Птица Сирин

— До сих пор поверить не могу, что мы взяли этого упыря на Экспресс. — Этот упырь тебя слышит, Стелла.       Она это знала. Она на это и рассчитывала. Она бы не завязала этот разговор, если бы не была уверена, что сказанные ею слова донесутся до ушей нового пассажира Экспресса, который вот уже пару недель отравлял существование Стеллы своим присутствием в её почти личном пространстве. И как только он с ведром и тряпкой вошёл в вагон для вечеринок и принялся надраивать подоконники, она поняла, что не даст ему уйти отсюда в хорошем настроении. Хотя определить настроение Воскресенья по его вечно каменному лицу стоило Стелле огромного труда.       Даже если бы он не был сумасшедшим контрол-фриком с замашками тирана, пожелавшим заставить обитателей Пенаконии ходить по струнке ради сомнительной идеи всеобщего счастья, он бы ей всё равно не нравился. Уже упомянутым лицом, эмоциональный диапазон которого был узок, как её любимые джинсы. Спиной — такой ровной, словно он прятал под одеждой привязанную линейку. Походкой — чёткой и сдержанной, из-за которой Воскресенье напоминал робота. И общей замкнутостью, которую Стелла трактовала как высокомерие и нежелание общаться с какими-то жалкими чмошниками с Экспресса, недостойными даже взгляда белоснежного пенаконийского принца. Поэтому, стоило Воскресенью появиться поблизости, как она тут же старалась его поддеть.       Даже то, что он вытирает пыль, пока они бездельничают у барной стойки, раздражало. Точнее, бездельничала только Стелла, разумеется. Дань Хэн разложил на столешнице какие-то бумаги и делал записи, Март сначала красила ногти, заставляя штатного дракона недовольно кривиться от химозного запаха, а теперь клеила стразы. Стелла тоже хотела ногти в стразах, но сама бы не справилась, поэтому терпеливо дожидалась, пока Март закончит, чтобы попросить о помощи. А Воскресенье тёр подоконники, всем своим видом как бы говоря: «Я лучше вас. Я занимаюсь делом. Я приношу пользу». И манера уборки у него была раздражающая. Цикличная. Три взмаха тряпкой по часовой стрелке, два — против. Будто какой-то шифр. — Вообще, у нас не поезд, а проходной двор, — продолжила Стелла развивать тему. — В прошлую пятницу выхожу из своей комнаты в пижаме, а в баре сидит — кто бы вы думали? Генерал Цзин Юань! Сидит и бухает! Увидел меня и говорит: «Доброе утро, мисс Стелла. Как вам спалось?» — она изобразила дружелюбный тон генерала, добавив к нему игривых ноток. — А я ему говорю: «Не рановато ли для возлияний?». — Ты прям сварливая жена, — хихикнула Март. — А он мне отвечает: «Старики рано просыпаются, мисс Стелла, для меня сейчас всё равно, что вечер». А потом окинул меня с ног до головы этим вот своим знаменитым взглядом развратника преклонных лет и говорит: «Вам очень идут эти шорты». Это нормально? — Ты жалуешься или хвастаешься? — уточнила Март. — Это не нормально, — ответил Дань Хэн, не отрываясь от своих дел, — что ты ходишь по поезду полуголая. — Я у себя дома. В своём личном пространстве. — Твоё личное пространство ограничено стенами твоей комнаты. За её пределами находится наше общее пространство, где нужно соблюдать правила приличия. — Да я просто попить хотела. — У тебя в комнате есть холодильник. — А у Цзин Юаня на Лофу есть бар, но он почему-то торчит в нашем. Мы слишком гостеприимные и пускаем в наш дом кого ни попадя. Вот его, например, — она кивнула на Воскресенье, который в десяти метрах от них ополаскивал тряпку. — Ты сама на это согласилась, — напомнила Март. — Под давлением! Мне сказали, что мой голос решающий, что я должна была делать? Я согласилась, потому что не хотела выглядеть злобной стервой. — Ты выглядишь ею сейчас, — сказал Дань Хэн.       Стелла обиженно уставилась на него, гипнотизируя взглядом прикрытое тёмными волосами ухо. Ей в компанию подсунули очередного психопата-убийцу, и она же ещё и стерва, потому что ведёт себя с ним неласково. Интересно, как бы Дань Хэн заговорил, если бы на Экспрессе поселился Блэйд, и все такие: «Ну, он конечно пытался тебя прикончить, но это же не повод ему грубить. И вообще — он исправился». Она ещё хорошо себя ведёт, они просто настоящую стерву не видели. Сейчас она покажет стерву. — Эй, Воскресенье, — окликнула она нового пассажира, который как раз поравнялся с ними. Он отложил тряпку и повернулся. Дань Хэн выпрямился и закрыл тетрадь с записями. — Да? — У Пузырика лоток полный. Поменяй.       Март вытаращила на неё глаза, но Стелла в упор смотрела на Воскресенье, дожидаясь реакции. — Хорошо, — произнёс он и пошёл к выходу из вагона.       Хорошо? Стелла развернулась на стуле, глядя на удаляющуюся спину в белом плаще. В каком смысле — хорошо? Ни один нормальный человек не скажет на такой наглый приказ: «Хорошо», и это значит, что этот говнюк либо издевается, либо… — Стой! — крикнула она. Воскресенье остановился и посмотрел на неё. — Я не сказала: «Пожалуйста». — Что? — Я не сказала тебе: «Пожалуйста», — повторила Стелла и встала со стула. — Это очень грубо. Тебе, наверное, неприятно. — Я не понимаю… — Ты должен был отказаться, — перебила Стелла, — но не сделал этого. Почему? Из-за чувства вины? Думаешь, если будешь прикидываться хорошим парнем, сговорчивым и услужливым, все забудут, что ты натворил? — Стелла… — позвала её Март. — Это даже хуже, чем если бы ты вообще ничего не делал, — не вняла её зову Стелла, — если бы ты сидел на своей пернатой жопе ровно, а не изображал из себя Золушку, ты был бы всего лишь очередным стрёмным психом, которого мы почему-то привечаем на Экспрессе так, будто ничего не произошло. Но ты мельтешишь вокруг, постоянно спрашивая, чем ты можешь быть полезен, и ты меня бесишь! А знаешь, почему? Потому что подхалимов никто не любит! Никто тебя не любит! Кроме Зарянки! — Вау, — произнесла Март, когда Стелла закончила и гневно уставилась на Воскресенье, сохранявшего равнодушное выражение лица, — это было так жестоко, что теперь я хочу его обнять. — Только попробуй, — пригрозила Стелла. — Придётся попросить Вельта провести лекцию о буллинге, — прокомментировал её выступление Дань Хэн. — Это не буллинг. Если бы я его буллила, я бы соврала, что Зарянка его тоже не любит. Правда не может быть буллингом. — Точно. Присядь, пожалуйста, — обратился Дань Хэн к Воскресенью. Тот без возражений приблизился к барной стойке и опустился на стул в метре от Стеллы. — Раз уж ты теперь член экипажа, я расскажу несколько правил, которые помогут тебе выжить на Экспрессе. — Есть правила? — удивилась Март. — Первое: не слушай, что говорит Стелла, если только она не говорит о работе. — Нет такого правила! — возмутилась Стелла. — Второе: если по несчастливой случайности тебе всё же пришлось выслушать болтовню Стеллы — не принимай близко к сердцу. — Ты издеваешься? — И третье: никогда, ни при каких обстоятельствах не заходи в комнату Стеллы без сопровождения. Даже если она будет звать на помощь. — Почему? — заинтересовался этим пунктом Воскресенье. — Просто поверь, для твоего же блага тебе лучше не оставаться с ней наедине. — Нашёл, о ком беспокоиться! — взмахнула руками Стелла. — Беспокойся за меня — он пытался меня грохнуть! — Когда это тебя останавливало… — Дань Хэн снова повернулся к Воскресенью. — На самом деле, она злится по другой причине. Её раздражает твоё спокойствие, и она провоцирует тебя на скандал. И ещё — свинки-копилки не испражняются. — Испражняются, — возразила Стелла, — просто их какахи находятся в состоянии квантовой неопределённости. — Теперь ты понимаешь, почему не всё из того, что она говорит, следует воспринимать всерьёз? — Дань Хэн указал ладонью на Стеллу. — Чего ты его защищаешь?! — Ты агрессивно настроена, поэтому он, очевидно, нуждается в защите. — И чего это я агрессивно настроена, в самом деле?! Он же всего лишь тиран-психопат, который решил, что будет классно запереть людей в райском уголке, не спрашивая их мнения. Мы из-за него чуть навсегда на Пенаконии не застряли — действительно, чего это я злюсь?! Он больной! И не в смысле: «Ой, бедолажка, ему нужна помощь», а в смысле: «Этого психа нужно запереть в дурке, чтобы он не навредил никому снова!». — Мамочки… — пробормотала Март. — Если вы не против, — не меняя спокойного тона, произнёс Воскресенье, — я бы хотел вернуться к уборке.       Их мнение он явно спросил из демонстративной вежливости, и ответ его не интересовал. Стелла смотрела, как он встаёт со стула и уходит, забрав ведро и тряпку, и думала, что если бы от её решений правда что-то зависело, он бы вернулся не к уборке, а на Пенаконию, где его ждала бы тюрьма. Или электрический стул. В Мире грёз можно казнить человека на электрическом стуле? — Я всё-таки пойду его обниму, — сказала Март, когда за Воскресеньем закрылась дверь вагона.       Она выскочила из бара, оставив на столешнице косметику, и побежала за безвинно обиженным. Дань Хэн посмотрел на разноцветный бардак и вздохнул. — А убирать кто будет? — Воскресенье уберёт, — сказала Стелла, и он посмотрел на неё с укором. — Я попозже отнесу всё в её комнату. Когда перестану дуться на неё за то, что она предательница. И на тебя. Ты говорил, что любишь меня! — Я люблю тебя. — Мне казалось, любовь подразумевает, что ты принимаешь человека таким, какой он есть, — возразила Стелла, садясь рядом с Дань Хэном. — А ты меня с ног до головы критикой облил, да ещё и при этом… — Я принимаю тебя такой, какая ты есть. — Дань Хэн сдвинул свои записи в сторону, облокотился на столешницу и подпёр кулаком щёку, глядя на пылающую возмущением Стеллу. — Более того, одна из причин, по которой я влюблён в тебя — твой… бурный темперамент. Но бывают моменты, когда его демонстрация не только неуместна, но и откровенно вредна. Ты пока совсем не чувствуешь эту грань, так что я посчитал правильным объяснить нашему гостю, что причины твоего агрессивного поведения с ним не связаны. — Но они связаны! Он тоталитарный диктатор, лжец и лицемер! Тут что, все, кроме меня, всерьёз поверили, что он исправился? — Я удивлён, что ты не веришь. Ты же амбассадор идеи всепрощения на нашем Экспрессе. Авантюрин подтвердит. Ему бы, кстати, тоже не помешало иногда сдерживать свой бурный темперамент. — Я не поддерживаю идей всепрощения, я поддерживаю идею справедливого возмездия. Он же не телефон мой разбил, в конце концов! Он совершил преступление! Ужасное преступление против гуманизма и свободы человеческой воли! А мы это как будто игнорируем! — Я не игнорирую, — возразил Дань Хэн, — я не доверяю ему и присматриваю за ним, и если он тебя обидит, обещаю, он об этом очень пожалеет, но травля мне видится плохим способом выразить недоверие. — Я его не травила. — Я бы согласился, если бы это был единичный случай, но ты задираешь его каждый день. Это травля, Стелла. Послушай… — он взял её за руку. — Я понимаю, почему ты злишься. Ты имеешь полное право злиться. Но если ты продолжишь выражать свою злость подобным образом — это приведёт лишь к накалённой обстановке на Экспрессе, и злости станет только больше. Направь свои эмоции на что-то более продуктивное. Попробуй… посочувствовать ему. — Посочувствовать? — Да. Ты сама сказала — он болен. Не исключено, что решения, которые привели к трагедии на Пенаконии, он принимал под влиянием психического заболевания. У тебя уже есть опыт сочувствия преступникам с психическими заболеваниями. — Нет, — замотала головой Стелла, — прости, но я пока не готова ему сочувствовать. — Тогда хотя бы просто не нападай на него, — Дань Хэн сжал её ладонь. — Он тебя не трогает — и ты его не трогай. На Экспрессе полно места, вы можете сосуществовать, не мешая друг друг. Тем более, что он очень тихий и молчаливый. — Нашёл родственную душу? — съехидничала Стелла. — Ну, его терпеть проще, чем Авантюрина. Но заметь — я с ним поладил. Попробуй подойти к вопросу общения с Воскресеньем с тем же смирением, с которым я подхожу к Авантюрину. — Знаю я, с чем ты к Авантюрину подходишь, — проворчала Стелла, — как ты его терпишь, и в каких позах с ним ладишь. Ладно, я буду держать свою злость при себе. Но только потому что ты попросил. — Ты бы сделала это, если бы попросил кто угодно из экипажа. — Да. Но остальным пришлось бы уговаривать меня гораздо дольше. Придёшь ко мне сегодня? — Ты же дуешься. — И тебе придётся очень потрудиться, чтобы я перестала дуться. — Или может быть… — Дань Хэн пожал плечами, — мне стоит отложить ночные визиты в твою комнату, пока я не удостоверюсь, что ты держишь слово и не издеваешься над Воскресеньем. — Ты мной манипулируешь?! — возмутилась Стелла. — Нет. — Да! Используешь мою слабость перед моим влечением к тебе, чтобы заставить меня делать то, что я не хочу! Решил меня отавантюринить! — Даже знать не хочу, что значит это слово. Я пошутил, Стелла. Я не приду сегодня, потому что у нас с Вельтом запланирован ночной марафон фильмов про Годзиллу. — Мило, — одобрила Стелла, — хочешь посмотреть на родню? — Очень смешно. — Смешнее твоего шантажа. — Это не шантаж. — Дань Хэн встал со стула, погладил Стеллу по щеке и поцеловал в лоб. — Я действительно считаю, что для всеобщего блага тебе лучше перестать задирать этого парня. И в первую очередь — для своего собственного блага. Тебе не надоело получать наказания за свою грубость? — Надоело, — подтвердила Стелла, — а можно с вами кино посмотреть? — Нет. У нас сегодня… чисто мужской досуг. — А Авантюрин знает, что ты проводишь чисто мужской досуг с кем-то, кроме него?       Ответом ей был тяжёлый драконий вздох, и Стелла схватила отвернувшегося Дань Хэна за рукав плаща. — Занеси Март её вещи. — Ты же сказала, что ты занесёшь. — Тебе по пути! — заныла Стелла. — А мне придётся туда-обратно топать. Пожалей меня, мне и так придётся провести эту ночь без тебя, не добавляй мне страданий. — Это ты меня авантюринишь. — Но ведь тебя это заводит. Да? — с надеждой спросила Стелла, глядя, как он собирает вещи Март. — Очень, — буркнул Дань Хэн.       Оставшись одна в вагоне для вечеринок, она вытянула ноги на соседний стул и оперлась локтем на стойку, рассматривая отдраенный подоконник. Корабельный душнила-психотерапевт прав. Единственная, кто страдает от её нападок на Воскресенье — она сама. У этого лицемерного святоши ни один мускул на лице не дрогнул, пока она его поносила, её слова ничего не значат для него, как не значила её жизнь, когда он взялся устранять внезапную помеху на пути к абсолютной власти над умами гостей и жителей Пенаконии. Сложно достать того, кому на тебя абсолютно насрать. Даже Блэйдику на неё насрать меньше, он, по крайней мере, пытался убить не её.       Она отправилась в свою комнату, приняв решение отвалить от Воскресенья. Как сказал Дань Хэн: «Он тебя не трогает — и ты его не трогай». Может, он тут ненадолго. Экспресс постоянно в неприятности ввязывается, вдруг в одной из таких неприятностей Воскресенье скоропостижно скончается от несчастного случая, а то и от умышленного убийства, и избавит её от своего присутствия.       В своём полностью личном и безопасном пространстве Стелла совсем успокоилась, вытащила из холодильника банку ледяной газировки, раскопав её в куче барахла Дань Хэна, который всё продолжал изучать влияние температур на разнообразные инопланетные материалы, и завалилась на диван, скинув обувь и плащ. В комнате было непривычно тихо. Авантюрин не треплется по телефону, имбибитор не плещется в ванне, они оба не торчат за её компом, мешая Стелле спать громкими воплями про то, кто из них читер, а кто рак после очередного раунда файтинга про девиц в коротких юбках. Бойфренд-миллиардер вернулся к своим миллиардерским делам, и без его криков, капризов, издёвок и шуток её спальня превратилась в безмолвный склеп. Наконец-то!       Стелла потянулась к плащу, вытащила смартфон, раздумывая, надо ли позвонить Авантюрину и спросить, как у него сегодня дела, как бы это сделала любая хорошая девушка… и смартфон шлёпнулся на диван. Да ни за что. Раз даже Дань Хэн сегодня занят какими-то отцовско-сыновьими забавами с мистером Янгом, то она с удовольствием проведёт время наедине с собой впервые за долгое время. Может быть даже она посвятит себе всё время, отведённое на подготовку вагона для высадки на Амфореус. Только она, компьютерные игры, киношки, ну и Март, может быть.       Устроившись на диване поудобней, она запустила недосмотренный сериал на смартфоне, силясь вспомнить, о чём там речь шла до того, как ей пришлось бросить просмотр и в очередной раз высадиться на Пенаконии, чтобы разобраться с банановым кризисом. Точно. Тётка обнаружила, что её муж — серийный маньяк-убийца, а потом и сама пошла по наклонной, готовая на всё, чтобы стать председателем местного садового товарищества. Самое то для одинокого вечера.       Количество трупов и фантиков от конфет вокруг Стеллы постепенно росло, она медленно сползала на диванных подушках, говоря себе, что посмотрит ещё одну серию и пойдёт в душ, главная героиня погружалась в бездны морального падения… И тут кто-то постучал в дверь. Стелла поставила сериал на паузу, села, приглаживая, растрепавшиеся о диван волосы, и думая о том, кто бы это мог быть. Дань Хэн, который всё же решил, что ночь с нею в постели гораздо лучше, чем ночь с мистером Янгом и кайдзю? Стук повторился.       За дверью стояла Химеко. И лицо у неё было настолько доброе, что Стелла сразу поняла — дело не только в ложечке коньяка в кофе. Химеко пришла просить об одолжении, и эта просьба её взбесит, ведь за дверью маячил ещё и Воскресенье, опустив голову и крепко сжимая в руках сложенное одеяло и скомканную подушку. — Стелла, мне очень неловко просить тебя об этом… — начала Химеко ласковым и заискивающим тоном. — Нет! — резко ответила Стелла. — Я же ещё ничего не сказала, — Химеко поубавила сладости в голосе, — не могла бы ты пустить нашего гостя на свой диван? На одну ночь. — Не могла бы, — так же безапелляционно сообщила Стелла. — У него своя комната есть, пусть там ночует. Если хочет спать на диване, так и быть — пожертвую ему диван. Выносите.       Воскресенье на её ответ никак не отреагировал, продолжая сверлить взглядом подушку в руках. Стелла презрительно посмотрела на поникшие крылышки, растущие из-за ушей. Химеко он своим видом может и разжалобил, но она на это не клюнет. — Он не может ночевать в своей комнате, — возразила Химеко. Очень строгим тоном, от которого Стелла невольно поёжилась. — Потому что в его комнате некое неустановленное лицо оставило недоеденный бутерброд в тумбочке. Который пролежал некоторое время и сегодня начал издавать такой смрад, что в комнате невозможно находиться, пока он не выветрится. Если бы я к нему не зашла, он бы так и сидел, нюхал это до утра.       Стелла сглотнула и постаралась сохранить возмущённое выражение лица, но она уже знала, что её вина написана у неё на лбу большими буквами. «Неустановленное лицо» собирало вещи для переезда, ело бутерброд и, замотавшись, сунуло его в тумбочку и забыло, потому что нашлись дела поважнее. Она могла бы свалить всё на Воскресенье. Это он сунул бутер в тумбочку. Он псих, который выдумал хитрый план, как просочиться в её комнату и тихо убить её под покровом ночи, звучит правдоподобно. Но Дань Хэн в её голове на секунду отвлёкся от созерцания того, как его чешуйчатый собрат вылезает из моря и громит город, и произнёс: «Стелла, так нельзя». Стелла оставила идею оболгать Воскресенье, но и совсем промолчать не смогла. — Ты чё, в эту тумбочку вообще не заглядывал?! — набросилась она на внезапного подселенца, который даже не дрогнул от её крика. — Ты же у нас на уборке повёрнут, не мог бутерброд вовремя выкинуть?! — Там остались ваши личные вещи, — отозвался Воскресенье, не поднимая взгляда, — мне показалось, я не в праве их трогать. Я бы не стал туда заглядывать, но пришлось искать источник запаха… — А мне кажется, ты не в праве находиться на Экспрессе! — перебила его Стелла. — Но ты здесь, так что, похоже, ты очень легко нарушаешь чужие границы, когда можешь получить от этого какую-то выгоду! Химеко! — она перевела взгляд на старшую подругу. — Я не могу ночевать с ним в одной комнате! Я его боюсь! — Ты преувеличиваешь степень его опасности, Стелла. — Ладно, — развела руками Стелла, — я параноик. А может быть, ты меня газлайтишь. А может — и то, и другое. Но что насчёт законов общежития? Мальчики ночуют с мальчиками. Пусть идёт к Дань Хэну. — У Дань Хэна с Вельтом сегодня киномарафон. — Тем лучше! — Стелла всплеснула руками. — Комната Дань Хэна пустует, наш гость может заночевать там! — Ты же понимаешь, как отреагирует Дань Хэн, если я заселю кого-то в его комнату в его отсутствие?       Стелла понимала. Он промолчит, но это молчание будет громче любых слов. И хорошо, если он только немного расстроится, но ведь он может почувствовать себя очень уязвлённым из-за того, что в его драконье гнездо подкинули чужого птенца, и надолго замкнуться в себе. — Ну пусть кино с ними всю ночь смотрит? — предложила она ещё один вариант. — Про Годзиллу. Любишь кино про Годзиллу, сынок?       Воскресенье не ответил, а Химеко посмотрела на неё столь красноречиво-скептически, что Стелла всё поняла. Это их мужицкий досуг для двоих, момент единения и построения тесных дружеских связей. Если внезапно запихнуть туда третьего, несчастны будут все. — Март? — робко спросила Стелла, догадавшись, что вариант «Мальчики налево — девочки направо» здесь не работает. — Стелла, из нас троих у тебя самая большая комната. — Пом-Пом? — не сдалась Стелла. — В общем вагоне есть диваны! — Стелла… — Химеко! — Стелла молитвенно сложила руки. — Нам нельзя ночевать в одной комнате! Ты что, сёдзё-мангу никогда не читала? Знаешь такой троп — «от врагов к возлюбленным»? А знаешь, что случается в таких историях, когда людей, которые ненавидят друг друга, запирают на одной маленькой территории? Тебе рассказать?       Воскресенье медленно поднял на неё взгляд, и в жёлтых глазах отразилось что-то похожее на… смятение? Ха! Вот оно! Она его задела! Непонятно только, чем именно.       Пока Стелла пыталась прочитать в испуганном взгляде пернатого недоразумения, что в её последней фразе так его шокировало, что он аж соизволил на неё посмотреть, Химеко мягко толкнула его в поясницу. Стелла отступила, впуская Воскресенье в комнату, и скорчила самую кислую мину, на которую только была способна. — Обещаю, это всего на одну ночь, — заверила её Химеко, — завтра в его комнате уже не будет так… душно.       Она ушла под недовольное фырканье Стеллы и, как только Воскресенье робко прикрыл за собой дверь, душно стало уже в этой комнате. Стелла попятилась, не сводя с него взгляда, не моргая и не дыша, но он вроде не собирался отбрасывать принесённые постельные принадлежности и кидаться её убивать. Вообще, у него ведь больше и нет причин её убивать, верно? Кровавого тирана свергли и выбросили из рая пинком под зад, она ему больше не помеха. Но ведь он может хотеть мести!       Стелла ещё несколько секунд смотрела в глаза Воскресенью, который всё стоял у порога, а потом одним скачком прошмыгнула мимо него, выскочила наружу и хлопнула дверью. Не будет она с ним ночевать! Если она займёт на ночь комнату Дань Хэна, он не обидится, он даже рад будет обнаружить её утром у себя, особенно если она скажет, что пришла к нему, чтобы не оставаться наедине с Воскресеньем.       Пробежав босиком по вагону для вечеринок и миновав общий вагон, она прибежала в спальный и уверенно дёрнула дверь архива, но та оказалась закрыта. Ну зачем запирать, его что, тут ограбит кто-то? Стелла зажмурилась и стукнулась о дверь лбом. Ограбить — не ограбит, но осквернить письменный стол может, это из-за неё Дань Хэн теперь запирает двери, если уходит надолго. Дверь вагона поехала в полозьях, и в неё мелкими шажочками вошла Пом-Пом. — Пом-Пом! — обрадовалась Стелла. — У тебя же есть запасные ключи от комнаты Дань Хэна? — Есть, — настороженно ответила Пом-Пом. — Дай мне их, пожалуйста, — заискивающе попросила Стелла. — Не дам. — Почему? — Потому что проводник Звёздного Экспресса не нарушает правила по велению твоей левой пятки! — Ну Пом-Пом! — Стелла в два шага добралась до неё и бухнулась на колени, хватая проводницу за лапы и преданно заглядывая ей в глаза. — Ну родненькая, ну миленькая, ну дай ключи, ну пожалуйста! Дань Хэн не будет злиться, я обещаю, я скажу, что украла ключи, на тебя даже никто не подумает! Если ты не дашь мне ключи, мне придётся ночевать с Воскресеньем, и он меня убьёт! Ты готова взять на душу такой грех? — Я ничего тебе не дам!       Пом-Пом резво прошагала мимо поверженной Стеллы и удалилась дальше по коридору. Стелла повернула голову, провожая её полным мольбы взглядом, но проводница ни разу не обернулась. Стелла встала, отряхнула колени и постучала в дверь Март. Та открыла после продолжительной паузы. — Что с тобой? — заволновалась Стелла.       Подруга выглядела нездоровой. Она застыла в дверном проёме, держась за косяк, и смотрела вперёд затуманенным взором. На лбу виднелась испарина, на щеках — румянец. Март сглотнула и с трудом сфокусировала взгляд. — Я не очень хорошо себя чувствую. — Что мне сделать? — засуетилась Стелла, тут же забыв о собственных бедах. — Что тебе принести? Воду, лекарства? Я могу позвать Химеко… — Ничего не нужно, — остановила её Март, — я просто посплю, и завтра всё пройдёт. — Точно ничего не нужно? — Точно. — Ладно, — Стелла отступила от двери, — отдыхай. Но если станет хуже, пожалуйста, сразу же звони. — Обязательно.       Снова оставшись в коридоре одна, Стелла огляделась. Ну что ж. Из всех предложенных вариантов для Воскресенья остался общий вагон. Идти к Химеко казалось глупым, она сама бы предложила, если бы считала это приемлемым. Кинув последний взгляд на дверь комнаты Март, Стелла направилась в общий вагон. Проситься ночевать к болеющей подруге было наглостью даже под прикрытием оправдания, что это только ради присмотра. Март хочет отдохнуть — надо дать ей отдохнуть.       Общий вагон встретил Стеллу красными диванами. Они молчали, как и положено диванам, но она слышала ехидный шёпот. «Вот ты снова здесь. Тебе не сбежать от красных диванов. Ты будешь спать на диване вечно, куда бы ты ни шла. Приди же к нам, прими свою судьбу». Нет уж! Это нечестно! Она ремонт в комнате делала, чтобы наконец-то спать на огромной кровати! И сегодня она собиралась с комфортом поспать на своей кровати одна. Ни Авантюрина, запихивающего ей между коленей ледяные ноги, ни Дань Хэна, сжимающего её во сне, как дракон, что сторожит своё сокровище. Пошёл ты, Воскресенье.       Стелла хотела ворваться в свою комнату, пинком распахнув дверь и гордо печатая шаг, чтобы незваный гость видел, кто в доме хозяин, но, миновав лестницу, она немного растеряла запал, вспомнив, почему, собственно, не хочет проводить ночь наедине с Воскресеньем, осторожно приоткрыла дверь и просунула голову в узкую щель. В прихожей его не было. Стелла тихонько просочилась внутрь и скорчила недовольную рожу. Воскресенье сидел на её диване. С одной стороны от него возвышалась стопка из одеяла и подушки, а с другой лежал её смартфон. Стелла пулей рванула к дивану и схватила смартфон, косясь на Воскресенье свирепым взором. — Я его не трогал, — глухо произнёс Воскресенье. — Не разговаривай со мной! — рявкнула Стелла. — Не говори, не смотри и не дыши в мою сторону!       Он молча повернул голову и уставился на подушку, а Стелла от такого демонстративного выполнения её команд только сильнее психанула. Смартфон он, может, и не трогал, хотя это ещё доказать надо, но вот кое-чего на диване точно не хватало. — Где мои фантики? — спросила Стелла, и Воскресенье искоса посмотрел на неё. — Что? — Фантики от конфет. Они лежали на диване. — Я их выбросил. — А я тебя об этом просила?! — завопила Стелла. — Вот так ты в мои личные вещи не лазишь? — Это был мусор. — Это был мой мусор! Мой!       Она схватила его за подбородок и дёрнула, заставляя посмотреть на себя. Воскресенье послушно поднял голову, не пытаясь отмахнуться или отодвинуться, и Стелла совсем уверилась, что всё, что он делает каждое мгновение своего пребывания на Экспрессе — он делает назло ей. Даже эту тупую покорность он изображает назло ей. — Ты меня бесишь, — сообщила она, склонившись к нему. Жёлтые глаза смотрели на неё, не моргая. — Меня бесит твоё существование, твоё поведение, твоя манера всюду совать свой нос под прикрытием уборки и твой сраный подхалимаж, на который я не поведусь. — Если хотите, мы можем поговорить об этом, — спокойным тоном предложил Воскресенье, и Стелла сжала его подбородок сильней. — Завали! — приказала она. — Не надо мне тут исповедника изображать, сначала собственное говно в голове разгреби. По тебе психоневрологический диспансер плачет, так что нехер меня лечить, пока не вылечился сам. Ясно? — Ясно. — Я ни на грамм не верю ни твоим грустным глазёнкам, ни твоей милой мордахе, ни твоим вежливым речам. Ты можешь сколько угодно изображать раскаяние, играть в услужливую горничную, притворяться хорошим мальчиком, который всё понял и исправился, но я знаю правду — ты криповый психопат, который даже не понимает, насколько стрёмно выглядят его попытки прикинуться нормальным человеком.       Они замерли, глядя друг на друга, и Стелла пыталась прочитать в глазах Воскресенья хоть что-то, что намекнёт, что она пробила его броню из наносной услужливости. Он тронул её запястьё, она напряглась, но он просто отвёл в сторону ладонь, давящую ему на челюсть. — Вы не будете против, если я воспользуюсь ванной комнатой?       Она отступила, распахнула шкаф, вытащила оттуда чистое банное полотенце и швырнула его в Воскресенье. Полотенце ударилось в грудь и шлёпнулось ему на колени. Он встал и направился в ванную своей обычной походкой эрудроида, которому забыли сделать гибкий позвоночник. Дверь ванной закрылась за ним, и Стелла рухнула на диван.       Они не переживут эту ночь. Она слишком напугана, а потому слишком зла. А он слишком спокоен, и от того ей ещё страшней. Нет ничего хуже врага, которого ты не понимаешь, а Воскресенье для неё как учебник высшей математики со слипшимися страницами. Она не знает, что там внутри, не знает, что он на самом деле чувствует, не знает, как он к ней относится, и что он задумал, а тому, что он ей показывает — она не верит. Не мог тоталитарный тиран в одночасье превратиться в добряка, который намывает полы и предлагает спеть колыбельную на ночь. Он врёт. И она боится представить, что скрывается за этой ложью.       Воскресенье не стал надолго занимать ванную и спустя десять минут вернулся в комнату, облачённый в пижаму Дань Хэна, которую тот одолжил дорогому гостю. Вид этой пижамы, которую она не единожды с Дань Хэна снимала, расстроил Стеллу ещё сильнее, будто намекнув, что Воскресенье обживается на Экспрессе независимо от её желания, и она, как будто, единственная, кто отказывается его принимать. И раз все его принимают, а она нет, выходит — она злодейка. Обогнув объект своих злодейских деяний по большой дуге, она тоже отправилась в душ.       Ванная выглядела так, будто тут никто и не мылся. После Авантюрина вода разве что с потолка не капала, Дань Хэн тоже периодически оставлял после себя мокрый коврик на полу, особенно когда совершал омовение не влезающего в джакузи хвоста. Недавнее присутствие Воскресенья выдавало только полотенце на сушилке. Даже душевую кабину насухо протёр. Больной ублюдок.       Убедившись, что обе двери закрыты на задвижку, она залезла в душ. Горячие струи забили из лейки, обжигая кожу, Стелла расслабилась, прислушиваясь к шуму воды, который вытеснил жуткие мысли о возможном покушении на её жизнь этой ночью, и в голову пришла ну очень подходящая ситуации мысль о том, что несколько минут назад Воскресенье стоял тут, на этом самом месте. Совсем голый, если он конечно не моется в одежде, чего от него вполне можно было ожидать. Стелла представила, как он водит мочалкой по плечам и груди, и подумала, что вот так он совсем не страшный. Самый обычный человек, или типа того, который льёт на себя гель для душа, чистит зубы и моет… всякое. Трёт левое плечо два раза по часовой стрелке, а правое — четыре против часовой.       Её неумолимая фантазия устремилась вниз по воображаемому телу Воскресенья, подкидывая соблазнительные виды плоского живота с ямкой пупка. Ещё ниже Стелла решила не фантазировать и задалась вопросом, что он делает с крыльями, когда моет голову. Их можно мочить? Он моет их, а потом машет, чтобы стряхнуть воду? Или прячет их в специальные чехлы? Насчёт гало у неё вообще не нашлось ни одной идеи.       Обтеревшись полотенцем и натянув шорты с майкой, Стелла тяжело вздохнула, возвращаясь из мира фантазий в отвратительную реальность, где Воскресенье подкинул ей новых проблем. Она привыкла выходить из ванной комнаты завёрнутая в полотенце, и надевать пижаму, когда полностью обсохнет, но при нём это делать вроде как неприлично, и теперь ткань неприятно липла к влажной коже. Вот с ним всегда так. Он весь такой приверженец порядка, но как только он появляется в её беспорядке и наводит там свои порядки, беспорядка становится только больше! Он нарушает привычный ей ход вещей.       Ладно, нужно возвращаться туда, в это неловкое токсичное сосуществование в одной комнате. Что бы на её месте сделал Дань Хэн? Он советовал не лезть к Воскресенью, но тот сам влез к ней в спальню, а она на него уже наорала, этот совет не актуален. Что ещё? Обозначить границы? Точно. Хорошая идея. Собранный, сдержанный, разумный Дань Хэн обозначил бы границы.       Стелла глубоко вдохнула и смело вышла из ванной. Воскресенье уже расстелил на диване свою постель и теперь пытался подоткнуть одеяло так, чтобы оно не свисало с узкого сидения. Оно вылезало за пределы дивана то сверху, то снизу, а пернатый социопат не сдавался и упрямо затаскивал его вверх. Стелла подошла ближе и встала над ним, сложив руки на груди. — Значит так, голубь сизокрылый. Нам нужно обсудить кое-какие условия, которые помогут мне не спятить здесь с тобой до утра. И вообще, в целом.       Воскресенье медленно поднял голову, заставив её пожалеть, что она уже в спальных шортах, ведь очень сложно быть строгой, когда кто-то пялится на твои голые ноги, и продолжила чуть менее уверенным тоном: — Во-первых, хватит мне выкать.       Воскресенье вопросительно покачал головой, и Стелла пояснила: — Не надо звать меня на «вы», госпожой, мисс и другими типа уважительными словами. Я всякие заказы за деньги выполняю, так что давно усвоила, что если со мной начинают общаться слишком вежливо — меня собираются кинуть. Дай мне меньше поводов думать, что ты собираешься меня кинуть. — Хорошо. — Во–вторых…       Она осеклась, наблюдая, как одеяло снова стекает на пол нижним краем, схватила его и подоткнула между каркасом и диванной подушкой. Крылья возле ушей Воскресенья дёрнулись, он моргнул и настороженно посмотрел на Стеллу. — Так нормально? — спросила она. Он кивнул. — Супер. Во вторых, не лезь, куда не просят. Не надо выбрасывать мой мусор, не надо задавать мне вопросы вроде: «Ты хочешь поговорить об этом?», не надо пытаться контролировать пространство, которое тебе не принадлежит, и особенно — не надо пытаться контролировать меня. Я ненавижу, когда меня пытаются контролировать. Поэтому наши с тобой отношения в полном дерьме. Ты воплощение того, что мне не нравится, того, что пугает меня, и того, что мне не нужно. — Я тебя услышал. — И последнее… — продолжила Стелла, решив не придираться к формулировкам, хотя эта реплика ей не понравилась. Он должен не слышать, он должен выполнять. Она отступила к кровати. — Это тупо, но я обязана это сказать, чтобы между нами не было недомолвок. Никаких домогательств. И попыток меня убить.       На упоминании домогательств крылья встрепенулись снова, Воскресенье окинул её безмятежным взором, затем сощурился, будто что-то вспомнив, и равнодушно произнёс: — Ваш… твой возлюбленный ясно дал понять, что я пожалею о каждом романтическом жесте, что осмелюсь проявить в твою сторону. Тебе не о чем беспокоиться. — Чего? — растерялась Стелла. — Какой возлюбленный?       Если бы у Воскресенья были такие же паршивые манеры, как у неё, он бы точно спросил: «У тебя их чё, сотня?», и именно этот вопрос ей померещился в очередном трепыхании крыльев. Но вслух он сказал фразу, которая разозлила Стеллу гораздо больше. — Тот… энергичный юноша из Корпорации Межзвёздного Мира. — Авантюрин? — Да. — Что он тебе сказал? — Стелла потянулась к смартфону. — Дословно. — Он сказал, что сделает со мной всё, что я сделаю с тобой, — без раздумий сдал Авантюрина Воскресенье.       Вероятно, нормальная женщина должна была в такой ситуации растечься в соплях умиления. Прекрасный рыцарь вступился за её честь всем своим героическим метром с кепкой. У неё за спиной, хотя его об этом никто не просил, умничка какой. Воскресенье в своей постели подтянул одеяло к груди и не выражающим ничего взглядом следил за Стеллой, которая гипнотизировала экран смартфона. Авантюрин не отвечал. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Двадцать… — Госпожа Стелларон!       Она всмотрелась в фон у него за спиной, отмечая прекрасный вид на ночной город в панорамном окне, и вернулась к Авантюрину на коричневом кожаном диване, чья широкая улыбка выглядела неестественно. Особенно на фоне помутневших двухцветных глаз и покрасневших, будто от долгой бессонницы, век. Рубашка была расстёгнута на три пуговицы, а в руке он держал стакан виски. Авантюрин поболтал стаканом, в золотистой жидкости замельтешила почти расстаявшая льдинка. Давно он этот стакан пьёт. Это же хорошо? Стелла прислушалась и разобрала приглушённые звуки музыки. — Веселишься? — благожелательным тоном спросила она. — Вроде того, — всё с той же наклеенной улыбкой подтвердил Авантюрин. — Не ожидал, что ты позвонишь. Захотелось услышать мой голос?       В этом вопросе было так много скрытой агрессии, что Стелла поняла — она позвонила не вовремя. Потому что он не рад ей? Или потому что не планировал, что она увидит его таким? Авантюрин поднёс руку со стаканом к лицу, коротким движением тронул нос, и еле заметно шмыгнул. Ясно, он упоротый. Ну, она ему не нарколог и даже не Дань Хэн, и вообще по-другому поводу позвонила, если он думает, что она будет читать ему мораль из-за того, что он проводит вечера с бухлом и наркотой — он трагически ошибается. Всё гораздо хуже. — Я хочу у тебя кое-что…       Музыка стала громче, Авантюрин отвернулся от камеры, его глаза расширились, он замотал головой, семафоря кому-то, чтобы тот поворачивал обратно, и Стелла вскинула бровь, глядя, как в кадр вбегает девица в красном кружевном нижнем белье. Опять брюнетка, как тогда на Пенаконии. Его заводят брюнетки? Девица перегнулась через спинку дивана, обняла её парня за шею и прильнула к ней губами, забираясь руками за ворот рубашки. — Ну сколько можно тебя ждать, — промурлыкала она, игриво растягивая гласные, — заканчивай с работой, тебе надо расслабиться… — Даже твоя любовница считает, что ты слишком много работаешь, — насмешливо произнесла Стелла, глядя на Авантюрина, который в панике смотрел на неё, пытаясь отпихнуть локтем целующую его девчонку. Та подняла взгляд и заметила Стеллу. А Стелла заметила, что девчонка, похоже, тоже очень сильно пьяна, и, возможно, не только от алкоголя. — Ты же Стелла! — обрадовалась девчонка и полезла в кадр впереди Авантюрина. Стелла зачарованно уставилась на выпирающие из кружев груди, норовящие выскочить наружу как пара упругих мячей, а потом на пухлые губы, покрытые блеском. Тоже на вид очень упругие. Ни единой складки. — Он столько о тебе рассказывал! — Хорошего? — уточнила Стелла. — Когда как, — честно ответила девчонка. — Ты не могла бы… — резким тоном произнёс Авантюрин, девчонка отпрянула от камеры, посмотрела на него, и уголки её идеально сконтурированных косметологом губ поползли вниз под его ледяным взором.       Стелла вздохнула и покосилась на Воскресенье. Тот сидел под одеялом и следил за этой ситуацией, настороженно сощурившись. Ну вот так вот у них. Как в плохой мелодраме. Почему отчаянные домохозяйки убивают в Сансет-Бич. — Я пойду… — пролепетала девушка. — Да, будь добра, — оборвал её Авантюрин, и она почти бегом припустила от него в другую комнату. — О нет, что это, женщины выходят из-под контроля и делают, что хотят, — съязвила Стелла, глядя, как он застёгивает рубашку. Стойкий блеск не оставил никаких следов на шее, и ей даже было немного обидно, потому что только отпечатков помады не хватало, чтобы сделать эту историю хрестоматийной. — Ты не должна была это увидеть. — Мог бы не брать трубку. — Не мог. Ведь позвонила ты. — Жалуешься на меня любовницам? — перевела тему Стелла, не позволяя ему смягчить себя комплиментами. — Это не любовница, — возразил Авантюрин, — это эскортница. — Жалуешься на меня эскортницам? — скорректировала Стелла вопрос. — Мне было грустно, одиноко и хотелось с кем-то поговорить. — Для таких дел больше подходит психотерапевт. — Психотерапевта нельзя трахать, это не этично, я уточнял. Вернее… — Авантюрин пожал плечами, — психотерапевту нельзя трахать меня. Ты что-то хотела у меня спросить. — Да, — подтвердила Стелла и развернулась так, чтобы в кадр попал Воскресенье, — узнаёшь этого парня?       Никогда ранее она не видела, чтобы кто-то настолько стремительно трезвел. Взгляд сине-лиловых глаз прояснился, стакан, судя по глухому стуку, упал на ковёр, Авантюрин вскочил с дивана и закричал, тыкая пальцем в камеру: — Я же сказал тебе держаться от неё подальше!       Воскресенье не шелохнулся и никак не выдал лицом, что его этот крик тронул, зато на вопль Авантюрина в комнату обратно примчалась брюнетка в белье. А вместе с ней и блондинка, тоже полуголая. Она успокаивающе тронула своего припадочного клиента за плечо, но тот отмахнулся. Даже у эскортниц вызывает тревогу о своём психическом состоянии, есть в этом что-то трогательное. Стелла убрала Воскресенье из поля зрения бушующего миллиардера. — Что этот псих делает в спальне моей девушки, одетый в пижаму моего парня?! — заорал Авантюрин. Девушки замерли у него за спиной с удивлёнными лицами. — Он тут ночует, — спокойно ответила Стелла и посмотрела на Воскресенье поверх смартфона. — У него в тумбочке бутерброд сгнил. — Бутер… — Авантюрин растерянно осёкся, — блин, почему я его не выкинул, я же его видел. — Когда? — Да… Я… — Тогда же, когда ты сказал Воскресенью, что ты, цитирую, сделаешь с ним всё, что он сделает со мной? — И я сделаю! — опять разорался Авантюрин. — Стелла, у тебя совсем мозгов нет?! — Ого, — произнесла Стелла.       Девушки в кадре посмотрели на Авантюрина как-то очень недобро, будто преисполнились сестринской солидарности в приступе осуждения за то, что он хамит не только эскортницам, но и своей официальной возлюбленной. Как будто, когда ты пользуешься услугами эскортниц — ты понимаешь разницу. Вряд ли. Воскресенье в своём постельном убежище тоже потерял самообладание, и его брови слегка дёрнулись, выражая удивление. Или какое-то другое чувство, кто знает, что на этом каменном лице что означает. — Ты вообще понимаешь, кого ты впустила в свою спальню?! — продолжил Авантюрин, не замечая, что над ним нависла туча общественного порицания. — Кого? — поинтересовалась Стелла его точкой зрения на личность Воскресенья. — Он сумасшедший! — обличительно произнёс Авантюрин и снова ткнул пальцем в камеру. — Психопат и контрол-фрик, для которого чужой разум — инструмент для достижения его непонятных любому вменяемому человеку целей! И ты тоже спятила, если злишься на меня за то, что я пытаюсь защитить тебя от него!       Стелла коротко выдохнула сквозь сомкнутые губы. Так вот как она, оказывается, выглядит со стороны остального Экипажа, когда гонит на Воскресенье. Как наркоша-параноик. — Я точно спятила, — согласилась она и уставилась в синие глаза, блестящие от гнева и наркотического угара. — Ведь меня так и тянет пригреть психопатов и контрол-фриков в надежде, что они изменятся. Как-то я провела ночь с парнем, который срежиссировал наше свидание от и до. Он решал, во что я буду одета, куда мы пойдём, что мы будем есть и пить, о чём мы будем говорить, и в какой момент я раздвину перед ним ноги. Он контролировал каждый мой шаг… — Нет, — перебил её Авантюрин, до которого быстро допёрло, о ком речь, — всё вышло из-под контроля. И тот парень понял, что никуда не отпустит женщину, способную так сильно его удивить. — Нихера подобного, — возразила Стелла, не купившись на такую наглую лесть, — ты не только меня отпустил. Ты сказал, что второго свидания не будет, и смотрел, как я ухожу, не пытаясь меня остановить. А потом угрожал меня убить. — Ты же знаешь… — Я знаю! — перебила Стелла. — Я всё знаю, и именно поэтому я пошла с тобой и на второе свидание, и на третье, и на все последующие! Потому что я вдруг с чего-то подумала, что я тебя знаю! Я подумала: «Ну не можешь же ты в самом деле быть тем козлом, который чуть не отымел меня в моём номере, пока меня тошнило с похмелья!». — Я бы не… — Я подумала! — рявкнула Стелла. — Что, может быть, есть какое-то объяснение, почему человек, с которым мне так хорошо, с которым я провела одни из самых лучших моментов в моей жизни, чудесный любовник, интересный собеседник, щедрый и открытый друг, в наше первое свидание приставил мне дуло к виску! Я подумала, что это было временное помутнение! — Это оно и бы… — Но потом этот человек после всего, что между нами было, после всех разговоров, всего раскаяния, всех извинений и шагов навстречу друг другу — берёт и единолично решает, кому со мной можно общаться, а кому нет! Ты такой же контрол-фрик, как этот пернатый вторженец! Вам обоим лечиться надо!       Она осознавала, что устроила своему парню публичную порку, да ещё и при весьма сомнительной публике. Она осознавала, что в нормальных отношениях так поступать нельзя, это неуважительно и унизительно. Но у них абсолютно ненормальные, неправильные, больные отношения. И даже не потому что он ответил на её звонок в окружении женщин по вызову, это наименьшая из их проблем. И она бы обсудила эти проблемы в приватной беседе, но боялась, что разговор с глазу на глаз не осилит. Он скажет, что заботится о ней, завалит комплиментами и шутками, переведёт тему, и она ещё сама себя почувствует виноватой за то, что не ценит его усилия по обеспечению её безопасности. Так что Стелла насильно призвала присутствующих в свидетели и вывалила при них всё, что наболело и, как оказалось, до сих пор не зажило.       Воскресенье так и смотрел на неё, еле заметно вскинув брови, а Авантюрин потёр тыльной стороной ладони покрасневшие глаза и произнёс: — Вот и док то же самое сказал. — Что? — не поняла Стелла, при чём тут его заклятый друг Рацио. — Что нам обоим надо лечиться, — пояснил Авантюрин. — Слушай, я понял, ты всё ещё дуешься из-за того свидания, но ты выбрала не подходящее время, чтобы это обсудить. Стелла, ты правда ни малейшего понятия не имеешь, на что способен этот…       Кнопка отбоя оборвала его речь, Стелла отбросила смартфон на кровать и скрестила руки на груди, пытаясь унять гневную дрожь. Она не имеет понятия. Куда ей. Что она вообще может знать, это же не ей на Пенаконии угрожали все, кому не лень. Она стояла, как кукла, в картонной коробке, пока правильные пацаны решали серьёзные вопросы, и начинала шевелиться, только когда в поле зрения появлялся Авантюрин. Так он, наверное, представляет её существование. Воскресенье проследил взглядом, как она делает пару шагов к прикроватной тумбе и обратно. Она остановилась и посмотрела на него. Ладно, кое-что она действительно не знает, потому что никто не удосужился ей рассказать, чем Воскресенье и Авантюрин занимались вдвоём до того, как последний устроил самоубийственное театральное представление. — Что между вами произошло? — спросила она.       Короткая пауза, в течение которой Воскресенье смерил её равнодушным взглядом, подсказала Стелле, что он понял, что она имеет в виду. Но он прикинулся, что не понял. — Я рассказал. — Что произошло между вами на Пенаконии, — уточнила она, борясь с желанием оборвать ему крылья возле ушей за то, что он делает из неё дуру. Видимо, глядя на Авантюрина, решил, что с ней это до определенного момента прокатывает. — Произошёл конфликт, — после ещё одной паузы ответил Воскресенье.       «Да что ты говоришь!» — ответила бы ему саркастичный тоном Стелла, если бы не зазвонил смартфон. В уголке губ собеседника обозначился неглубокий залом. Хмурится? Не нравится её музыка? Ну а ей не нравится он весь, они квиты. Она застыла, не решаясь повернуться, не уверенная, что хочет слышать то, что Авантюрин ей скажет. Конечно это он, он же не договорил. Через пару десятков секунд мелодия оборвалась, а потом заиграла снова. — Не ответишь? — спросил Воскресенье.       Смартфон продолжал звонить, действуя ей на нервы, и можно было бы его отключить, но что-то мешало. Наверное, вина за то, что пять минут назад она вела себя как очень херовый партнёр. И то, что Авантюрин — херовый партнёр практически всегда, её не оправдывало. Она сама влезла в эти отношения. Либо разорви их, Стелла, либо тащи до конца.       В этот раз вместо полутёмной гостиной и огней ночного города за Авантюрином обнаружился ярко освещённая просторная ванная комната. Капли на бледной коже и россыпь тёмных пятнышек на голубой рубашке выдавали, что он только что умылся. — Он всё ещё там? — первым делом спросил Авантюрин. — Он тут до утра, — ответила Стелла, и идеально красивое лицо на экране скривилось, будто от боли. — Ладно, плевать. Почему дракон не берёт трубку? — Звук отключен. Он кино смотрит. — Какое ещё кино? — Про Годзиллу. — Про Го… — Авантюрин умолк, обеими руками взъерошил волосы и потёр лицо.       Смартфон, видимо, стоял на полке зеркала. Смотрит на себя любимого, пока разговаривает с ней, очаровательно. Стелла одёрнула себя и пригляделась к Авантюрину, отмечая воспалённые веки и осунувшийся щёки, напоминая себе, что это её парень, которому, очевидно, очень плохо. Но кто его до этого довёл? Не употреблял бы всё, что нельзя употреблять, не пользовался бы услугами продажных женщин, не пытался бы всё контролировать — и выглядел бы на миллион кредитов. Как тогда, когда он был здесь, на Экспрессе — с ней и Дань Хэном. — Как он может смотреть кино про Годзиллу, когда ты в смертельной опасности? — Он не считает этого парня смертельной опасностью, — ответила Стелла и покосилась на Воскресенье. — Он даже просил меня попробовать ему посочувствовать. — Предатель, — бесцветным тоном произнёс Авантюрин, — Стелла, я серьёзно, он…       Стелла демонстративно поднесла палец к телефону, намекая, что сейчас снова отключится. Авантюрин встрепенулся и завопил: — Нет! Нет, пожалуйста, не клади трубку, выслушай меня! — Я слушаю. — Стелла убрала палец, надеясь, что ей наконец-то объяснят, по какому поводу такая истерика. Но Авантюрин резко сменил тему. — Прости, что я назвал тебя безмозглой. — Ничего, я не воспринимаю всерьёз оскорбления от агрессивных торчков. — Ты всё воспринимаешь всерьёз, — возразил Авантюрин и потёр нос. Стелла вздохнула. — И, как я понял, всё, что произошло на нашем первом свидании ты тоже восприняла очень серьёзно. — Ну да, я же остро реагирую, — парировала Стелла обычной для него фразой, когда дело касается её чувств. — Я не это пытаюсь сказать! — повысил голос Авантюрин, но тут же сбавил тон. — Мне жаль, что я так сильно ранил тебя тогда, я понимаю, что извинений недостаточно, чтобы загладить вину, и ты имеешь полное право злиться на меня. Я действительно виноват — я обидел тебя и напугал, и то, что случилось потом… Я представляю, как тебе было больно, и мне жаль, что я стал причиной этой боли.       Что-то в этой очень осознанной и взрослой речи показалось Стелле знакомым. Ну да. Он буквально говорит с ней словами Дань Хэна. Использует его, как пример, что нужно говорить, чтобы тебя точно выслушали. Она собралась было разораться и обвинить Авантюрина, что он пытается манипулировать ею, говоря именно то, что она хочет услышать, но не произнесла ни слова. Она ведь постоянно делает то же самое. Не манипулирует, а мысленно обращается к Дань Хэну, чтобы понять, как поступить так, чтобы никого не обидеть. Что бы сказал Дань Хэн, что бы сделал Дань Хэн, что бы подумал Дань Хэн. Если она сама так делает, то почему отказывает в этом праве Авантюрину? — Мы… — Авантюрин сощурился и помассировал кончиками пальцев висок. — Мы можем поговорить об этом завтра? Когда я буду лучше соображать, а ты меньше злиться. Созвонимся и поговорим. Ты, я и Дань Хэн. — Зачем нам Дань Хэн? — удивилась Стелла. — Мне кажется, ты будешь чувствовать себя в безопасности, уверенная, что кто-то в этой беседе точно на твоей стороне.       Бурлящий в ней гнев тут же утих. Он всё понял, сам, без подсказок Дань Хэна, и сам предложил метод решения, как будто… ему правда важно, что она чувствует, и он правда хочет её услышать, а не затянуть её в свои игры, продавить своё мнение и убедить её в своей правоте. — Прости меня, — произнесла Стелла, глядя на экран, — я не должна была ругаться на тебя при всех, это унизительно. Мне очень стыдно. — Не берите в голову, госпожа Стелларон, — беззаботным тоном ответил Авантюрин, снова напяливая маску весельчака и балагура, — может быть, теперь эти девчонки по своим каналам сообщат товаркам, какой я жалкий, и мне будут делать большие скидки. — Зачем тебе скидки, ты же миллиардер. — Я потому и миллиардер, что знаю цену деньгам. — Ты купил кусок поезда за миллиарды денег. — Надо же иногда себя баловать, — Авантюрин опять сменил тон на серьёзный. — Ты же поговоришь со мной завтра? — Да. Обещаю. — Я очень волнуюсь за тебя. Будь осторожна. — Я пытаюсь, — заверила Стелла, — но обстоятельства часто загоняют меня в ловушку. Доброй ночи, люблю тебя. — И я тебя.       Он отключился, и Стелла замерла, глядя на потемневший экран, немного оглушённая наступившей тишиной. И снаружи, и внутри. Будто мощный порыв ветра пронёсся мимо, но так и не перерос в разрушительную бурю. Они смогли договориться об отсрочке разговора, хотя она была зла, а он пьян, ничего себе. Спасибо, внутренний Дань Хэн. — Похоже, он очень тобой дорожит.       Третий безмолвный участник их разговора сидел под своим одеялом, как и минутами ранее, но что-то изменилось. Спина стала прямее, взгляд острее, руки сжались на пододеяльнике. Когда твой бойфренд предпочитает общаться недомолвками, волей-неволей учишься читать между слипшихся страниц. И Стелла прочитала, что Воскресенье чему-то очень не рад. — Кто в вашем конфликте… — начала она, медленно приближаясь, — …вышел победителем?       Она предугадала ответ по сузившимся жёлтым глазам и нервному движению, которым Воскресенье отдернул одеяло, прежде чем подняться с дивана. Как ни странно, этот порыв её не напугал, даже наоборот — воодушевил, потому что эта реакция показалась ей нетипично живой для этого парня. — Он.       Причина недовольства стала очевидна. Ни опыт общения с генералом Цзин Юанем, ни отношения с Авантюрином не уберегли её от очередного умельца поиграть на эмоциях вспыльчивых девиц. Но игра закончилась не так, как он ожидал. В два шага Стелла сократила оставшееся между ними расстояние и вздёрнула подбородок, глядя на Воскресенье. Он был ростом с Дань Хэна. Выше неё, но не настолько, чтобы это вызывало тревогу. — Ты меня отавантюринил, — сообщила она ему свои выводы о произошедшем ранее в этой комнате. — Я не знаю, что это значит. — Всё ты знаешь, — Стелла встала в шаге от него, очень близко, надеясь, что от такого нарушения физических границ он испытывает напряжение. — Ты стравил меня с моим парнем, чтобы… что? Отомстить ему за то, что он тебя уделал? — Нет. — Он не выглядит победителем, — принялась рассуждать Стелла, глядя, как пернатые крылья подёргиваются возле ушей. — Он выглядит очень напуганным и, кажется, абсолютно уверен, что ты можешь причинить мне такой вред, какой я себе и представить не могу. Что ты с ним сделал? Ты ведь точно что-то с ним сделал.       Очередная пауза повисла в воздухе, заставляя Стеллу чувствовать себя героиней какой-то подростковой мелодрамы про загадочного вампира и юную девственницу с томиком «Грозового перевала» в руках. Воскресенье окинул стоящую перед ним Стеллу долгим раздражающим взглядом человека, который притворяется что видит тебя насквозь, уголок его рта дрогнул, обозначив тень улыбки. — Я заставил его быть со мной искренним. — Что? — не поняла Стелла. — В каком смысле — заставил? Как можно кого-то заставить быть искренним?       Воскресенье посмотрел на неё в упор, крылья встрепенулись, расплывчатое гало над головой отозвалось на её вопрос еле заметным мерцанием, и Стелла с трудом удержалась, чтобы не отшатнуться, напуганная внезапным озарением. Он же галовианец. А они вроде как умеют трахать людям мозги. Зарянка благотворно воздействует на людей своими песнями, а её братец-психопат вполне мог использовать свои навыки, чтобы принудить Авантюрина делать то, что он ненавидит больше всего — не врать. — Ты влез к моему парню в мозги? — уточнила она. — Пытал его своими галовианскими фокусами? — Да.       Рука Стеллы будто сама собой взметнулась к равнодушному лицу и с громким хлопком впечаталась в щёку, она даже не успела понять, в какой момент возникло это непреодолимое желание — врезать Воскресенью по морде. Наверное, когда она представила, как Авантюрин, у которого и так мозги набекрень, вынужден выворачивать их наизнанку под воздействием чужого ментального вторжения. И вместе с тем она ощутила странное облегчение от того, что Воскресенье наконец-то раскрылся перед ней тем самым ушлёпком, каким она его представляла. Всё, больше никаких загадок, он абьюзивный манипулятивный кусок говна, весьма типичный, бояться больше нечего. Воскресенье тронул покрасневшую щёку. — Скажи спасибо, что не поездом, — едко прокомментировала свой удар Стелла и отвернулась.       Она шагнула, огибая письменный стол, разделяющий её кровать и диван, на котором ютился Воскресенье. Вот теперь можно и спать лечь. Все конфликты разрешены, все маски сорваны, надо только нож под подушку положить на случай, если её сосед решит довести свою месть до конца. Но теперь она хотя бы знает, что не ошибалась на его счёт. Весь Экспресс ошибается, а она не ошибается! Это не у неё паранойя, это они беспечные!       Цепкие пальцы сомкнулись на её запястье, сдавливая очень грубо — так, что рука разом онемела до локтя. Воскресенье развернул Стеллу к себе и толкнул. Она ударилась задницей о край стола и свободной рукой оперлась на столешницу за спиной, глядя, как расплывчатое гало мерцает над светловолосой головой, склоняющейся к ней. Что он собирается делать? Загипнотизирует её? Память ей сотрёт, чтобы она никому не рассказала, что он сделал с Авантюрином? Стелла съёжилась под взглядом угрожающе сощурившихся жёлтых глаз, но сразу же расправила плечи и смело посмотрела Воскресенью в лицо. Да пусть делает, что хочет. Этим он только подтвердит, что нихера не изменился, и его вышвырнут с Экспресса на первой ближайшей станции. — Твой… возлюбленный пришёл в мой дом. Лгал мне, насмехался надо мной, пытался манипулировать мной, шантажируя сведениями о смерти моей сестры, — произнёс Воскресенье ровным тоном, но если бы его глаза могли метать молнии, Стеллу бы сейчас точно убило одной такой. Она покосилась на своё запястье, скованное судорожно сжатыми пальцами. Синяки останутся. Если выживет. — Тогда, на Пенаконии он получил гораздо меньше, чем заслужил, и хоть мне жаль, что я использовал твой гнев, чтобы устранить эту несправедливость, я ничуть не жалею, что сегодня он в некоторой мере ощутил, каково это — когда ты полностью утратил контроль над тем, что для тебя важнее всего, и не способен защитить того, кто тебе дорог.       Вывалив на Стеллу эту исповедь, он замолчал, пристально глядя ей в глаза, словно ожидая какой-то реакции. И внутренний Дань Хэн здесь бы дал один единственный правильный совет: «Обратись к психотерапевту», но Стелла догадывалась, что, как и Авантюрину, Воскресенью такой совет давали неоднократно, и он ему не последовал. Не последует и в этот раз. Поэтому она решила обсудить то, что поддаётся корректировке прямо сейчас. — Ты делаешь мне больно, — произнесла она, и напряжение в жёлтых глазах сменилось непониманием. Стелла уточнила: — Рука.       Он бросил взгляд на запястье, которое уже полностью потеряло чувствительность от того, что Воскресенье выбрал его объектом своей агрессии, растерянно приоткрыл рот и отдёрнул ладонь. Стелла выпрямилась и прижала запястье к груди второй рукой. Воскресенье не спешил отходить, она оказалась зажата между ним и столом, и её руки были сейчас единственным, что разделяло её и парня, который только что честно признался, что целенаправленно хотел причинить вред её парню — и сейчас, и на Пенаконии. Но страх, терзавший её с момента появления Воскресенья на пороге в обнимку с подушкой, совсем отступил. — Прости. — Воскресенье опустил взгляд на её руку. — За это. Я… сам не понимаю, зачем это сделал. — Ты, наверное, очень редко разговариваешь с кем-то по душам, да? — спросила Стелла, и он посмотрел ей в глаза. — Держишь всё в себе, копишь злость, веришь, что хорошо её контролируешь, а потом она вырывается наружу, и ты думаешь: «Это правда сделал я?». Ты же вроде исповедник, или что-то типа того. Люди приходят к тебе, чтобы поделиться чувствами, и ты забираешь чужую ношу. Но не делишься своей. Ты сапожник без сапог. Помогаешь людям разобраться с эмоциями, но подавляешь собственные. — Если мне нельзя проводить тебе психотерапию, то тебе тоже нельзя. — Это не терапия, — возразила Стелла, — это ночной дружеский разговор. Я такие постоянно устраиваю.       Она опустила руки и глубоко вдохнула. Воскресенье искоса глянул на вздымающуюся под тонкой майкой грудь. Расстояние между ними совсем не дружеское, она его почти касается, а на нём только пижама. Стелла переступила с ноги на ногу и задела его коленом. — Мы друзья? — спросил Воскресенье. — Чем больше ты расскажешь о себе, тем выше вероятность, что мы ими станем, — ответила Стелла, — я не дружу с теми, кого я боюсь. А то, чего я не понимаю — меня пугает. Сейчас ты пугаешь меня чуть меньше, потому что я начинаю что-то понимать.       Он с сомнением посмотрел на её руку. Стелла тоже глянула на красные следы на запястье. Ну да, она придурочная, которая чувствует облегчение от того, что он причинил ей боль. Ведь, несмотря на это, он сказал то, что сделало его в её глазах более человечным. Авантюрин, как и планировал, явился к нему с пузырём памяти, содержащим информацию о смерти Зарянки, и пытался что-то выторговать. Сложно представить, как себя в такой ситуации чувствовал убитый горем Воскресенье. Он очень привязан к сестре, он думал, что потерял её навсегда, а тут приходит какой-то хлыщ из корпорации зла и использует самую большую трагедию в жизни Воскресенья как козырь в переговорах. Очень практично. И очень жестоко. — Я была подавлена, когда думала, что Авантюрин погиб, — произнесла она, не сводя взгляда с Воскресенья.       Раздражение из золотистых глаз совсем ушло, и он смотрел на неё своим обычным спокойным взором. С тем лишь отличием, что они никогда не стояли так близко, и теперь он смотрел сверху вниз, а ей пришлось задрать голову. Почему он не отходит? — А ведь он мне даже не нравился, — продолжила Стелла, — у нас было одно свидание, и ты сам слышал — это был психологический триллер, а не романтическая комедия. Он надо мной издевался весь вечер, и до этого тоже, а в финале нашего короткого романа вообще сказал, что взорвёт меня. Но я всё равно чувствовала себя ужасно из-за его смерти. И я даже представить себе не могу, как тебе было больно, когда ты думал, что потерял сестру. Она твой единственный по-настоящему близкий человек, ты любишь её, заботишься о ней… как умеешь. И вдруг её не стало. И на том месте в твоём сердце, где всегда была она — теперь пусто. И эта пустота разрастается, превращаясь в дыру, которая поглощает свет, и ты остаёшься в гнетущей темноте, из которой не видно выхода. И хочется сделать кому-нибудь так же больно, чтобы не страдать в этой темноте одному.       Она выпалила это всё на одном дыхании, не уверенная — это её собственная исповедь или очередная попытка терапии для Воскресенья. В любом случае — речь вышла слишком откровенной, что в сочетании с близостью чужого внимательного взгляда, тепла и ровного дыхания, подействовало на неё смущающе, отчего Стелла решила привычно обернуть всё в шутку. — Или я глубоко копаю, — улыбнулась она подсмотренной у своего парня гадкой улыбочкой, — и ты просто обидчивый гондон.       Жёлтые глаза удивлённо распахнулись — и сразу же сузились, придав обычно безмятежному лицу выражение, которого Стелла на нём до этого мгновения ни разу не видела. И она получила ответ, почему Воскресенье так странно на неё смотрит, почти сразу — когда его колено толкнулось между её ног. Стелла пошатнулась и опять схватилась за столешницу. — Ты совершенно не умеешь строить личные границы, — произнёс Воскресенье, склоняясь к ней.       На затылок Стелле опустилась ладонь, зарываясь в волосы знакомым жестом — точно таким же её всегда удерживал Дань Хэн, чтобы не дать драконьей добыче ускользнуть, а губы Воскресенья накрыли её, увлекая Стеллу в нежданный поцелуй.       Вторая ладонь легла на её руку, прижимая к столу, бедро вдавилось в промежность, надёжно фиксируя её в уязвимой позе, из которой не хватит замаха для увесистого пинка. Свободной у Стеллы оставалась одна рука, которой она вцепилась в прикрытое пижамной курткой плечо, не зная — пытается она оттолкнуть Воскресенье или наоборот — удержать рядом с собой.       Мозг подсказывал, что нужно его оттолкнуть. Очнись, Стелла. Давай, вспоминай — Пенакония, Плод философии, или как его там. Поезд в ебальник, три часа офигительных историй про воробья со сломанным крылом. Ты что, правда хочешь целовать этого психа, он, может, тебя околдовал, сейчас ты совсем поплывёшь, а потом хрен докажешь, что это было изнасилование под галовианскими аудионаркотиками.       Но голос разума звучал всё тише, потому что он единственный здесь был против происходящего. Губы Стеллы приоткрылись, позволяя проникнуть между ними настойчивому языку. Пальцы крепче вцепились в плечо, трогая под одеждой напряжённые мышцы и выступающие кости. Дыхание сбилось, выдавая её возбуждение, так же, как проступившие под майкой очертания сосков. Ноги задрожали, а изо рта вырвался тихий стон, как ответ на очередной толчок чужого бедра между ними.       Мысли путались, лихорадочно прыгая между «я не должна» и «но я хочу», а Воскресенье продолжал целовать её, жадно и напористо, прикусывая губы, сплетаясь своим языком с её, проводя им по зубам, распаляя её всё сильнее. Она схватилась за пуговицы на пижаме, расстёгивая их, торопясь стащить с Воскресенья одежду, но едва она справилась с последней пуговицей, он вдруг отпустил её и отпрянул, отступая на пару шагов. Стелла осоловело уставилась на вздымающийся от частого дыхания живот, мысленно уже падая перед ним на колени, а потом подняла взгляд выше и посмотрела на Воскресенье, который нервно облизывал губы. Стелла поправила майку, задравшуюся от ёрзания по столу, и потрогала свои губы, истерзанные поцелуями. Воскресенье проследил за её жестом и закрыл глаза. — А я говорила Химеко, что так будет, — произнесла Стелла. — Это всегда происходит в глупых романтических историях. Это блин клише.       Воскресенье открыл глаза, уголки его губ дрогнули, и через мгновение он рассмеялся. Не демоническим хохотом опереточного злодея, а обычным… мальчишеским смехом. Стелла смотрела, как он заливается, будто ему анекдот про вежливого лося рассказали, и веселья не разделяла, потому что её всё ещё трясло от желания. Интересно, если она сейчас ворвётся на пацанскую синефильскую тусовку и потребует чтобы рогатый Годзилла вошёл в её Токио до самой Сибуи, Дань Хэн поймёт, как она страдает, и бросит мистера Янга ради ночи любви с ней? — Прости, — произнёс Воскресенье, справившись со смехом, — я… не знаю, что со мной сегодня. Всё… — Вышло из-под контроля, — закончила Стелла и указала взглядом ему в область паха. Воскресенье посмотрел на свою эрекцию, натянувшую ткань пижамных брюк. — Да, — согласился он и повторил: — прости. — Ты часто извиняешься, — заметила Стелла, — но ты ни разу не извинился за то, что натворил на Пенаконии. По крайней мере — передо мной.       Наверное, обсуждать такие темы с парнем, которого одолел стояк, было не слишком продуктивно, но её саму одолел стояк, и ей нужно было отвлечься. Воскресенье замолк, сосредоточенно глядя на неё, словно решая, достойна ли она ответа. — Ты, должно быть, думаешь, что я не извиняюсь за то, что я сделал на Пенаконии, потому что не чувствую вины, — наконец произнёс он, — но я не делаю этого, потому что если я попрошу прощения, ты можешь счесть, будто я считаю, что имею право на твоё прощение. А я так не считаю. — О… — коротко выдохнула Стелла, которая ожидала совсем не такого ответа, — и что, совсем не хочется облегчить душу за мой счёт? — Нет. — А если я скажу, что прощаю тебя? — Я отвечу, что ты лжёшь. — Ну да, — согласилась Стелла, — ты меня бесишь. То есть… Нет. Чёрт. Меня бесит, что ты пытался упорядочить то, что упорядочить нельзя. Свободная воля — самая большая человеческая ценность, без свободной воли мы… куклы в твоём кукольном домике, которые сидят там, куда их посадили, и играют заданную роль. Так нельзя. Это рабство. Даже если ты делал это из лучших побуждений. Меня охватывает ужас от мысли, что я могла навсегда застрять в пластиковом раю, проживая день за днём в фальшивых грёзах. — Но этого не произошло, — напомнил Воскресенье. — С моей стороны было очень наивно верить, будто мне удастся упорядочить хаос. — Я, наверное, тебя тоже бешу, — предположила Стелла, — как посланник неукротимого хаоса. — Нет, — качнул головой Воскресенье, — если столкновение с хаосом неизбежно, то мне повезло потерпеть поражение от самого прекрасного его воплощения.       Стелле не стоило вестись на этот комплимент на грани с признанием в любви, ведь это явно говорил не он сам, а его стояк, но сердце затрепетало в груди, предложив мозгу отвалить нахрен. То, что он так и не застегнул пижаму, делало выбор между разумом и чувствами ещё проще. Стелла оттолкнулась ладонями от стола и сделала короткий шажок к Воскресенью. Он остался на месте, не пытаясь сбежать. — Хочешь ещё ненадолго отдаться хаосу? — предложила она. Он кивнул. Стелла сделала ещё один шаг. — Но я должна предупредить — если ты хоть раз используешь то, что здесь сейчас произойдёт, чтобы вывести из душевного равновесия Авантюрина — мы с тобой никогда не станем друзьями. Допускаю, что тебе плевать, но хочу, чтобы ты знал. — Мне не плевать. — Я рада.       Стелла подняла руку и тронула крылья, осторожно водя кончиками пальцев по гладким перьям. Крыло затрепетало и хлопнуло её по руке, Воскресенье смущённо отвёл взгляд и снова посмотрел на Стеллу. — Я же не делаю ничего до отвратительного неприличного? — уточнила она. — Ты лучше сразу скажи, чтобы я не умерла от стыда, случайно узнав спустя год, что трогать крылья галовианца — это что-то на уровне публичного ковыряния в носу. — Это довольно интимно, но в ином смысле, нежели ковыряние в носу. — То есть, мне можно это делать? — Стелла пропустила крыло между пальцев и привстала на носочках, почти коснувшись губами его приоткрытых губ.       Воскресенье кивнул и подался к ней за поцелуем, но Стелла увернулась и опустилась на пятки. — Ещё один вопрос. Ты ведь не девственник?       Расплывчатое гало над светловолосой головой задрожало, воздух вокруг него заколебался, крыло в её пальцах дёрнулось, но лицо Воскресенья сохранило полную невозмутимость. — Что натолкнуло тебя на эту мысль?       «Твоя болезненная привязанность к сестре, — подумала Стелла, — и пижама Дань Хэна». — Ты вроде на уборке повёрнут, — произнесла она вслух ещё один аргумент в пользу отсутствия у этого парня половой жизни, — а секс — занятие не для брезгливых. — Дело не в брезгливости, — возразил Воскресенье, — а я не девственник. — Отлично. — А если бы я им был? — полюбопытствовал Воскресенье. — Я бы всё равно занялась с тобой сексом, но была бы к тебе чуть снисходительней. — Наверное, мне стоило солгать.       Стелла улыбнулась, запустила пальцы в мягкие волосы, подтолкнула его к себе, вынуждая склонить голову, и прильнула поцелуем к приоткрывшимся губам. Такой отзывчивый. Неужели её хаос действительно настолько заводит? Или она путает сексуальное желание с желанием нагадить Авантюрину?       Горячие ладони легли на талию, уводя её подальше от мыслей о мотивах Воскресенья, она стянула с него пижамную куртку и провела руками по спине, подсознательно опасаясь нащупать что-нибудь жуткое, вроде обломанных крыльев со рваными перьями и торчащими полыми костями, но под её пальцами была только гладкая кожа с очертаниями выпирающих лопаток и позвонков. Воскресенье поддел край её майки и потащил вверх, Стелла подняла руки, позволяя себя раздеть, и переступила через сдёрнутые с неё через мгновение шорты.       Стоять почти обнажённой перед парнем, которого ещё несколько часов назад задирала, чтобы он не понял, как сильно она его боится — было не тем опытом, который легко принять и понять. Даже сейчас Стелла сомневалась — её живот вздрагивает от страха, или это трепет предвкушения? Взгляд жёлтых глаз медленно скользил по её телу, которое покрылось мурашками в ожидании новых прикосновений, но Воскресенье не торопился её трогать. Он рассматривал её, как придирчивый критик рассматривает инсталляцию в музее современного искусства, пока, наконец, не остановился на груди и не протянул руку, трогая набухший сосок, который в ответ на ласку затвердел ещё сильнее. Стелла всхлипнула, чувствуя, как от соска, зажатого между пальцами, вниз по телу прокатывается волна возбуждения, превращаясь в пульсацию между дрожащих бёдер, и отшатнулась, уходя от дразнящих прикосновений.       Воскресенье шагнул за ней, схватил Стеллу за плечи, толкнул к письменному столу и развернул, нагибая над ним. Она упала грудью на столешницу и подалась назад, рефлекторно пытаясь встать, но ей в ягодицы упёрся твёрдый член под тканью пижамных штанов, и она снова оказалась зажата между столом и Воскресеньем. Последняя деталь её одежды слетела на пол, сорванная наглыми руками, резкий толчок между коленей заставил её расставить ноги, одна ладонь протиснулась под неё и сжалась на груди, а вторая на несколько мгновений задержалась на животе, обводя пупок и щекоча кожу кончиками пальцев, а затем скользнула по лобку и нырнула между ног.       Такой резкий переход от созерцания к действию, наверное, должен был её напугать, но, слушая участившееся дыхание за спиной, ощущая жар чужого тела и уверенные прикосновения рук, Стелла наконец-то перестала бояться совсем, потому что Воскресенье впервые казался ей… настоящим. Живым. Таким, каким она представляла его себе, пока принимала душ. Обычным человеком с обычными человеческими потребностями и желаниями. Пахнущим мылом, самым простым, без ароматизаторов, брусок которого лежал в её ванной. Не застёгнутым на все пуговицы блюстителем порядка в своём кукольном домике, а всего лишь мужчиной — возбуждённым и нетерпеливым.       Пальцы блуждали по самым чувствительным местам, провоцируя новые всхлипы и стоны. Стелла вытянула руку, хватаясь за дальний край стола, чтобы крепко сжать его и выплеснуть на него хотя бы часть накопившегося напряжения, и нечаянно смахнула пару книг. Воскресенье отпустил её и дёрнул руку, заводя за спину. Сделав то же самое со второй рукой, он перехватил их одной ладонью, а свободную снова сунул между ног, надавливая на клитор, раздражая его то лёгкими прикосновениями, то настойчивым трением. Стелла застонала в голос и дёрнулась, непроизвольно пытаясь сдвинуть ноги, чтобы спастись от невыносимого давления, но вклинившееся колено не позволило ей это сделать. Воскресенье не собирался давать ей ни передышки, ни пространства для манёвра.       Жалобный крик огласил комнату, когда два пальца толкнулись внутрь и задвигались между сокращающихся стенок, толкаясь глубже и быстрее с каждым новым рывком. Стелла совсем легла на стол и уткнулась в него, надеясь охладить лицо о гладкую поверхность, но та мгновенно согрелась от контакта с пылающей кожей. Было жарко, и мучительно приятно, и совсем немного больно от особенно резких толчков, и ей безумно хотелось кончить, но когда ей показалось, что это вот-вот произойдёт, пальцы выскользнули из неё, и сквозь собственный недовольный стон она услышала шорох ткани, а через секунду о её промежность потёрся твёрдый, горячий член.       Распластанная на столе, еле стоящая на ногах, не способная пошевелить зажатыми в тисках чужих пальцев руками и готовая умолять, чтобы её отодрали до искр из глаз, Стелла вдруг подумала, что Воскресенью, похоже, всё-таки удалось упорядочить хаос. Она полностью в его власти, он контролирует и её, и пространство вокруг неё, и всё, что с ней происходит, а она сама отдала ему этот контроль. Добровольно и с песней. Кукла сама просит отвести её в мир вечного блаженства. Так не интересно. — Пожалуйста, — выдохнула Стелла, — отпусти меня.       Она была почти уверена, что он не остановится — только не сейчас, когда его рука на её бедре, его дыхание сбивается от желания, а его член готов ворваться в неё. Он доделает то, что начал, а она будет кричать до хрипоты и умолять его не останавливаться, потому что не сможет противиться возбуждению, когда он уже будет в ней. А когда всё закончится, они возьмутся за руки и дружно пойдут к мистеру Янгу на очередную лекцию про активное согласие.       Рука на её запястьях разомкнулась, и Стелла с облегчением выдохнула, слыша, как Воскресенье отходит от неё. Она выпрямилась и потёрла след от стола на животе, собираясь с мыслями, прежде чем повернуться. — Извини, — произнёс он Шипе знает какой раз за этот вечер, — мне казалось, что ты тоже хочешь…       Он осёкся и тяжело вздохнул. Стелла повернулась и встретилась с ним взглядом, опасаясь, что сейчас увидит жалкого и разбитого Воскресенье и умрёт от чувства вины. Но он выглядел спокойным. Ну, для того, кто очень сильно возбуждён. — Я хочу, — заверила Стелла. — Просто… не так. Оставь свои тиранские замашки для следующего раза. — Для следующего раза? — Воскресенье улыбнулся уголком губ. — Ты же здесь вроде надолго. Но пока меня напрягают твои попытки меня… — Контролировать, — подсказал Воскресенье. — Да, — согласилась Стелла, — я хочу заняться сексом, в котором ты ничего не будешь контролировать. — Хо… рошо? — неуверенно произнёс Воскресенье.       Стелла и сама точно не знала, что она имела в виду, но ей стало легче от того, что он на это согласен. Она решительно двинулась к Воскресенью и толкнула его, усаживая на застеленный диван. Здесь гораздо лучше, чем на столе. Она вторгается в его воробьиное гнездо, которое он так мучительно создавал, воюя с капризной простынёй, и сейчас устроит тут полный бардак.       Воскресенье упал на подушку от нового толчка и настороженно проследил за тем, как Стелла забирается на него сверху. Его руки потянулись к её талии, но она схватила их и прижала к дивану возле его головы. — Держи их вот здесь.       Он послушно кивнул и спустился взглядом по её лицу, к шее, и ниже — к груди. Стелла нависала над ним, держа за руки, и её грудь касалась его. Она потёрлась твёрдыми сосками о горячую кожу, отпустила руки и выпрямилась, сидя на Воскресенье. Он лежал перед ней, совершенно голый, полностью в её распоряжении — и она не знала, что с ним делать, потому что, если уж быть совсем честной с собой — она никогда не была главной в постели. Даже с Дань Хэном. Особенно с Дань Хэном — вот уж кто её в кровати контролирует от и до — так это её дракон-девственник. Но ему можно — ему она полностью доверяет. А что делать с парнем, которого она сама попросила быть пассивным? Трахнуть его в позе наездницы? Слишком очевидно. Изображать из себя госпожу из порнофильма? Она сразу же выпадет из роли и начнёт ржать на весь Экспресс.       Жёлтые глаза смотрели на неё в немом ожидании, живот поднимался и опускался от ровного дыхания, руки расслабленно лежали возле подушки, весь вид Воскресенья словно говорил: «Я твой, делай со мной, что захочешь, только делай уже хоть что-нибудь», а Стелла сомневалась в себе, потому что хотела показать, кто тут главный, но не хотела превращать это в дешёвый театр. Или в акт садизма, мести или унижения. Она хотела заняться сексом так, чтобы все получили удовольствие, и чтобы ей при этом не было страшно — вот и всё. Воскресенье облизнул пересохшие губы, и Стелла замерла, задумчиво глядя, как кончик языка исчезает за сомкнувшимися зубами.       Он сказал, что не брезгливый, но сдаётся ей, что он приврал. Можно заняться кое-чем в буквальном смысле грязным — и проверить.       Она склонилась к нему, коснулась губ, пристально глядя Воскресенью в глаза, протолкнула два пальца ему в рот, совсем неглубоко, и прильнула к уху. — Я хочу сесть тебе на лицо, — сообщила она, — ты же не против?       Он замотал головой и мягко прикусил её пальцы, обводя подушечки языком. Стелла вынула пальцы, провела по щеке, оставляя влажный след на коже, и впилась в губы долгим поцелуем.       Воскресенье не трогал её руками, неукоснительно следуя указанию, но на поцелуй ответил пылко и увлечённо, а когда Стелла отстранилась, приподнял голову, потянувшись за ней, и крыло хлестнуло её по лицу, будто пытаясь схватить и удержать. Она грозно сощурилась, Воскресенье улыбнулся и лёг обратно. — Не жульничай, — строго сказала Стелла, но тут же прыснула и наклонилась к нему, чтобы оставить на губах ещё один быстрый поцелуй. — Не медли, — ответил Воскресенье. — Не терпится мне отлизать? — не удержалась от подкола Стелла. — Да, — невозмутимо подтвердил он, — не терпится.       Она привстала на коленях, оперлась на подлокотник дивана у него за головой и подвинулась выше, осторожно, стараясь не задеть хрупкие крылья. Расставила ноги пошире, чтобы они оказались по обе стороны от подушки, и, немного засомневавшись, надавила коленями на плечи, так, чтобы Воскресенье не мог пошевелить поднятыми руками. — Тебе не больно? — спросила она. — Нет, — отозвался он снизу.       Вероятно, он солгал, ведь Стелле бы на его месте точно было некомфортно, но она не стала придавать этому большого значения. Может быть, у него личный путь искупления такой — смиренно терпеть её оскорбления, её закидоны в сексе и её острые коленки. Страдает за собственные грехи, мученик. Она осторожно опустилась на него, держась за подлокотник, и отрывисто выдохнула в ответ на первое прикосновение языка к чувствительной плоти.       Если Воскресенье и был брезгливым, ей он это никоим образом не демонстрировал. Язык заскользил по половым губам, проникая между ними, раздвигая набухшие лепестки, блуждая у входа, ныряя внутрь, изучая её короткими прикосновениями, разжигая возбуждение неспешными ласками. Стелла расслабилась, позволяя ему действовать в удобном темпе, и совсем осела на него, прижимаясь промежностью к ублажающему её рту. С каждым мгновением возбуждение нарастало, робкие касания превращались в ритмичные толчки, а лёгкая щекотка — в интенсивные движения упругого языка, обводящего, обволакивающего, облизывающего, выписывающего узоры на пульсирующем в ожидании оргазма клиторе. Колени Стеллы рефлекторно дёрнулись, проезжаясь по напряжённым плечам. — Не останавливайся, — умоляюще простонала она.       Язык задвигался быстрее, грубее, жёстче, раздражая нервные окончания желанной, но недостаточной — и от того мучительной лаской. Стелла привстала, неосторожно надавив на руки, Воскресенье издал болезненное шипение, но тут же забыл о боли, встретившись взглядом со смотрящей на него сверху вниз Стеллой. Она провела большим пальцем по влажным от её смазки губам. Воскресенье, блуждая по её лицу затуманенным взором, приподнял голову и потянулся к ней, но Стелла запустила руку в светлые волосы, дёрнула их, вынуждая его лечь обратно, и снова опустилась на него, прижимаясь к губам пылающей от неудовлетворённого желания промежностью.       Ей захотелось испачкать его собой. Запятнать белоснежное галовианское совершенство, чтобы он стал снаружи таким же грязным, каким она видела его изнутри — и её перестало наконец-то разрывать это противоречие, которое почему-то замечала только она. Стелла извивалась на нём, двигая бёдрами, держа Воскресенье за волосы. Тёрлась о его рот, подбородок и нос, представляя его лицо, залитое её влагой, и это возбуждало её так же сильно, как то, что он не может прикоснуться к ней зажатыми между диваном и её коленями руками. Тиран повержен, да здравствует анархия.       Остатки самообладания покинули её, смытые неукротимой волной возбуждения, и Стелла с громким стоном кончила, вжимаясь в лицо своего желанного и ненавистного любовника, чувствуя, как настойчивый язык толкается внутрь, между обхватывающих его пульсирующих стенок. Она всё продолжала и продолжала двигаться, ловя отзвуки удовольствия, до тех пор, пока все ощущения не стихли.       Воскресенье под ней издал вздох, отчего по мокрой коже между ног пробежал холодок, и Стелла спустилась вниз, наконец-то освободив его руки. Она нависла на ним, рассматривая лицо, которое, как и ожидалось, было всё испачкано её смазкой, наклонилась к нему, вдохнула собственный запах и лизнула блестящую от влаги щёку.       Руки Воскресенья взметнулись к ней, ложась на ягодицы, но тут же легли обратно на простыню. На секунду Стелле захотелось сказать: «Спасибо, свободен», и уйти, оставив этого парня разбираться с его половыми трудностями самостоятельно. Но после такого они точно не подружатся. Она взяла его руку и положила себе на бедро. — Ничего, если мы сделаем это без презерватива? — уточнила Стелла, которой не хотелось сейчас искать презервативы по всему Экспрессу. Всё равно после бананового вируса Пенаконии весь экипаж проходил медосмотр. — Ничего, — хрипло ответил Воскресенье, который всё ещё был где-то не на этом свете, и смотрел на неё, как на богиню хаоса, посланную ему в награду за плохое поведение. — Бииип! — крикнула Стелла и схватила его за подбородок. — Неправильный ответ! Нельзя просто соглашаться на всё, что я тебе предлагаю, надо было хотя бы спросить, не болею ли я чем-нибудь. — Ты ведь можешь солгать, — справедливо заметил Воскресенье. — Но мне кажется, ты не станешь намеренно заражать меня болезнями. — Не стану, — согласилась Стелла, — в некоторых местах за такое тюремные сроки дают. И за преступления похуже — смертную казнь.       Воскресенье отвёл взгляд, а Стелла прикусила язык. Потом будешь остроумие демонстрировать, дотрахай его сначала. Они идеальная пара лицемеров — один людей насильно счастливыми делает, а вторая ему за это мораль читает, сидя на нём голышом. Если уж спишь с преступниками — принимай их такими, какие они есть, хотя бы пока они не кончили. — Извини, — произнесла она слово, которое уже изрядно поистаскалось и обесценилось к этому моменту. И как Стелла не знала, насколько искренне его говорит Воскресенье, так она не знала, насколько искренне сказала его сама.       Ладонь поползла по её коже, оглаживая бедро, обводя тазовую кость. Поднялась к талии, погладила поясницу, спустилась вдоль позвоночника, коснулась копчика над ложбинкой между ягодиц. Стелла судорожно вздохнула и замерла, не понимая, хочет ли она реагировать на эти прикосновения, которые в более стабильном психическом состоянии показались бы ей очень приятными. — Ты злишься? — спросил Воскресенье. — Нет, — покачала головой Стелла, — я… я не знаю. — Хочешь прекратить? — предложил он своим обычным ровным тоном человека, который выслушает тебя, сделав вид, что ему не насрать, и забудет о твоём существовании, как только ты покинешь кабинет исповедника-психотерапевта. — А ты? — ответила Стелла вопросом на вопрос, не собираясь подчиняться его стилю общения. — Не хочу. — Воскресенье улыбнулся. — Я хочу тебя. — Тогда чё ты вопросы идиотские задаёшь? — взорвалась Стелла. — Потому что не хочу снова напугать тебя своей настойчивостью.       Стелле захотелось встать, разбежаться и стукнуться головой о стену, чтобы у неё случилась амнезия, и ей не пришлось разбираться с этим комом сложных чувств и противоречивых требований, которых она внутренне напредъявляла Воскресенью, пытаясь подловить его на том, что он злодей. Что бы он ни делал, как бы он ни поступил — он плохой. Потому что ей так хочется. Если он улыбается — значит, он что-то задумал. Если грустит — давит на жалость. Если хочет поговорить — лезет ей в голову. Если молчит — высокомерно её игнорирует. Если делает в постели, что хочет — он насильник. Если интересуется её мнением — лжец и притворщик.       Дань Хэн был прав. Она его буллит. Выбрала жертву, и ловит каждый жест, ища повод придраться. Не имеет вообще никакого значения, как он себя ведёт, она просто… хочет, чтобы он мучился. Потому что мучается сама из-за того, что их конфликт застрял в середине. И она пока не видит компромиссного решения. — Мы правда можем всё закончить сейчас, — произнёс Воскресенье.       «Нет, мы не можем, — подумала Стелла, — в этом и проблема». — Ты ведь понимаешь, что это не прощение? — произнесла она вслух. — Понимаю. — И что после секса мы не станем друзьями, и в наших отношениях не начнётся этап любви и принятия? — Я на это и не надеялся. — А, то есть, ты надеялся просто мне присунуть! — Стелла обличительно ткнула пальцем в бледную грудь. — По правде говоря, я надеялся переночевать в твоей комнате, не причинив тебе каких-либо неудобств. — Да ну? — язвительно спросила Стелла. — А почему передумал? — Твоему хаосу невозможно противиться. Хочу быть его частью. Если позволишь. — Это будет долгий путь, — предупредила Стелла. — Долгий и мучительный. Ты конкретно облажался, а я борцунья против всего плохого, полная юношеского максимализма и обострённого чувства справедливости. И очень злобная. Прости, что я тебя травила. Мне нужен был враг, чтобы чувствовать себя хорошей и правильной, и я выбрала удобную мишень. Я буду стараться больше так не делать. — Спасибо. — Но это не значит, что между нами всё хорошо. — Я понимаю. — Я не собираюсь, как все, просто делать вид, что ты ничего не натворил. — Ты и не должна. — Я буду постоянно разговаривать с тобой о том, что я считаю неприемлемым в наших отношениях, и выстраивать границы. — Договорились. — И ты должен их соблюдать. — Разумеется. — И я всё равно буду сомневаться в твоей искренности. — Справедливо. — Но это не значит, что тебе совсем нельзя облажаться снова, — закончила Стелла, — просто… не лажай больше настолько масштабно. Лажай как человек, а не как божество, хорошо?       Воскресенье моргнул, вопросительно глядя на неё. На губах мелькнула тень улыбки. — Хорошо, — согласился он, — я буду учиться этому у тебя.       Через пару мгновений до Стеллы дошло, чему именно он будет учиться у неё, она возмущённо вытаращила глаза и распахнула рот, собираясь сказать, что она думает о его чувстве юмора. — Ты…       Она успела произнести только одно слово, потому что Воскресенье сел, придержал её одной рукой за бедро, а другой за подбородок, и закрыл ей рот поцелуем. Совсем не похожим на первый — жадный и исступлённый. В этом осторожном, медленном, нежном поцелуе Стелле чудилось очередное извинение, которое Воскресенье побоялся выразить словами, чтобы не нарваться на новый приступ её гнева. На его губах она чувствовала свой вкус, и мелькнувшую мысль о том, что стоило предложить ему влажную салфетку, сменило тянущее чувство между ног от воспоминаний о том, как она буквально трахнула его в рот. — Вот так лажают люди? — спросил Воскресенье, отстранившись совсем чуть-чуть, почти касаясь её губ. — Да, — подтвердила Стелла, — вся эта ночь — одна большая человеческая лажа.       Руки легли ей на плечи, скользнули по лопаткам, очертили изгиб талии и сжались на ягодицах, мягко подталкивая сидящую на бёдрах Воскресенья Стеллу ближе к нему. Это можно считать компромиссом? Всё зависит от точки зрения. Если она хочет видеть в его действиях контроль — они будут контролем, но если она назовёт это предложением… Будь на его месте кто-то другой, она бы определённо назвала это предложением. Значит, не нужно снова быть к нему предвзятой.       Твёрдый член надавил ей между ног, где всё до сих пор было очень мокрым и скользким, она приглашающе потёрлась о него и тихо застонала от прикосновения к клитору. Воскресенье подхватил её под ягодицы и приподнял, а затем отпустил, не мешая Стелле самой насадиться на его член и двигаться, как ей удобно.       Обвивая руками его шею, она подумала, что наиболее компромиссной в их случае позой была бы обратная наездница — минимум контроля с его стороны, и никакой эмоциональной связи с её, но жёлтые глаза уже были напротив её лица, а её грудь прижималась к разгорячённой коже и тёрлась о неё твёрдыми сосками при каждом размашистом движении бёдер. Стелла закрыла глаза и спрятала лицо у Воскресенья на плече, продолжая двигаться быстрей и быстрей, стараясь выбросить из головы все ассоциации, связанные с этой очень интимной позой. Авантюрин так любит. Очень близко, очень тесно и жарко, глаза в глаза. Эскортниц, наверное, так же трахает.       Резкий рывок вернул её обратно в реальность, где она тоже трахалась не с официальным парнем, мужчиной всей своей жизни, любовью до гроба. Ладони снова сомкнулись на ягодицах, подтолкнули её вверх и грубо опустили вниз. И опять, и опять, и опять — нетерпеливо и страстно. Стелла подняла голову, встретилась с жёлтым взглядом и уткнулась лбом в покрывшийся испариной лоб Воскресенья. Мягкое крыло коснулось её щеки, будто поглаживая и обнимая, Воскресенье прильнул поцелуем к её губам, и сквозь отрывистое дыхание прорвался сдавленный стон. Стелла застонала в ответ, чувствуя, как пальцы впиваются в её ягодицы, словно пытаясь оставить вмятины на коже. Толчки внутри стали особенно быстрыми и хаотичными, Воскресенье издал ещё один робкий стон, и Стелла ощутила слабую пульсацию между плотно сжавшихся стенок влагалища.       Он кончил, а она нет, между ног было горячо, мокро и напряжено до боли, поэтому, как только член выскользнул из неё, Стелла сунула руку между бёдер, надавливая пальцами на клитор, чтобы не упустить подошедшее к краю возбуждение. Воскресенье опустил голову, следя за тем, как она трогает себя, и не отводил взгляд, пока она не забилась в оргазме, хватаясь второй рукой за его плечо.       Даже после того, как все стоны, всхлипы и вздохи стихли, они продолжили сидеть, прижимаясь друг к друг, думая каждый о своём. Воскресенье, возможно, думал о том, что ему теперь делать с простынёй, на которой после Стеллы сухого места не осталось. Стелла почему-то думала о том, как там Авантюрин. — Я… — медленно произнёс Воскресенье, — отойду ненадолго.       Стелла кивнула, он ссадил её с себя и побрёл в ванную комнату. Кажется, наступил тот момент, когда она убегает. Но она в своей комнате, и одна попытка побега сегодня уже не увенчалась успехом. Стелла поднялась с дивана, оглядела разворошённую постель, взяла со стола пачку салфеток, вытерла руки, расправила смятую простыню, подоткнула, чтобы Воскресенье не возился с ней снова, зачем-то взбила подушку и аккуратно сложила одеяло. Дошла до холодильника, взяла бутылку воды, забралась в свою постель и открыла переписку с Авантюрином. Новых сообщений не было. Чего она ждала, они же договорились созвониться завтра. Он спит. Или трахается. Или сдох от передоза. Или захлебнулся собственной рвотой. Пусть лучше трахается.       Воскресенье вернулся минут через десять, растерянно посмотрел на свой диван и перевёл взгляд на Стеллу, которая отложила смартфон, легла и завернулась в одеяло. Он же не надеялся, что она его на диване будет ждать?       В приглушённом свете она наблюдала, как Воскресенье надевает пижаму и пытается умоститься на простыне так, чтобы не лежать на мокром, и ей не нравилось злорадство, которое она ощущает от этой картины. Она могла бы дать ему чистую простыню. А он мог бы попросить, но снова изображал мученика. — Меняю чистую простыню на сеанс психотерапии, — предложила она. — Для кого? — спросил Воскресенье, садясь на своё одеяло. — Как пойдёт, — ответила Стелла. — Я слушаю. — Я знаю, каким говнюком может быть Авантюрин, — начала Стелла, и Воскресенье посмотрел в пол. Но потом поднял взгляд на неё. — И я знаю, как выбешивает эта ухмылка, которую хочется стереть с его глумливого лица. Ты себе не представляешь, сколько раз я хотела ему врезать, просто потому что он одним своим присутствием создаёт ощущение, будто он надо мной издевается. Если бы не Дань Хэн, наверное, мы бы давно разругались, потому что иногда мне кажется, что редкие моменты искренности не стоят всего того говна, с которым мне приходится мириться из-за того, что он чувствует себя беззащитным без своей маски морального урода. Но я не имею права просить его сбросить эту маску, потому что под ней он слишком уязвим, и каждое жестокое вторжение извне оставляет шрамы на его хрупком «Я». Он прекрасно знает, кстати, каково это — утратить контроль над тем, что по-настоящему важно, и не уберечь того, кого любишь. Не надо думать, что ему не понять твоих страданий.       Она замолчала, собираясь с мыслями, а Воскресенье снова уставился в пол, будто прячась от обвинений. Но она не собиралась его обвинять. Она хотела, чтобы он услышал то, что она пытается сказать. — Я не говорю, что сегодняшняя ситуация — следствие того, что ты влез ему в голову, — продолжила Стелла, — он и до вашей судьбоносной встречи отбитым был. Но его мозг — это… Не знаю даже, с чем сравнить. Каждая новая травма, заживая, оставляет шрам. След. Выпуклую кочку. И его мысли бегут, бегут, и спотыкаются об эти кочки, и травмы напоминают о себе снова и снова. Каждая мысль рискует зацепиться за кочку и упасть обратно в травму. И ты ему добавил очередную такую кочку на мозге, а вместо того, чтобы пойти к мозгоправу, который разгладит все эти кочки, он идёт бухать и нюхать. И я безумно злюсь на тебя из-за этого, хоть и понимаю, что это не совсем твоя вина. Но на терапию Авантюрину придётся скинуться, это будет справедливо. — Хорошо, — согласился Воскресенье, — сколько нужно? — Ты дурак? — устало спросила Стелла. — Я пошутила. Он миллиардер, у него есть деньги. У него нет желания. Вот если бы ты своим гипнозом мог заставить его пойти к врачу… — Я… — Воскресенье пожал плечами, — могу попробовать, конечно… — Неправильно! — рявкнула Стелла. — Ты должен был ответить: «Нет, я никогда, ни в коем случае не буду использовать свои навыки, чтобы заставить человека делать то, что он не хочет». — Так это был тест? — уточнил Воскресенье. — И ты его провалил, — пробурчала Стелла, — работа предстоит тяжёлая.       Воскресенье вздохнул, а она посмотрела на его поникшие плечи и крылья, и сокрушённо покачала головой. — Хочешь на кровати переночевать? — предложила Стелла. — А… — Воскресенье посмотрел на неё с сомнением, вероятно, заподозрив, что и это тоже тест, — что на это скажет господин Дань Хэн? — Какой он тебе господин? — фыркнула Стелла. — Марафон Годзиллы так просто не закончится, я их знаю. Потом будет марафон Чужого, потом марафон Хищника, потом марафон Чужого против Хищника, потом марафон Бэтмена против Супермена, а через неделю мистера Янга от недосыпа шибанёт давление, и марафонцы наконец-то уймутся. Дань Хэн даже не узнает, что ты тут был. Короче, выбирай. Могу дать чистую простыню, а можешь лечь в кровать, тут полно места.       Воскресенье помялся ещё немного, но после раздумий всё же поднялся с дивана, обогнул письменный стол, обошёл кровать и залез под второе одеяло. Стелла повернулась к нему и посмотрела на белое крыло на подушке. — Я столько всего сегодня наговорила, а ты только парня моего оскорбил. Не хочешь поделиться чем-нибудь личным? — Не особо. — А с Зарянкой ты делился? — Очень редко. — Зря. Нельзя закрываться от тех, кто тебя любит. Иначе кто тебе скажет, что у тебя кукуха отъезжать начала? А Зарянка тебя очень любит. Она считает, что ты хороший человек, который из лучших побуждений загнал себя в плохие обстоятельства. — Возможно она меня переоценивает, — Воскресенье тоже повернулся на бок и посмотрел на Стеллу. — А возможно она единственная, кто тебя знает, — возразила Стелла, — потому что ты больше ни с кем не бываешь откровенным. Ну правда, можно один личный вопрос? — Более личный, чем про мой опыт романтических отношений? — Да, — кивнула Стелла и не стала дожидаться разрешения. — Почему ты так странно убираешься? — Странно? — Циклично. — Стелла изобразила, как он трёт тряпкой подоконник. — Четыре по часовой, три против часовой, или вроде того. Это какой-то шифр? — Шифр? — Ага. Яшма тебя за нами шпионить отправила, и ты шваброй передаёшь КММ сведения о наших дежурствах в прачечной. — Нет, — Воскресенье грустно улыбнулся, — это не шифр, это…       Он осёкся и отвёл взгляд, а Стелла пытливо уставилась на него, глядя, как трепещет крыло возле уха. — Это… — Воскресенье вздохнул, — у тебя никогда не бывало такого, что тебе кажется, будто если ты нарушишь правила, произойдёт что-то плохое? — Ну да, — согласилась Стелла, — правила для того и существуют, чтобы плохого не случилось. Переходи на зелёный, на стройке носи каску, не пей кофе Химеко. — Я не об этом. Я об… иррациональных правилах. Вроде… если ты не помоешь руки ровно пять раз — вся твоя семья сегодня умрёт. — Чё? — не поняла Стелла. — И какая тут связь? — Никакой. Если ты здоров. — Ага, — кивнула Стелла, — то есть, это загоны из серии «как управлять вселенной, не привлекая внимание санитаров». — Ты обещала меня больше не буллить. — Это не буллинг, если мы тут только вдвоём. — Не уверен, что ты правильно понимаешь определение буллинга. — Получается, что ты протираешь подоконники определённым образом, потому что иначе произойдёт что-то плохое? — подвела итог Стелла. — Да. — И ты не можешь заставить себя мыть их по-другому? — Да. Я начинаю очень сильно нервничать. Вплоть до панической атаки.       Дань Хэн был прав. Он болен. Тяга всё контролировать и гиперответственность приняли патологическую форму и выродились в уверенность, что можно избежать трагедии, если правильно мыть подоконники. Дурка. Это Авантюрину ему на психотерапевта надо скидываться. А лучше бы им вместе туда сходить. — Ты к доктору обращался? — спросила Стелла, заранее зная ответ. — Да, — внезапно удивил её Воскресенье. — И что? — Он выписал мне успокоительное. — Мне кажется, одним успокоительным тут не отделаешься, — засомневалась Стелла, — вон до чего тебя тревожность твоя довела. Может, вся эта история на Пенаконии вообще не про тоталитарное господство была, а про несостоятельность системы оказания психиатрической помощи?       Она упёрлась взглядом в жёлтые глаза, в которых читалось недоумение вперемежку с усталостью, ожидая ответа: «Да ты же совершенно права! Завтра же я запишусь к хорошему психиатру, который вылечит моё тревожное расстройство!», но Воскресенье закутался в одеяло, отвернулся и сказал: — Спокойной ночи. — Серьёзно? — обиделась Стелла. — Мы только начали по-настоящему разговаривать. — Поговорим потом. — Но я хочу сейчас.       Он не ответил. Стелла отогнула его одеяло, заползла к Воскресенью, обняла его сзади и схватила губами крыло. — Давай о пирсинге твоём поговорим. Что это? Ошибки молодости? А татуировки у тебя есть? — Нет. — Жалко. Расскажи о себе ещё что-нибудь. — Нет. — Ладно, я расскажу. — Она приникла к его уху и с придыханием начала: — Святой отец, я согрешила… — Прошу, не надо. — У меня был секс с межгалактическим преступником, и у него был огромный… — Стелла. — … жизненный багаж. — Спокойной ночи, Стелла! — Я перестану тебя доставать, если пообещаешь обратиться к врачу. Или хотя бы общаться с экипажем. Дружески. И не о поверхностной ерунде, а серьёзно. Делиться всяким. Чувствами, проблемами. Как семья. Пожалуйста. Ты же сам хотел быть частью моего хаоса. — Хорошо. — Что хорошо? — Я буду общаться. — А ты не врёшь?       Воскресенье издал страдальческий стон, а Стелла чмокнула его в висок, отпустила и вернулась под своё одеяло. — Спокойной ночи, — пожелала она, — когда и правда захочешь пообщаться — очень рекомендую Дань Хэна. Он моя полная противоположность.