Это я — Ромочка

Лос-Анджелес, 2017

      Дом Тины и Банни стоял в конце квартала, неподалёку от шумного перекрёстка. Шёл град. Он с силой ударялся о белую крышу. Казалось, что абсолютно все автомобилисты нарушали ограничения по скорости, катаясь по бульвару так поздно. Кашель, доносившийся сверху, резко разбивал приглушённую какофонию — надрывный, мокрый, болезненный.       Банни температурил, из-за чего капризничал и отказывался разговаривать.       Тина тоже чувствовала себя больной: то ли от атмосферы инфекционного отделения в стенах дома, то ли от количества выпитого красного вина.       Она поднялась с дивана и слабой рукой подхватила открытый ноутбук прямо с пола. Полный бокал, стоявший на коврике рядом, опрокинулся и запачкал его поверхность.       — Сука, — тихо, по-русски, сказала она.       В более сытые годы подобные неурядицы решались проще и эффективнее. Гэби имела волшебные руки, она работала быстро и добросовестно. Однако пару лет назад пришлось отказаться от её услуг по уборке.       Тина открыла онлайн-диск и папку со злосчастным видео. Она ужасно не хотела смотреть получившееся вульгарное интервью, полное собственного вранья, увиливаний и заученных фраз. Журналисты всегда хищно бродили вокруг корзины с грязным бельём. Тина же внимательно следила за каждым их движением, не давая открыть крышку корзины (пока что). Она никогда не хотела говорить о Роме с прессой: копаться в чужом прошлом, вскрывать свои старые раны, выносить правду.       Когда целую вечность назад они с семьёй приехали в Штаты — Тина сразу же отправилась в специальную школу, где подобные ей беженцы учили английский язык. Она ненавидела практически всё, что её окружало: непроветриваемые аудитории, скупых на эмоции преподавателей с фальшивой улыбкой, магнитофоны с неразборчивыми аудиозаписями. Однако она обожала одно упражнение: «правда», «ложь», «не указано».       Слушаешь незатейливую историю, читаешь вопросы к ней и вносишь в квадрат одну из трёх латинских букв: T, F, N. Задача прошла через всю её жизнь: наблюдай и думай, где наврали.       Она долила остатки вина в бокал, нажала на пробел и прикрыла глаза.       Ей не хотелось видеть себя в идиотской розовой блузке, из-за которой «профессор калифорнийского университета искусств» выглядела как выпускница начальной школы.       Тем не менее, компромисс нашёлся хороший: не можешь смотреть — слушай.       — Роман Липкинд — первый русский фотограф в Нью-Йорке, когда-то вызвавший большой резонанс у публики… Его работы входят в коллекции десятка городских и частных галерей…       Закадровый голос продолжал представление, пока на экране наверняка вертелось приглушённое или нарочито контрастное слайд-шоу из фотографий.       — Новый авангард… Один из самых эпатажных художников двадцать первого века, начавший новое веяние… Эксперты продолжают спорить, в каких условиях были сделаны наиболее знаменитые снимки… Благотворительная акция… Его личность и сейчас вызывает множество вопросов… Загадки…       Они всё порезали. Оставили только «каверзные» вопросы с безынтересными ответами от Тины и, для приличия, немного болтовни о вдохновении.       — Это, насколько я знаю, одна из первых серьёзных, если можно так выразиться, фотографий. Мистер Липкинд был поклонником Дюшана? — задала вопрос журналистка. Марго.       Журналистка показала фотографию грязного унитаза в одном из дешёвых нью-йоркских баров. Это был очень старый снимок.       — Он много вдохновлялся современным искусством. Интересовался двадцатым веком, — ответила Тина.       Не указано. Тина понимала, что при всей любви к авангарду, тогда Рома был обыкновенной малолеткой с пристрастием к дешёвому пиву. Воображал себя, правда, великим художником. Фотографировал всё: от писсуаров до крысиных боёв на крайних станциях метро.       Тогда — в самом начале девяностых — никто не воспринимал его всерьёз.       — Мы ведь не можем представить мистера Липкинда без его главной модели, — с хитрой, но почти незаметной ухмылкой, спросил второй интервьюер. Эндрю. После чего вновь выдержал паузу, не разорвав зрительного контакта. Дальше мог сказать всё что угодно: от грязных предположений до такой же нечистой истины. Однако остановился на банальном. — Как они на самом деле познакомились? Вы при этом присутствовали? С вашим бывшим мужем?       Тогда Тина почувствовала подъём сил, достаточный для того, чтобы одним ударом скривить его позвоночник. Словосочетание «бывший муж» прозвучало как название для ублюдка, который бросил семью и сбежал к любовнице. Томас никак не соотносился с подобным определением.       — Кажется, их кто-то познакомил. Это было очень давно.       Ложь. Они встретились девятнадцать лет назад: в самом русском месте в Нью-Йорке. Разругались. Закончилось всё больницей. Как ни странно, два последних факта никак не были связаны друг с другом.       Тем временем, Марго продолжала:       — Ходили слухи о выставке серии фотографий, участие в которых приняли вы. Есть ли шанс, что мы это увидим?       — Некоторые снимки можно найти в старых журналах. В остальном, сложно сказать. Есть логистические проблемы.       Не указано. Тина не имела понятия. Всем, включая Рому, было всё равно. Только журналисты до сих пор пытались ещё разок проехаться на сдохшей лошади.       Сильнее всего ее пинал Эндрю. Он никак не отставал от бедного животного. Лет через сто они все со стопроцентной вероятностью раскопали бы могилу Ромы, раскрыли гроб и подставили к черепу микрофон со следующим вопросом:       — Все эти снимки с Александром… — начал он. — Вы сами верите в их подлинность? Эксперты говорят о том, что они настоящие, но и кока-кола продолжает утверждать о секретном ингредиенте. Понимаете?       Тина покивала.       — Я не эксперт по компьютерной графике. Или фокусам. Это искусство определённого художника. Только он может ответить. Только он в курсе.       — То есть, вы считаете, что… — Он слегка помялся. — Это был настоящий пожар?       — Я не знаю.       Ложь. Всё — от разбитого лица до молниеносного пожара, от «полёта» с шестидесятого этажа до предсмертного состояния в городской больнице — было снято одним кадром. Кровь, бесстрашие, капельницы, разрушающиеся башни, буйствующие ураганы — всё было реальным, осязаемым, настоящим.       В русском языке «искусство» и «искусственный» имели один корень, но Рома слал данное совпадение куда подальше.       Конечно, Эндрю не был удовлетворен ответом. Никто не хотел верить в правду. Никто не мог понять, что языки огня, которые норовили подкрасться к фигуре Алекса, были истинными, а не нарисованными. Они закрывали глаза, цеплявшись за удобную, привычную картину мира.       — О мистере Липкинде написано во многих сборниках статей о фотографии и современном искусстве. Возможно, пока рано говорить о полноценной биографии, но он ведь закончил свою карьеру. Как считаете, вы смогли бы написать о нём? — спросила Марго.       — Возможно.       Правда. Она могла.       — На протяжении многих лет у мистера Липкинда был конфликт с мистером Джексоном. Он, кажется, не любит свою фамилию, — посмеялся Эндрю. Тина и сама не помнила его фамилию. — Сейчас они оба залегли на дно. О последнем также ничего не слышно. Вам что-нибудь известно?       Тина почти посмеялась от формулировки. Серьёзно, он словно тренировался для проведения допросов.       — Нет.       Ложь. Джексон просто заболел: алкоголизмом, раком и пугающей чернотой характера. В любом случае, холодную войну он проиграл.       Марго задала свой вопрос.       — В начале двухтысячных он занимался социальной поддержкой. Многие даже называли это рекламой. С чем это было связано?       — Думаю, он просто хотел донести верные мысли.       Ложь. Адреналиновый наркоман с его воспевателем по неосторожности разозлили общество (не раз) и впопыхах постарались отмыться от клейма бесчувственных ублюдков. Вроде бы даже получилось.       — Вы помните скандал с галереей, в которой работал Роман? Кажется, его уволили из-за этой статьи. Из-за этой фотографии, — сказал Эндрю, показав на фото с поясницей. Лёгкая эротика, слишком невинная для резонанса. — На ней Александр?       — Мне это неизвестно. Скорее всего, это старые слухи.       Ложь. Тина поморщилась. События, может, и казались старыми, но всё ещё слишком больными лично для неё. По крайней мере, в настоящий нестабильный период.       — Хотелось бы подробнее узнать о работе студии, — начала Марго. — Это было таинственное место, — улыбнулась она. — Некоторые коллеги Романа практически жили там. Вы ещё поддерживаете контакт с кем-то оттуда?       — Нет. Я никогда там не работала. Сейчас это помещение используется инди-музыкантами, насколько я знаю. И всё так же держится на Элен. Энди и Тони работают без покровительства. О них вы, скорее всего, и так слышали. Я очень уважаю их. Талантливые люди.       Правда. «Студия» — пустое прокуренное помещение на последнем этаже высотного здания, вечно пахнущее краской и перегаром, — развалилась незадолго до того, как Рома ушёл в тень. В течение первых лет существования при нём она действительно привлекала каждого, кто желал зваться артистом. Чаще всего там находился разной степени паршивости сброд. Молодежь снимала погрузку мусора на телефон-раскладушку только для того, чтобы попасть на эту мировую вечеринку. Но сам Рома отзывался о ней не так красочно, несколько снижая градус веселья.       — Почему мистер Липкинд развёлся с первой женой? Как вы думаете, это было связано с Александром? — продолжал издеваться Эндрю.       Это звучало уже просто смехотворно.       — Нет. Они с Клэр пошли разными дорогами.       Правда. «Александра» она даже не воспринимала всерьёз.       Марго перешла в плоскость «тонких» материй.       — Интернет полон разборов этих фотографий. Сейчас поднимается новая волна. Даже далёкие от искусства сообщества одно время просто взрывались от того, что люди ничего не понимали. Особенно это касается одиннадцатого сентября. Мы не будем пускаться в мистику, но как вы считаете? Огласка, такие оригинальные фотографии, эпатаж… Это всё — длинный перформанс, что-то продуманное или сама сила искусства? — романтично закончила она.       — Искусство — сложная вещь. Я изучаю его целую жизнь и с каждым годом всё больше понимаю, что оно действительно способно на многое.       — Мистицизм — единственно реальное.       Томас постоянно так говорил. Тина, наверное, верила.       В жизни Ромы мистицизм, судьба, энергия, любовь и смерть — все абстрактные понятия разом — играли первостепенную роль. Вначале он сбегал от них, скрывался, однако «Александр» выхватывал его из уюта, закручивал в воздухе и выбрасывал на твёрдый асфальт без разрешения.       Однако подобный пафос, несмотря на правдивость, не вызвал бы доверия у библиотечных задниц.       — Вы с Александром всё ещё женаты? — с прищуром спросил Эндрю.       — Да.       Она ждала дополнительных вопросов, но получила лишь неприлично долгую паузу.       Правда. Прозаичная и скучная правда жизни, о которой следовало молчать, но о которой так хотелось рассказать.       — Мама! — прозвучало сверху: в реальности, не с экрана.       Тина открыла глаза и поморгала. В размышлениях она почти уснула. Она встала, аккуратно отставила вновь пустой бокал и ушла наверх.       — Тебе нужно поспать, — сказала она, сев на край кровати.       — Я боюсь. Вдруг умру во сне.       — Умрёшь, если не будешь спать.       — От тебя пахнет плохо.       — От тебя тоже. Спи. У тебя глаза красные.       Она погладила его по голове, выключила прикроватную лампу и вышла из комнаты.       — Спокойной ночи, — пробормотал он.       Начинало светать. Погода становилась чуть лучше.       Интервью вышло плохим: что вопросы, что ответы. Получилось бессмысленное рассуждение о фактах (в основном, лживых) жизни третьих лиц, чью гениальность участники видеозаписи в голову взять не могли.       Истина хранилась не только в голове, — воспоминаниях, старых разговорах — но и в коробке в дальнем шкафу. Там лежало около двадцати толстых тетрадей: коричневые блокноты, обыкновенные альбомы для детского акварельного рисунка, записные книжки и скетчбуки. Они распухли от приклеенных фотографий, рассказов, потоков сознания, писем.       На обложке каждой книжки Рома размашисто писал: «Это я — Ромочка».       Семь лет назад он передал их Тине.       Книга правды о Роме позволила бы, пожалуй, купаться в шоколаде до конца своих дней. Или просто помогла бы справиться с собственными эмоциями.       Однако Тина нуждалась в самооправдании. Она не хотела делать реалити-шоу в текстовом формате. Только именно эта жизнь — безрассудная, противоречивая, почти больная — и сделала Рому самим собой. За каждой фотографией стояла сложная история. Любое действие выкладывало тропинку к новому шагу в искусстве, творчестве, выражении в абсолюте.       В конце концов, это было просто красиво, по-своему необычно.       Тина допила бутылку вина до конца, открыла текстовый редактор и первым делом написала следующее:       Роман Липкинд вёл личные дневники с 1998 по 2010 год. Данная история создана на основе этих записей, а также воспоминаний автора.       После чего она отложила ноутбук и уснула прямо на диване, укрывшись пледом.