твоей любви Я знаю, что всё это для меня, И тебе, похоже, очень весело! Открой мне свои объятия, Я иду к тебе!       Она вытащила микрофон и спустилась по лесенке, в танце приближаясь к барной стойке. Шивон ей потом уши надерёт, но оно того стоит. Ты крутишь меня, как пластинку… Галлахер вышел из-за бара и подал ей руку. Стелла схватилась за неё и шагнула сначала на стул, а потом на столешницу, выпрямляясь во весь рост. По кругу, по кругу, по кругу…       Стойка, в отличие от сцены, была довольно узкой, хоть и невысокой, но Стелла ощущала себя сейчас самой горячей красоткой на танцполе, и страх не удержаться на каблуках и упасть отступил с очередным повтором припева. И не только страх. Всё, что так давило на неё эти несколько дней — вина, обида, злость, тоска — растворилось под напором заполнившей голову музыки и захватившего тело танца. Стелле было сейчас плевать на Авантюрина, плевать на реакцию гостей бара на её внезапное выступление, плевать даже на то, что кто-то может стырить её неосторожно оставленный на стойке смартфон, хотя без смартфона она, как без рук. Она продолжала повторять и повторять припев в микрофон, встряхивая волосами, проводя ладонью по груди, талии, бёдрам, извиваясь всем телом и стреляя глазами в каждого, на кого падал её взор. Она присела на пару секунд и встала, нагнувшись, забыв, что на ней, как всегда, очень короткая юбка, и Галлахер, вернувшийся за стойку, присвистнул у неё за спиной. Стелла развернулась к нему. Я хочу твоей любви Я хочу твоей любви Ты крутишь меня, как пластинку, детка! По кругу, по кругу, по кругу! Ты крутишь меня, как пластинку, детка! По кругу, по кругу, по кругу!       Музыка постепенно затихла, оставляя Стеллу наедине со смотрящим на неё снизу копом-психотерапевтом. Она пропела строки припева последний раз и замолчала, понимая, что как только её вечеринка закончится — боль вернётся. Авантюрин в её голове снова начнёт взывать к её чувству вины. Только не это. Она должна оттянуть этот момент, ещё немного задержаться в ощущении безмятежного веселья, найти что-то, что закрутит её в плотный кокон, куда не доносятся сигналы из внешнего враждебного мира. Она облизнула губы и положила руки Галлахеру на плечи, сжимая твёрдые мышцы.       Он подхватил её и снял с барной стойки, рукой придержав юбку на ягодицах, чтобы она не задралась, и весь бар не увидел то, что уже успел увидеть бармен. Стелла прижалась к широкой груди, пытаясь выровнять дыхание, которое сбилось то ли от песен и танцев, то ли от того, что прикосновение чужих рук её моментально завело, и принюхалась. Коп пах, как коп — паршивым табаком и дешёвым одеколоном, настоящий нуарный мачо. Аплодисменты позади отвлекли Стеллу от размышлений о том, почему стакан, из которого она пила, ничем посторонним не пах, ведь табак очень въедливый. — Юбчонка у тебя конечно… — произнёс Галлахер, не спеша выпускать её из объятий. — Что с ней не так? — Короткая очень. — А у тебя вообще чокер на шее, — ляпнула Стелла, — но я не жалуюсь. — А что, это повод для жалобы? — Да. Ошейник на парне — это такая же провокация, как короткая юбка на девушке, — Стелла поддела пальцем металлическое кольцо в кожаном ремешке и потянула голову Галлахера вниз, к себе. — В следующий раз, пожалуйста, снимай туфли.       Стелла и Галлахер отпрянули друг от друга, как две птицы-оригами, которых спугнула проходящая мимо Шивон. Стелла виновато посмотрела на неё и поспешила вернуть на место микрофон и занять место с другой стороны барной стойки, разглядывая её блестящую поверхность и ища на ней оставленные каблуками царапины. Ничего не найдя, она успокоилась. Но Шивон совершенно права — если ей снова приспичит устроить танцы на столе — нужно снять туфли. — Налить тебе ещё что-нибудь? — Газировки со льдом.       Галлахер отвернулся, чтобы взять с полки бутылку с сиропом, а Стелла скользнула взглядом по развороту плеч, широкой спине, узкой талии и подтянутым ягодицам. Спереди Галлахер выглядел, как мужик средних лет в глубоком кризисе, а сзади, как её ожившая мечта. И на ощупь был очень приятным.       Пока он смешивал ей напиток, в котором Стелла узнала «Ледяной дворец», она смотрела на его большие руки и размышляла о том, что она сегодня многое узнала о поминках. Оказывается, о мёртвых на поминках можно говорить гадости. А ещё петь и танцевать. А можно ли на поминках заниматься сексом? Поминки — они же для живых. А ей бы секс очень помог почувствовать себя живой.       Пиликнул смартфон. Стелла открыла диалог с мистером Янгом, в котором тот интересовался, всё ли со Стеллой хорошо. Она отправила ему селфи со стаканом газировки и пояснением, что она в баре «Проснись и пой». Мистер Янг ответил одобрительным эмоджи. — Интересный выбор песни, — заметил Галлахер, склоняясь к ней над стойкой, когда Стелла отложила телефон. — Для похорон? — Для похорон и в целом. Для юной девушки. Ты хоть знаешь, что такое пластинка? — У меня вообще-то проигрыватель есть! — обиделась Стелла. — А песню я такую выбрала, потому что мне кажется, что она похожа на усопшего. Он был такой… — она взмахнула руками. — Эгегей! Человек-праздник. Хотя сначала я думала о «Шоссе в ад», но мне показалось, что это как-то слишком в лоб. Люблю всякое старьё, — она посмотрела на Галлахера, который, в ответ на её последнее замечание, почесал щетину на подбородке. — Прозвучало, как намёк. — Это он и был, — подтвердила Стелла. — Ты в своей истории точно не запойный детектив, — вернулся Галлахер к уже забытой Стеллой теме, — и на героиню романтической комедии ты тоже не похожа. — И кто же я тогда? — Если бы я снимал про тебя кино, наверное, я бы снял что-то вроде «Шоугёлз». — Это комплимент моей сексуальной привлекательности или намёк на то, что я наивная девчушка, которой опасно лезть ко взрослым дядям? — Ты и правда любишь всякое старьё, — улыбнулся Галлахер, — не думал, что ты его смотрела. — Ты сам-то его досмотрел? Девчушка оказалась с зубами. — Нет, я только на горячие сцены перематывал. — В этом вечная беда произведений с эротическим контекстом, — принялась рассуждать Стелла. Галлахер обошёл стойку и опустился на соседний стул. — Что ты делаешь? — Моя смена закончилась посреди твоей песни. — Ну тогда отдельное спасибо за газировку, — Стелла подняла бокал, — ты был не обязан. — Ты продолжай. В чём беда? — В том, что никто не хочет зрить в корень. О чём, по-твоему, «Шоугёлз?» О голых женщинах? Нет, это сатира. Это произведение, обличающее порочные нравы шоу-бизнеса. Режиссёр тыкает в своих персонажей пальцем, выставляет их на свет и говорит: «Смотрите, здесь же нет ни одного нормального человека. В индустрию развлечений нормальные люди работать не идут». И это он ещё Пенаконию не видел, он бы тогда и вторую часть снял. Секс — это не цель и смысл произведения, а средство художественной выразительности. Плохие люди занимаются сексом, который приносит страдания. Им самим или их окружению. Они насилуют, или спят с парнями подруг, или не предохраняются и умирают от страшных заболеваний. Хорошие люди занимаются здоровым сексом, который никому не вредит, и они счастливы. То — как, для чего и с какими последствиями персонаж занимается сексом — это характеристика персонажа, но не суть произведения. Вот ты «Девять с половиной недель» смотрел? — Смотрел. — О чём он? — Скажи лучше ты, красотка. Я боюсь ошибиться. — Он об абъюзивных отношениях, — со знанием дела поведала Стелла, — он о мужчине, который постоянно проверяет, как далеко женщина может зайти, чтобы быть с ним. Как глубоко он может её продавить, манипулируя её привязанностью к нему. Можно было бы сказать, что этот мужик — просто больной сексоголик, но так как фильмы про секс на самом деле не про секс, зритель должен задаться вопросом — что сделало его таким? Что заставляет его издеваться над влюблённой в него женщиной? — И что же? — Душевная пустота. Бездонная яма в том месте, где у здоровых людей формируются эмоциональные привязанности. И зритель должен задать ещё один вопрос — откуда она взялась? Кто выкопал эту яму? Почему герой никак не может заполнить чёрную дыру, которая поглощает всё хорошее, доброе, светлое, что дают отношения между двумя симпатизирующими друг другу людьми, а извергает наружу боль и страдания? Я думаю, это от недолюбленности. Человек неуверен в себе и постоянно ждёт подтверждений, что его любят и не уйдут, как бы он себя ни вёл. Он творит ужасные вещи с тем, кто им дорожит, чтобы каждый раз убеждаться, что его любят настолько, что вытерпят и простят ему всё. А потом мы спрашиваем — что заставляет её терпеть? Ведь не может же быть, что она правда влюблена в мужчину, который её ни во что не ставит? Что её, молодую, красивую, независимую держит рядом с ним? — И как бы ты ответила на этот вопрос? — Азарт? — предположила Стелла. — Любопытство? Отчаянная нужда в дозе адреналина? Но точно не любовь. — Этот разговор имеет какое-то отношение к виновнику вечера?       Стелла сунула в рот трубочку, шумно втягивая напиток. Этот разговор имеет отношение ко всем, с кем у неё был секс. И непосредственно к ней самой. Авантюрин ушёл со своей дырой в груди, оставив Стелле такую же на память, и ей сейчас необходимо заполнить пустоту. — Я это всё к тому, — ответила она, допив, — что секс — никогда не просто секс. Мужчины вроде как говорят обратное, они такие: «Я могу заниматься сексом и ничего не чувствовать, это просто физиологическая потребность», но будь это правда всего лишь физиологическая потребность, мужчины бы дрочили, а не прикладывали кучу усилий, чтобы затащить женщину в постель. Результат-то одинаковый — значит, дело в процессе. Мужчины хотят не оргазма, они хотят чего-то другого. Кто-то хочет близости. Кто-то хочет подтверждения своей привлекательности. Кто-то хочет утверждения своей власти. Как в художественном произведении за горячей сценой прячется какая-то мораль, так в реальности за потребностью в сексе прячется что-то гораздо более глубокое и важное. — А как же секс на одну ночь? — Это тоже про близость и привлекательность. Ты мог бы остаться дома и передёрнуть на любимые сцены из «Шоугёлз», но вместо этого наряжаешься и идёшь в бар, чтобы подцепить девчонку на ночь и убедиться, что девчонки тебя всё ещё хотят. Ну, то есть, ты — не в смысле, прям ты, а… — Да, я догадался. — Если я скажу, что мне сейчас очень плохо… — устала ходить вокруг да около Стелла, — и что я хочу, чтобы ты подцепил меня в баре и отвёз к себе — это будет слишком в лоб? — Нет, — пожал плечами Галлахер, — я же не знаю — вдруг ты пластинки хочешь послушать. — Я хочу заняться сексом, — выразилась Стелла конкретней некуда, — и я пытаюсь понять — почему? У меня был секс по симпатии, секс из ненависти, секс по дружбе, он же секс из жалости, секс… — она замешкалась, соображая, по какой причине она переспала с Авантюрином. Ни одна из вышеперечисленных причин не подходила. — Думаю, последний секс был из азарта, любопытства и нужды в дозе адреналина, всё, как я и сказала. А сейчас я, кажется, хочу занятся сексом, потому что у меня в груди дыра, и я хочу её заполнить. Это секс, на месте которого мог быть недельный запой. Секс, чтобы забыться. Такой бывает? — Бывает. Но ты буквально сказала сейчас, что хочешь меня использовать. О таком лучше помалкивать. — А вот роковая женщина бы не сказала! — нашлась Стелла. — Она бы утаила свои истинные мотивы, солгала бы, что влюблена в тебя, но на самом деле она бы тебя использовала. А я честная. Ты сам хотел, чтобы я разобралась в своих чувствах и рассказала тебе о них. Вот — я рассказываю. — Я не повезу тебя к себе. — Ладно, — сникла Стелла. — У меня не убрано, — продолжил Галлахер, — девчонке из бара мою холостяцкую берлогу лучше не показывать. — Ты хотел сказать — будку? — не удержалась Стелла. — Цепной пёс автократии должен жить в будке. — У нас не автократия, — возразил Галлахер, встав со стула и кивнув Стелле, чтобы она шла за ним. — Ну не знаю, Воскресенье выглядит так, будто держит под контролем всё и всех, — сказала Стелла, проследовав за Галлахером к неприметной дверке за барной стойкой. — Знаешь три темы, о которых неприлично говорить в гостях? — спросил Галлахер, открывая перед ней дверь. — Религия, зарплата и политика. Намёк понят.       Это была комната отдыха персонала, или что-то вроде того. Не слишком просторная, даже тесная, вмещающая в себя небольшой диванчик, в кои-то веки не агрессивно-красный, а задорно-жёлтый, низкий столик и тумбочку с микроволновкой. Стелла проглотила глупую шутку о коллеге, которого все ненавидят за то, что он греет в микроволновке тортстрёмминг, и посмотрела на бармена-копа, закрывшего за собой дверь. — Нас не застукают? — Сюда никто не ходит. — Хорошо.       Она дёрнула Галлахера к себе за галстук, вытаскивая из-под ремня небрежно заправленную рубашку, прижалась к широкой груди и уткнулась лицом в шею, чувствуя, как короткая щетина покалывает губы, пока она блуждает поцелуями по коже, пахнущей табаком и запахом, похожим на тот самый дезодорант, в рекламе которого женщины валятся к мужским ногам прямо с неба, и который как-то раз купил Дань Хэн. Эффект был действительно сногсшибательный, и Стелла с Март попросили его никогда эту дрянь больше не использовать, но сейчас Стелле хотелось пропахнуть этим резким запахом, чтобы, когда она уйдёт отсюда, он преследовал её неделями, настойчиво лез в ноздри, напоминая, что она занималась сексом в подсобке бара с мутным мужиком, который из всех её мужиков сильнее всего выглядит так, будто ей в отцы годится. Она уже выбросила свой мандариновый гель для душа, но этого недостаточно, чтобы вышвырнуть Авантюрина из своей головы. Нужно расстаться со всем, что напоминает о нём — с его запахом, голосом, прикосновениями… взглядом льдистых глаз.       Проведя языком вдоль пульсирующей на шее жилки, Стелла ощутила всё тот же горьковатый табачный привкус, странно пьянящий, не меньше, чем сладкие коктейли в баре, подняла голову и посмотрела в карие глаза с красноватым оттенком радужки, которые напомнили ей о жутких статуях собак, будто следящих за ней по всему Миру грёз своими пылающими глазами. Это этот коп их всюду расставил? Обходит их по утрам и такой: «Секретный сотрудник доберман, доложите обстановку». Лучше об этом не думать. Она впилась в его губы, схватившись за волосы на затылке, а другой рукой принялась развязывать галстук. Зачем он его носит? Думает, что так смотрится представительней? Типа, старая школа, как у мистера Янга — галстук, костюм тройка. Но мистер Янг всегда чисто выбрит, и рубашки у него отглажены, а этот тип будто специально выглядит неряшливо. Сексуальный нуарный коп. Небрежный и расслабленный. Он правда такой, или притворяется?       Руки Стеллы заскользили по мощным плечам, трогая обтянутые рубашкой крепкие мышцы, сползли вниз, к предплечьям, касаясь глубоких шрамов, и обвили торс, хватаясь за сдавившие его ремни. Стелла провела рукой вверх, нащупала что-то твёрдое возле подмышки и отскочила. — Так, скажи, что ты просто рад меня видеть, и это не пистолет! — Я рад тебя видеть, но это пистолет, — Галлахер отвёл руку, демонстрируя кобуру под жилетом, которую Стелла раньше каким-то чудом не приметила. — Зачем я, по-твоему, портупею ношу? — Д… для… — пролепетала Стелла, которая, при виде очередной пушки на романтическом свидании, резко начала заикаться, — с… сексапильности?       Галлахер одарил её скептическим взглядом, хмыкнул, отстегнул кобуру и положил на тумбу возле микроволновки. Так обыденно, будто там не пистолет, а бутерброд. Затем он снял жилет и, дав Стелле немного полюбоваться тем, как портупея подчёркивает грудные мышцы под рубашкой, расстегнул её и сложил рядом с кобурой. — Почему на Пенаконии в кого ни ткнёшь, попадёшь в огнестрел под мышкой? — спросила Стелла, с опаской приближаясь к нему и косясь на пистолет. — Вот зачем брать пушку в бар? — А вдруг ограбление? Странно, что ты боишься оружия. — Я не боюсь. — Стелла дёрнула его за кольцо на ошейнике, — но я считаю, что есть моменты, когда присутствие оружия крайне неуместно. Например, когда я раздеваю парня, чтобы его трахнуть.       На чокере сзади обнаружилась застёжка, но Стелла, немного помедлив, решила его оставить и взялась за пуговицы на рубашке, спустя мгновения стянув её с плеч и кинув на подлокотник дивана. На широкой груди, как и на руках, выделялись глубокие шрамы, но Стеллу гораздо больше заинтересовала дорожка тёмных волос внизу живота, уходящая под пояс брюк. Она придвинулась ближе, перебирая короткие завитки пальцами, чувствуя, как живот вздымается от глубокого дыхания, щёлкнула пряжкой ремня, расстегнула ширинку и толкнула Галлахера к дивану.       Это было даже хорошо, что он её пока почти не трогал. Будто и впрямь позволил Стелле использовать его, чтобы заглушить боль одноразовым сексом, и не делал ничего, что можно расценить, как попытку к сближению. Она скинула ботинки, сняла футболку и бросила её поверх его рубашки. Стянула нижнее бельё и подошла к Галлахеру, откинувшемуся на спинку дивана и наблюдающему за её разоблачением. Этого же достаточно для быстрого секса? Целиком раздеваться не обязательно?       Оседлав его, она придвинулась вплотную, сильнее вжимаясь промежностью в пах и надеясь, что этот коп правда рад её видеть, а не прячет в штанах очередную пушку. Горячие руки залезли ей под майку, щекотно скользя по рёбрам, и нырнули под чашки лифчика, задирая их и высвобождая грудь, которая тут же легла в большие ладони. Стелла издала довольный стон, наслаждаясь тем, как немного мозолистые пальцы проходятся по чувствительной коже, осторожно мнут её, касаются напряжённых до приятной болезненности сосков, сдавливают их и трут. Она приникла к пахнущей табаком шее, проводя по ней языком, целуя и прикусывая. Сильнее. Ещё сильнее. Оставить след от укуса чуть ниже уха. Ещё один — там, где шея переходит в плечо. Спуститься к ключицам, помечая их следами зубов. Выплеснуть свой гнев, поделиться своей болью, она же здесь для этого. Он сам хотел, чтобы она поделилась, пусть теперь не жалуется.       Галлахер не жаловался. Только прошипел сквозь зубы на очередной слишком несдержанный укус, схватил Стеллу за бёдра, сдвигая назад, чтобы вытащить из штанов член, и тут же дёрнул её обратно, насаживая на себя не самым деликатным образом. Но именно такого секса она сейчас и хотела — грубого и ни капли не романтичного, чтобы вышибить из головы воспоминание о глазах Авантюрина напротив её лица, из которых ненадолго пропал ледяной холод, прикрытый показным весельем.       Она двигалась быстро и резко, то хватаясь за обивку дивана за Галлахером, то впиваясь ногтями в его спину и плечи, сама не зная — хочет она оставить на нём кровавые полосы или унести с собой частички его кожи, чтобы они, как и табачный шлейф, напоминали потом, чем она тут занималась. Ей хотелось прижиматься, тереться лицом о заросший колючей щетиной подбородок, зарываться в волосы, трогать твёрдые мышцы, впитывать запах, вслушиваться в звуки учащённого, хриплого дыхания, заполнить себя новыми ощущениями, которые придут на место мучительного чувства вины и тоски, сопровождающего воспоминания о предыдущем сексе, совсем не похожем на этот. Ладони Галлахера блуждали по её телу, то оглаживая талию, то сжимая грудь, то стискивая бёдра и ягодицы, помогая Стелле двигаться ещё быстрее. Она схватила его за ошейник, заставляя посмотреть на неё, а потом дёрнула вниз, прижимая его голову к груди, и подумала, что надо на всех своих парней надевать ошейник, это очень горячо. А на Блэйдика ещё и намордник — он тот ещё пёс одичалый.       На соске сжались зубы, вырывая из Стеллы крик, и на её рот тут же легла ладонь, мягко надавливая и спускаясь вниз, к подбородку, дразня прикосновением пальца к губам. Точно, здесь же люди, нужно быть потише. Она впилась зубами в его плечо, сдерживая стоны, извиваясь на его бёдрах, стараясь насадиться поглубже, чтобы чувствовать его внутри каждой пульсирующей клеткой тела. Задранные майка с лифчиком мешали сосредоточиться, Стелла стянула их и отбросила, а Галлахер расстегнул молнию на её юбке и стащил через голову. Всё-таки пришлось раздеваться. Ноги уже начали уставать, а она всё никак не могла поймать этот момент, когда возбуждение накатывает неукротимой волной и несёт на своих волнах прямиком к оргазму. Вроде всё было хорошо — мужчина красивый, член твёрдый, она, заведённая донельзя, скачет на нём и стонет, переполненная ощущениями от жарких прикосновений и наполненности внутри, но чего-то не хватало. Галлахер, видимо, тоже заметил, что она начала терять энтузиазм, никак не получая то, что хочет, поэтому ссадил Стеллу с себя и толкнул на диван, ставя на колени. — Любишь по-собачьи? — выдала Стелла самую неуместную шутку, которую можно произнести, трахаясь с офицером клана Гончих.       Звонкий шлепок по ягодице отозвался сладким спазмом между ног, и Стелла приникла к дивану, подаваясь бёдрами к Галлахеру у неё за спиной и подставляясь под новые удары. — Ещё, — попросила она, надеясь, что у него нет никаких проблем с головой, и ей не придётся выдумывать изощрённые оскорбления, чтобы заставить его делать то, что она хочет, — отшлёпай меня.       Хлёсткие удары, один за другим, посыпались на её задницу, причиняя боль, гораздо более приятную, чем та, что терзала Стеллу последние несколько дней. По крайней мере, про эту боль Стелла точно знала, что она закончится, и, судя по реакции её тела, охваченного жаром и дрожью, закончится она удовольствием. Галлахер наказывал её за преступления, в которых она сама себя обвинила, перемежая резкие шлепки с ласковыми поглаживаниями, а Стелле с каждым ударом становилось чуть легче, будто она наконец-то получила то, что заслужила, и теперь может выйти из этой каморки для персонала новым человеком — ответившим за свои проступки, и с погашенной судимостью. Поэтому к моменту, когда Галлахер, дёрнув её на себя, вошёл сзади, ей уже было гораздо лучше, и её тело, больше не сдерживаемое сходящим с ума от чувства вины мозгом, отреагировало на его движения, как надо.       Она цеплялась за подлокотник, сминая в пальцах попавшую под руку рубашку Галлахера, пока он вколачивался в неё, крепко держа за бёдра, и прислушивалась к нарастающему напряжению. Быстрые, грубые фрикции распаляли её всё сильнее, раздражая нервные окончания у входа, надавливая на чувствительные места внутри, вынуждая Стеллу подаваться навстречу каждому рывку и громко всхлипывать от особенно резких и безжалостных толчков. Она громко застонала, не в силах сдержать эмоции от охватившего её возбуждения, и Галлахер, склонившись над ней, снова зажал Стелле рот ладонью, на этот раз гораздо жёстче. Он тоже упёрся рукой в подлокотник, нависая над Стеллой, прижимаясь грудью к её спине и двигая бёдрами, ни на секунду не сбавляя бешеный темп, которому было невозможно сопротивляться. Так же, как ощущению давящего на неё тяжёлого, сильного тела и звукам хриплых мужских стонов над головой. Стелла замерла на секунду, полностью растворяясь во всех этих безумно возбуждающих вещах, и закричала, отпуская скопившееся напряжение. Крик потонул в заглушившей его ладони, но это только сильнее завело бьющуюся в оргазме Стеллу. Она всё кричала и кричала, чувствуя, как пульсирующие стенки обхватывают твёрдый член, который продолжал колотится в неё с сумасшедшей скоростью, и впивалась зубами в пропахшую табаком ладонь, на которой остался еле заметный запах лайма после приготовления коктейлей в баре.       Рухнув грудью на диванное сиденье, дрожащая, обессилевшая и взмокшая, она подтянула к себе рубашку и спрятала в неё лицо, коротко всхлипывая и терпеливо дожидаясь, пока её одноразовый любовник тоже кончит. Он не заставил себя долго ждать, и, после ещё нескольких интенсивных толчков, рыкнул у неё над головой, натягивая Стеллу за бёдра на свой член так глубоко, что она снова вскрикнула, но на этот раз от боли.       Галлахер отпустил её, откидываясь на диванную спинку и тяжело дыша у Стеллы за спиной. Она перевернулась и села, оглядываясь и соображая, как ей теперь домой идти. Её трусы лежали на полу, Стелла подняла их, с грустным вздохом вытерла вытекшую ей на внутреннюю сторону бёдер сперму, и начала одеваться. Галлахер застегнул ширинку и расправил рубашку, которая после Стеллы выглядела так, будто её корова жевала. — Тебе полегчало? — спросил он. — Да, — Стелла кивнула и посмотрела на него, — мне полегчало. Поминки и правда помогают. Думаю, я уже готова к принятию. — Тебя проводить? — Нет. Нет, я сама дойду. — Как хочешь, красотка.

***

      В её номере в «Грёзах», как всегда, царила невыносимая тишина, которая после шума бара с караоке казалась Стелле особенно гнетущей. На красном диване лежал брошенный там чёрный, узкий, приталенный пиджак.       У неё всё-таки осталась одна вещь от Авантюрина. Его подарки она считала своими вещами, но вот пиджак принадлежал ему — она собиралась вернуть его позже. В ночь после спектакля Авантюрина с трагическим финалом Стелла сидела, завернувшись в этот пиджак, и всё пыталась заплакать, но у неё никак не получалось. Она вдыхала запах мандарина, въевшийся в шёлковый подклад, пыталась ощутить остатки чужого тепла, и уговаривала себя, что слёзы принесут облегчение, но её глаза так и остались сухими до самого утра по системному времени. Теперь этот пиджак ей не нужен, ведь она нашла облегчение в другом месте.       Она заглянула в душ, переоделась, взяла пиджак и вышла на улицу. Вечные полусумерки Золотого мига, освещённые лампами бесконечных витрин, окутали её и сопроводили в коротком путешествии до ограждающих небольшую террасу деревянных перил, за которыми простиралась бездна с торчащими из неё высотными шпилями воображаемого недостроя. Стелла расправила пиджак и свесила за перилами, держа в руках. — Ну прости, дружище, — извинилась она, — ну нет у меня звёздного ялика. Придётся так. Ты был козлом и звёздного ялика не заслужил. А мне настала пора принять твою смерть и жить дальше. Сам знаешь, у меня в груди Стелларон, так что, наверное, у меня нет времени на торг и депрессию.       Выпущенный из пальцев пиджак быстро спланировал вниз и исчез в непроглядном тумане. Стелла проводила его взглядом, перегнувшись через парапет. — Но я всё равно буду очень скучать.