Это я — Ромочка

На основе записи от 1998 г.

      Начиналось всё относительно культурно. С пяти до восьми вечера Рома, Томас и Тина пили в маленькой студии на Черри-стрит, где жили последние двое. Тесную коробку на пятом этаже с полами из канадского клёна им сдавал загадочный дедушка с розовыми волосами.       Внезапно, в начале девятого, Томас вспомнил о реквизите.       Он учился в академии кино. Он и правда прошёл через ад, чтобы выиграть грант на высшее образование и уехать из дома в Южной Америке. Учебный процесс в этом заведении явно своровали у Макдоналдса. Независимо от специализации (а иногда и факультета) студенты могли как заниматься режиссурой, так и чуть ли не целыми днями протирать полы.       В этом семестре Томас занимался поиском вещей.       Он был немного интригующим человеком. Приключись что серьёзное — безмятежно улыбнётся, махнёт рукой и заявит: «на всё воля судьбы». Потеряй из виду ключи, лежащие прямо перед носом, — впадёт в панику.       — Мне нужно восемь советских флагов. Где я их еще возьму, если не там?       — Мне тоже интересно там побывать, — посмеялась Тина.       — Окей, — пробормотал Рома.       Так они отправились на Брайтон — в первый раз в жизни.       В метро Рома всё время смотрел под ноги, стараясь не сталкиваться взглядом с мужчиной напротив, который с неодобрением разглядывал его руки. Они выглядели забавно: на безымянном пальце с розовым маникюром красовалось обручальное кольцо.       Томас и Тина сидели в обнимку. Они познакомились на подготовительных курсах в университет, в который оба так и не попали.       Рома вошел в их компанию, как ни странно, в библиотеке. Прошлым летом Тина была там волонтёром: поливала цветы, вела отчётность. Томас притворялся посетителем, — ради приличия читал о мифах Северной Америки, после чего взялся за Достоевского, но впал в уныние и бросил.       С Ромой они сошлись из интереса к траве, а не литературе.       Томас любил покурить прямо за зданием после чтения технической литературы, а его новый русский друг почти всегда имел при себе готовое угощение.       Они стали видеться реже, когда Рома перебрался в Бруклин. Однако этот октябрьский день вышел особенным. Рома отмечал двадцатипятилетие.       Теперь, после долгого и ветреного дня, они сидели в самом настоящем кабаке и пили Лонг-Айленд со льдом.       — Интересно тут, — скованно начала Тина, пытающаяся отогреться. — Необычно.       В тёмном помещении с низкими потолками стоял дикий дым. Рома вначале подумал, что недавно здесь приключился пожар. В конце зала стояли поставленные друг на друга пластиковые стулья, а непосредственно за круглыми поцарапанными столами располагались обычные высокие табуретки. Вдалеке, под лампой, кружились мошки.       Рома словно попал на заседание русской мафии. Располагалась она сбоку: здоровые мужики пили пиво из литровых кружек и говорили на сленге, который он практически не понимал.       За стенами, на улице, тоже расстилалась другая страна: иная, но такая же грязная. Вывески, даже написанные на английском, отсылали к Москве. Возле «гастронома», где продавали творог и сметану, курила женщина в шубе: настоящей, толстой, коричневой.       В конце улицы, в свете фар проезжавшей машины, Рома увидел плакат с надписью «Бог здесь».       — Я бы ещё выпила, — сказала Тина и пощёлкала ногтями.       Томас заказал коктейли.       Они оба ещё были совсем детьми, девятнадцатилетними первокурсниками. Рома подозревал, что дружили они с ним только из-за его легального возраста.       — У нас содовая закончилась, — без тени дружелюбия сказал рослый официант. — Выпейте водки.       — Хорошо, — ответил Томас. — Нам минут через сорок нужно обратно. Завтра встану в шесть, буду перекрашивать подсвечник, — обратился он к Роме.       — Чем? — негромко спросила Тина.       — Лаком для ногтей, забыл купить баллон, — сказал он, с подозрением посмотрев на водку.       — Может, рядом есть круглосуточный магазин.       Томас пожал плечами, и они продолжили тихо болтать.       Рома перестал их слушать и взглянул на сцену, — узкий приступок со старой микрофонной стойкой — на которой начало что-то происходить. Забегали люди, они поставили колонку. В так называемом баре, тем временем, добавилось посетителей. Все были взрослыми.       — Алекс, здорово, — бросил официант.       Ответа не последовало. Алекс залез на сцену.       Выглядел он, словно попал под бульдозер. Светлые и ужасно мятые брюки были запачканы (то ли чернилами, то ли просто грязью). Нечистые вещи дополнял багровый синяк на челюсти, заметный чуть ли не с Бруклинского моста.       Пока долговязый Алекс пытался подкрутить микрофон до уровня подбородка, мужик без рубахи неустанно кричал:       — Спой «женщину»!       Повторил он это уже примерно раз пятнадцать.       — Я тебе хоть царский гимн спою, только перестань орать!       Мужик, вопреки ожиданиям, не поднялся и не поставил второй синяк для симметрии, а просто уткнулся в полупустой бокал тёмного пива.       — Вот это певец, — заключил Рома.       — Да ладно, забавный парень. Что он сказал? — спросила Тина.       Рома махнул рукой.       — У вас там все такие? — сказал Томас.       — В Бруклине?       — Да ладно тебе. Подружился бы.       — Пойти с бездомным геем Ленина обсудить? — пошутил Рома, но несколько опечаленно.       — Как знаешь. Мы пойдём пыхнем. Скоро вернёмся.       Они ушли.       Пока Алекс тянул «женщину», в душе становилось всё более неуютно.       Рома не вслушивался, думая лишь о своём бедственном положении. К двадцати пяти он не сделал буквально ничего хорошего: прозяб на дурацких работах, разругался с мамой, случайно обзавёлся ребёнком и превратил отношения с женой в соседский мрак.       Бруклинские дома никак не соотносились с мечтой (ни американской, ни просто человеческой).       — Ребёнок должен жить в нормальном доме, а не в клетке на тридцатом этаже. Вы всегда можете переехать к тёте Клэр в Северную Каролину. Может, там будет лучше?       Сказанное отцом Клэр Рома воспринял в качестве ультиматума. И выбрал Бруклин.       — …Понял? — раздалось рядом.       Рома очнулся от внутреннего монолога. На месте Томаса, слева, сидел «певец», сложив острые локти в чёрном свитере на столе, и настойчиво пытался что-то донести.       — Что? — по-русски спросил Рома, поняв, что шансонье не был настроен на разговор по-английски.       — Ну ты что, глухой?       — Нет, — обескураженно ответил Рома.       — Как тебя зовут?       — Роман.       — Слушай, Роман. Во-первых, я не бездомный. Я живу через дорогу. Во-вторых, если ты уже здесь, попробуй забыть о Ленине. А чужих людей обсуждать неприлично. Думаешь, я инглиш не знаю? Ты меня понял или нет?       — Я не считаю слово «бездомный» оскорблением.       — Саня, повтори «женщину»! — крикнул мужик.       — Да иди ты нахуй! — шикнул «Саня». — Ты понял или нет? — настаивал Алекс.       — Да.       — Да! — с придыханием передразнил он и подпёр рукой подбородок. — Я тебя тут раньше не видел. Чё припёрся? Людей обижать? Тебе сколько лет?       — Сегодня двадцать пять.       Рома осторожно собрал со стола деньги и медленно положил их в карман. На спинке стула висела сумочка Тины, которую тоже захотелось спрятать от этого Алекса с сомнительными намерениями.       — У тебя день рождения? Сейчас всё будет.       «Всё» случилось быстро. Спустя мгновение Алекс принёс кусок шоколадного торта и рюмку с белой мутью.       — Угощаю.       — Что это?       — Сливочная настойка для сладкой жизни, — ответил Алекс и подмигнул.       Рома выпил её залпом. Это произошло под строгим взглядом Алекса, который, видимо, нуждался в длинной и поэтической рецензии на напиток, похожий на сахарную рвоту проспиртованной коровы.       — Вкусно.       — Да ни хуя это не вкусно. Я туда кучу сиропа вылил. Будешь знать. Но торт ты ешь, он нормальный.       — Это школьный розыгрыш? За такое и засудить можно, — устало и без энтузиазма подыграл Рома.       — Ещё депортацией начни угрожать. Пошли поболтаем, — сказал Алекс и почесал красные костяшки пальцев.       Было три варианта значения жеста: драка, наркота и «дай в долг до пятого числа». Возможно — всё вместе.       Сладкая парочка, наконец, пришла с перекура. Они улыбнулись Алексу и быстренько с ним познакомились.       — Алекс, а ты давно занимаешься музыкой? — спросила Тина.       Алекс молча провёл их через сквозной выход, и Рома пронаблюдал за «закулисьем»: паучки ползали по кухне с голубой плиткой, а повар без шапочки ласково прихлопывал их ботинком.       Задний двор был маленьким, он образовывал узкий «колодец», вызывающий чувство клаустрофобии. По асфальту носилась белая мышь. Алекс её поймал. Схватил за хвост, отставил от себя руку и ушёл, сказав:       — Секундочку.       Вскоре он вернулся и взял у Томаса сбитый косяк этой же рукой.       — Я не музыкант. Я, типа, модель. В «ЭсЭф»Сан-Франциско. я даже снимался в рекламе. Но ролик не вышел, потому что я потерялся в лесу и опоздал на съёмку. Вообще, нестабильная это работа. Я пока живу у хозяина ресторана.       — А Рома — фотограф, — с улыбкой сказала Тина.       Тина обожала подобных Алексу персонажей: с долей очарования Шляпника из «Алисы в стране чудес», шармомСида из Sex Pistols и акцентом русского бандита из голливудского кино. Если бы Томас был ревнивым — явно подметил бы вальяжное кокетство.       — Я так и понял. Тоже, наверное, считает моделей мебелью. Тебе бы пальтишко белое прикупить и длинный зонт в руку. Неправду говорю?       — Чего ты ко мне прицепился? — спросил Рома.       — Просто говорю. И что ты снимаешь?       Алекс опёрся о стену и стал притоптывать ногой в такт доносившейся из помещения песни. На сцену, похоже, вышел тот самый мужик с пивом и стал развлекать себя «женщиной» сам.       — Авангард.       В виду имелись нарочито неверно проявленные снимки города, чёрно-белые фотографии бездомных собак и трупов голубей на фоне клумб возле частных домов.       — Сейчас Рома фотографирует людей на документы, — сказал Томас. И сказал, скорее всего, без задней мысли.       Алекс засмеялся так громко, что с крыши улетели птицы. То ли из-за травы, то ли из-за ужасной смехотворности сказанного он никак не мог остановиться и, в конце концов, начал задыхаться и держаться пальцами за пострадавшую челюсть.       — Да пошёл ты, — сказал Рома и бросил почти нетронутый косяк на землю, уже собравшись уйти, чтобы не тратить время на цирк.       — Хватит ругаться. Лучше сфотографируй его, — сказала Тина. — Там как раз сзади стена мокрая.       — Кому это нужно? Давай мы лучше с тобой разденемся, а он нас пощёлкает. Сексуальная революция, понимаешь, — предложил Алекс.       Повисло неловкое молчание.       — Она моя девушка, вообще-то, — заявил Томас.       — Давай тогда мы с тобой разденемся.       — Октябрь на дворе, котёнок.       — И правда, — сказал Алекс, расплылся в улыбке и приобнял Томаса за плечо. Выглядело это нелепо, так как последний был на голову ниже.       — Слушайте, я с этим любителем «женщины» вообще пересекаться не желаю. Давайте хотя бы втроём пососёмся, а Роман нас щёлкнет.       — Я не снимаю эротику.       — Ещё раз увидимся — сам тебе белое пальто подарю, — ответил Алекс.       Рома со снисходительным выражением наблюдал за чужими юношескими приключениями. Сам он никогда не чувствовал себя молодым. Словно и родился старым. Вылез из утробы, вскрикнул, а уже через пять минут напялил очки, засел в кресло-качалку и принялся изучать инструкции к камерам и читать книжки. И теперь вид трёх скользивших друг по другу языков не вызывал ни улыбки, ни оторопи, ни возбуждения, ни желания присоединиться.       — Ладно, — смущённо начал Томас. — Нам завтра на занятия, а мы далеко живём. Ты с нами? — обратился он к Роме.       — Нет, я поеду к себе.       — Передай привет Клэр, — сказала Тина.       — Ты сумку внутри оставила, — крикнул ей Рома. — Ладно, был рад познакомиться, — добавил он, обратившись к Алексу.       — Конгруэнтно.       — Что?       — Я думаю, ты меня всё-таки щёлкнешь. Я тебе фокус покажу. Достань свои штуки, — сказал Алекс, залез рукой в карман и вытащил пачку «лёгких» Мальборо: сигареты для шестнадцатилетних девчушек, желающих казаться «клёвыми». — Давай-давай, мне там ещё петь.       — Окей, — зачем-то согласился Рома.       Он достал из толстого чехла любовь всей своей жизни: «Ролляй».Rolleiflex. Плёночный фотоаппарат среднего формата. Две линзы на шероховатой поверхности выглядели как глаза инопланетянина.       — Тут не слишком темно? — вдруг без кривляний спросил Алекс. — И, это, снимать нужно быстро.       — Не темно. Но я не смогу быстро. У меня «Ролляй».       — Да хоть рояль. Фокус в скорости.       — Блёр будет.       — Мне этот кривозубый «рокер» тоже не нравится.       — Чего?       — Чё такое «блёр»?       — Ну, когда снимок плывёт.       — Шевелёнка, что ли?       — Видимо.       Алекс заулыбался — лучезарно, заразительно — и стал делать то, чем занимался каждый первый в «кьюбикле» (том самом фотоателье): расчёсываться пальцами. Стало только хуже. Возможно, что-то даже отвалилось.       — Короче, я сейчас сигарету подкидываю, и ты щёлкаешь, как она у лица встаёт. На следующем кадре я его съем. Ты только не беспокойся.       — Окей, — сдавленно сказал Рома.       Сделав намотку на скорую руку, он подошёл чуть ближе.       Всё случилось достаточно быстро. Алекс подкинул сигарету, прогнул спину, выставил руки вперёд и раскрыл рот. После чего резко отошёл, практически отпрыгнул.       — Всё, сейчас я её съем.       — Секунду. Не дёргайся. И отведи одну руку назад.       — Ладно.       Вскоре случилось то, из-за чего Рома ненавидел вспоминать эту ночь.       Однако фотографии — самые первые, ещё не слишком профессиональные, но страшно искренние в свлём лёгком безумии — он просто обожал. Проявив их (не самостоятельно), он увидел настоящее искусство.       В Москве девяностых каждый второй школьник мечтал вырасти и стать подонком (почти ласковое слово). И Алекс был им на этих фото: элегантным, аристократичным, изящным хулиганом с каноничным синяком у подбородка.       Светлый блеск волос выделялся на фоне пропавшего из-за чёрной одежды силуэта. И бледная рука показывалась из ниоткуда. Однако самыми интересными были глаза: искрящиеся, полные страха и физической боли. Торчавшая фильтром вверх сигарета и еле заметно исходящий из губ дым вводили в смятение, заставляли вглядываться.       — Всё, — сказал Рома.       Алекс выплюнул сигарету с криком, сплюнул кровь на землю.       Лицо Алекса покрывали слёзы, что скатывались по побледневшим щекам. Передвигался он нетвёрдо. Рукой вытирал подтекавшую кровь.       — У вас есть лёд? — спросил Рома у официанта, что ещё недавно предлагал водку.       — А что случилось? — невозмутимо спросил официант.       — Он обжёг язык.       — Ебать, Саня. За кого ты нас держишь? Аванс получил и снова за своё? Вадим тебя отсюда выпрет.       Стало ясно, что помогать он не собирался. Рома пошёл на кухню и самостоятельно вытащил лёд из обычного бытового холодильника.       Вслед услышал мат от повара. Не нашлось никакой ткани, поэтому лёд испуганному Алексу пришлось отдать прямо в руки.       — Что смотришь? Пользуйся.       Алекс стал беспомощно водить куском по губам.       — Слышь, ты чё с ним сделал? — недовольно крикнул мужик без рубахи, продолжавший глушить пиво.       — Ничего, — сказал Рома. — Жди здесь, — обратился он к Алексу, что сел рядом с этим мужичком и показал ему чёрный кровавый язык.       Снаружи царила таинственная пустота, как в глухой деревне, и только рекламные вывески напоминали, что Рома всё ещё находился в Нью-Йорке.       Рома не увидел ни одной машины такси, ни одного таксиста. Ничего.       — У вас тут вообще есть такси? — обратился он ко всем сразу, вернувшись в полумрак ресторана.       — Серега повёз моего братика в Квинс, минут через сорок приедет, — крикнул кто-то.       Алекс отключался. Мужик без рубахи совал ему под нос гранёный стакан с водкой.       — Да ты бери мою машину, отвезёшь его в госпиталь. Потом пересечёмся. Только ты залог оставь, — сказал он.       — Какой залог? — недоумённо спросил Рома.       — Ну, кредитку. Не обману, бля буду, — заверил он. — Только, это, у нас тут круглосуточных нет. Вези его в город.       Рома хотел одного: сесть за руль и переехать Алекса несколько раз.       Автомобиль выглядел, мягко говоря, ненадёжно. Во-первых, зеркала были разбиты. Во-вторых, днище царапало землю. В-третьих, в салоне ужасно воняло: словно недавно там умерла свинья.       — Пристегнись, — сквозь зубы сказал Рома.       Алекс махнул рукой и просьбу не выполнил.       К трём часам ночи ситуация складывалась просто катастрофическая. Рома катился с Брайтон-Бич на дышащей на ладан развалюхе, — пьяный, оставшийся без кредитной карты и не имеющий ни с кем связи — а рядом сидел будущий инвалид, которого трясло от озноба.       О голосовых помощниках и GPS тогда слышали только их изобретатели. Рома петлял, ориентируясь исключительно по указателям. Досадная неопределённость стала последней каплей, из-за которой его и прорвало. Безмолвность и слабость Алекса только содействовали.       — Ты просто идиот, придурок. У тебя нет мозгов. Кто просил засовывать её в рот? Фокусник.       Рома не рулил — он «крутил баранку». Не хватало кожаного «кепарика» и карьеры торгаша помидорами.       — Я встал в пять утра. Мой сын орал целую ночь, потому что у него болел живот. Потом я поссорился с женой. Потом я час ехал из Бруклина на работу. У вас тут хотя бы весело. В Бруклине вообще невесело. Нихуя. Потом семь часов я фотографировал этих придурков. А дальше? Знаешь, что дальше? Я полчаса ехал на Черри-стрит, чтобы помочь Тине пить вино. Знаешь почему? Потому что я вру жене, что у меня есть вторая работа. В колледже. Но её нет. Я просто брожу по городу.       В этой речи Алекс нашёл что-то смешное, поэтому издал сдавленное хихиканье, после которого вновь заскулил.       — Потом придурок Томас решил показать мне мои корни. Вот тебе и корни. Скотина ты проклятая.       Обычно Рома держал проблемы в себе, чуть ли не с раннего детства. Возможно, просто выдумал себе образ — спокойного, загадочного и слегка надменного человека — и постарался ему следовать. Однако сцена в машине всё разбила. Впрочем, выделываться было не перед кем.       Он продолжал.       — А мне ещё ехать обратно, потому что я отдал свою карту какому-то мужику. Он купит себе машину получше, а я буду расплачиваться. Чем? Завтра я тоже работаю, представляешь? И спать вообще не буду.       Рома смог вспомнить только одну круглосуточную больницу, в которой был пункт неотложной помощи. Так, они подъехали к известной Ленокс-Хилл.       Кирпичное здание не выбивалось из общей архитектуры, но всё равно излучало прохладную безысходность. Рома ненавидел больницы.       — У тебя же есть страховка? — спросил Рома.       На это Алекс дал просто поразительный ответ: отрицательное качание головой.       — Ты сейчас серьёзно?       Алекс кивнул.       В очереди стоять не пришлось, несмотря на количество желающих встретиться с врачом посреди ночи.       — Здравствуйте, мой друг обжёг язык, — сказал Рома, слегка наклонившись.       — Что за вещество? — спросила она.       — Сигарета.       Она облизнула губы, но сказанное никак не прокомментировала. Наверное, кто только сюда не приезжал.       — Сопутствующие заболевания?       — Я не знаю.       Алекс, тем временем, продолжал мотать головой туда-сюда.       — Удостоверение, пожалуйста.       Алекс сунул в руки Ромы грин-карту, и последний разглядел только фамилию Новиков и то, что карточка была валидна до две тысячи шестого.       Дальше началась долгая неразбериха с элементами выступления мимов: Алекс черкал номер телефона на оборванной бумажке, объяснял на пальцах отсутствие страховки. В конце уже начал показывать всем средние пальцы и шлёпать себя по губам.       Чек выписали в триста долларов.       — Я тебя убью, — шикнул Рома на ухо Алексу, который стремительно уходил по коридору.       Где-то в недрах пролёта Алекса пичкали обезболивающими и советовали питаться яблочным пюре через трубочку. Рома же сидел на кожаном диване возле автомата с водой и содовой, желая удавиться на месте.       Вскоре Алекс вернулся: с чистым лицом. Подошёл и покрутил пальцем у виска. Позже стало ясно, что лёд в таких случаях прикладывать нельзя.       — Поехали, — глухо сказал Рома.       Алекс спал, пока они направлялись обратно в маленький Советский Союз.       По радио играла сравнительно новая песня Pulp, и он ненароком вслушивался в текст.       Do you think I do these things for real? I do these things just so I survive.Pulp. I spy.       Да, Рома «щёлкал» безыскусные лица для выживания, Алекс пел «женщину» для того же. «Хорошее» понятие: survival job.Грязная, чёрная, непрестижная работа.       Но Рома надеялся — на признание, любовь, возможность сидеть в камерной телестудии с личной бедной да богатенькой Эди Седжвик, заставляя её переводить собственное молчание.       — Выходи, — сказал он и ткнул его в плечо. — Приехали.       Он довёз его до кабака, зашёл внутрь, забрал у официанта свою же кредитную карту.       — С машиной всё окей?       — Да.       — А с ним?       Официант показал глазами на еле стоящего на ногах сонного Алекса.       — Не знаю.       — Ты его проводи. А то он мне чего-то не нравится.       — Мне он тоже не нравится. Доберётся.       Прежде чем сказать это и уйти, Рома минут пять пытался взять у Алекса номер телефона, но тот только отмахивался и показывал «фигу». Неплохая получалась ставка: триста долларов за две фотографии.       Рома оказался дома около пяти утра.       Он ненавидел Бруклин за то, что тот словно отбирал его молодость, пятнал страницы книги жизни своими грязными улицами.       Рома желал жить в самом сердце мира: засыпать под шум символического жёлтого такси, глядеть на небоскрёбы из окна сорокового этажа и пялить набившую оскомину Эди Седжвик. Пялил он, увы, только свой мозг.       Рома вошёл в дом, запер дверь и поплёлся на кухню. Засыпал кофе в блестящую турку, влил чуть тёплой воды из-под крана и поставил на огонь.       Интерьером дома занималась Клэр и её родители. Рома не притронулся даже к чайным ложкам. Её родня просто обожала всё громадное. Кухня полнилась карикатурно огромной посудой: тарелками размером с большую пиццу, стаканами-вёдрами, столом на восемь персон, высоченными стульями. В ванной стояли пятилитровые банки с шампунями.       Из гигантского кошмара выбивалась только кофейная чашечка и древняя турка. Рома привёз их ещё из Нью-Джерси.       — Пап!       Рома не заметил, как Ник сбежал по лестнице вниз. Он был в хорошем настроении.       — Не кричи.       — Пап, где ты был?       Ник с разбегу плюхнулся на диван.       — На работе.       — Я хочу есть.       — Окей.       Ник был ненормально длинным для своего возраста и поразительно много ел. Выглядел лет на шесть — никак не на четыре.       — Алло? Как ты? Слышишь меня? — сказал Рома, позвонив коллеге.       — Полседьмого!       — Знаю, извини. Можешь выйти за меня? Умоляю.       — Ты меня доведёшь. Хорошо, но работать буду плохо. Пока.       Рома облегчённо выдохнул. Выпил кофе, чтобы не выливать. Отдал Нику тарелку с бутербродом. Тот быстро с ним расправился.       — Иди спать, — устало сказал Рома.       — Я хочу с тобой!       — Окей.       Они легли и укрылись тонким пледом.       Ник быстро уснул, распластавшись «звёздочкой». Рома ещё некоторое время на него смотрел. Они были противоположными характерами: Ник — энергичный, бодрый темперамент; Рома — усталый. Но внешность они имели практически одинаковую. Две копии.       Ник родился светлым, как Клэр, но к четырём потемнел, и волосы его уже напоминали уголь — волнистые, густые, блестящие. Ярко-зелёные глаза имели миндалевидную, но широкую форму. На носу, ещё неразвитом и маленьком, уже проглядывала «птичья» фактура.       Появись он позже — Рома полюбил бы его гораздо сильнее, так как банально успел бы научиться. Может, Ник ещё не понимал всей глубины отцовского безразличия, но обязательно прочувствовал бы его позже.

На основе записи от 1998 г.

      Прямо перед эмиграцией, случившейся двенадцать лет назад, Рома не думал ни о будущем, ни об истинных причинах для сбора кучи коробок. Он просчитывал одно — куда бы деть книгу.       Сначала он сунул ее на дно чёрной сумки, под мамин свитер. После, передумав, он положил её в глубокий карман собственного пуховика, придавленного папкой с документами. В итоге Рома сунул кирпичик в мягкой обложке в летний рюкзак с учебниками английского языка.       Родители не знали о странных литературных пристрастиях сына. Однако именно в библиотеке папы Рома и нашёл «Это я — Эдичка» Лимонова.       Книга изменила его жизнь, открыла новый мир, напугала и воодушевила одновременно. Естественно, в девять и даже в тринадцать лет Рома не слишком хорошо понимал написанное, но отчего-то уже тогда чувствовал единение с лирическим героем.       В восьмидесятые было написано много энциклопедий для девочек, где подробно рассказывалось о разного рода интимностях, пусть и научно-популярно. Мальчиков же учили рыбачить, собирать стулья из дерева и готовиться к работе на заводе. Всё.       Лимонов же, сам того не зная, написал обо всём необходимом: сексе, искусстве, личности и Америке. В силу возраста Рома, конечно, не видел сатиры — только свободу слова «выспаться», бунт и красоту непонятого гения.       Идея за океаном маячила перед ним всё детство. Родители откладывали все значимые события на момент, когда они оказались бы на другой части планеты.       — Предлагали поехать на юг, но я отказалась. Зачем нам чёрное море? Скоро уедем в Америку. Там и будем за свои деньги ездить на пляж. На своей машине.       Мама произносила «там» с придыханием.       — Сынок, не грусти о вещах. Починим эти ботинки, доходишь в них, пока не уедем. Там и купим тебе нормальную обувь.       Папа произносил «там», скорее, с уверенностью, словно говорил о месте, из которого только что приехал и куда вот-вот собирался вернуться.       Рома, под стать семье, тоже жил в том самом «там», не привязываясь к друзьям, школам и центральным улицам Саратова. Он думал о будущем с небоскрёбами, модными кроссовками и книгами в красочных обложках.       Письменный стол мамы, неприлично молодой и сухой женщины, был засыпан листами плотной сине-белой бумаги, на которых красовались женщины со смешными пропорциями в блузках, шляпках и плащах на европейский манер. Она работала модельером. Отец был учителем русского языка и литературы в гимназии. Также он составлял книги о местном театре, состоял в союзе писателей.       В целом, до восемьдесят шестого года жизнь шла гладко. Родители ладили и, наверное, даже имели любовь.       В одно воскресное утро, за пару дней до отъезда, семья — не идеальная, но обычная, хорошая — потерпела фиаско. Рома так и не узнал, что конкретно произошло, но звон разбитой, любимой папиной чашки, разнёсшийся по дому, заставил понять, что случилось нечто непоправимое.       Когда крики стихли — Рома вышел на кухню и увидел роковую картину, которую захотел сфотографировать, несмотря на неуместность. Розоватый свет заката, белые крошки от батона на паркетном полу, собранные сумки, пустая от посуды кухня, оставленные ненужные вещи: слегка ржавый кипятильник, железный утюг, виниловый проигрыватель.       — Пап, а когда ты к нам приедешь?       — Может через месяц.       — Можно я с тобой останусь?       — Не нужно, поезжай с мамой.       Больше они не виделись. Созванивались, переписывались, но не встречались.       Следующие восемь месяцев они с мамой «отсиживались» в Италии, ожидая очередь в посольство. Они находились в маленьком городишке, соседствуя с итальянцами и такими же застрявшими соотечественниками.       Жили они в квартире на втором этаже старого дома. Лестничная клетка, обросшая цветами, делилась на две двери: через одну заходили в гостиную, крошечную детскую и кухню; проходя через вторую, оказывались в душевой.       Они практически ничем не занимались, только ждали и учили английский язык. Мама решала «юнит», а на следующий день принималась обучать сына.       В конце концов, несмотря на проволочки, они приехали в обожаемую мамой Америку.       Впервые ступив на её землю, Рома чуть не потерял сознание. Он почувствовал начало обещанной яркой жизни, вдохнул воздух свободы, от которого развевались цветастые флаги, свисающие с каждого здания. Он представил свежие знакомства, разговоры, прогулки и свидания.       Однако «Новый Свет» встретил его грязным Нью-Джерси. Приключения, конечно, появились. Практически каждый день он убегал от компании вышибал-одноклассников.       Рому погубила искренность.       — И как тебе в Джерси?       — Тут грязно. Я буду жить в Нью-Йорке.       Жители Нью-Джерси ненавидели Нью-Йорк ещё сильнее, чем жители Саратова — Москву.       Они с мамой жили в разных местах, школы менялись. Изначально они существовали на пособие, потом мама устроилась на должность shampoo-girl в одном салоне красоты и забыла о дизайне, переключившись на мытьё голов.       В какой-то момент начали сменяться «папы»: от таких же мигрантов до местных выскочек, считающих её лёгкой добычей.       Рома не мог терпеть их всех.       Однажды он затеял разговор об отце, на что получил сомнительный ответ.       — Ты уже не малыш. Твой папа, как бы так сказать, человек лёгкого поведения. Вытерпеть такое невозможно. Вот тебе совет: пей, жадничай, ругайся, но никогда не изменяй своей женщине. Это не прощается. Хотя, кому я говорю… Ты такой же, как и он. Но, может, услышишь меня.       К семнадцати он, к счастью, перебрался в Нью-Йорк, оставив в напоминание о маме только старую фотографию в бумажнике, на которой она — молодая и ужасно красивая — улыбалась, обнимая связку с бананами.       Спустя годы Рома понял две вещи. Во-первых, «Эдичку» он явно читал одним местом. Во-вторых, они с ним действительно оказались похожи, только в каких-то не тех вещах.

На основе записи от 2006 г.

      Саша Новиков стал Алексом в девяносто шестом году, решив изменить жизнь на все сто восемьдесят.       Москвичи катались по миру несколько лет кряду, неприлично часто возвращаясь назад. Ещё не став иностранцами, но уже позабыв о «радостях» города того времени, вернувшиеся визгливо уворачивались от взрывающихся иномарок и обилия крыс в подземных переходах, первых супермаркетах.       Пока миллениум дышал в спину, Саша понуро жил в хрущёвке на севере города. К восемнадцати он научился ничему не удивляться: ни терактам; ни скинхедам раскачивающимся на перекладинах вагонов метро и больно ударяющих по чужим лицам; ни шприцам на лестницах, ни специфике телевидения, ни воровству.       Последним он промышлял и сам, сбегая с уроков из школы, где училки ещё не просекли, что феномен пионерии умер. Естественно, в облезлом учреждении с выбитыми окнами существовал тот самый забавный персонаж, что ненавидел Америку и обожал Сталина.       — Сашенька, ты же такой способный мальчик. Спортсмен. Но такой разгильдяй! Кем ты станешь в будущем?       — Американцем, Наталья Иванна.       Наталья Иванна после этого диалога вложила всю душу в отчисление Сашеньки из школы, но успеха не возымела.       В свободное от не особо прилежной учёбы время он тусовался с Черепом (тогда кличка ещё была оригинальной): чуваком постарше, который учился на ювелира и обожал андеграундные местечки. Также в компании затесался Топор (эта кличка тоже) и его Настюха, которая промышляла «пиздингом» пластинок с рынков.       Камеры тогда водрузили только, дай бог, на ГУМ и «Охотный ряд», а Марьина роща жила по законам дикого мира. Саша не имел ни специализации, ни идеологии, поэтому тащил всё, что плохо лежало: от хлеба до сладких батончиков, от трусов до галстуков.       И жил он, как настоящий творец: кайфовал не от результата, а от процесса. За адреналиновую щекотку продал бы родную мать.       Матушка — в прошлом руководитель на каком-то предприятии, а ныне рыночная продавщица — капала валерьянку в стакан с водой и причитала:       — Да что с тобой творится, Саша. Что же с тобой станет, Саша… Пожалей меня, мало мне бед на голову…       Беды заключались не только в потере социального статуса, но и в смерти её мужа, которого слегка избили — до комы. Воспоминаний о нём сохранилось мало. В целом, отец при жизни пытался быть на одной волне с молодёжью: кололся и вкладывал деньги в бизнес.       — Пап, ты если хочешь быть современным — лучше Nine Inch Nails послушай. Чё ты с этими шприцами носишься?       — Пошёл нахуй, пидорас.       — Справедливо.       Через три года после его смерти Саша, которому уже исполнилось двадцать, вошёл в «поздний» период своего московского творчества.       Видеосалон на Таганской исчез, войдя в историю, и Настюха замутила собственный, где они снимали очень необычное кино, курили и слушали Jefferson Airplain.       «Голубая телега» спасла Сашу не только от армии, но и от прозябания на Марьиной роще. Впрочем, она была вполне реальной.       В начале девяносто шестого Топор познакомил Сашу с Адамом.       Тридцатилетний мужик из Сан-Франциско постоянно гонял в Москву на постановки в «Большой». Никто не понимал, чем он занимался на родине: то ли бизнес держал, то ли кормился с родительских подачек, то ли преподавал русский.       — Ты мне очень нравишься, Алекс. Тебе же есть восемнадцать? Приезжай ко мне в «ЭсЭф», я тебе покажу… Э-э-э, пальмы. Обещаю.       — Замётано.       — Что, прости?       — Приеду, говорю.       Саша стоял у посольства чуть ли не в последний день подачи заявлений на «диверсификацию», абсолютно не нервничая. Он не предполагал даже маленькую вероятность проигрыша.       Единственное, что его хоть немного беспокоило — несуществующий в международной классификации, но вполне реальный в его медицинской книжке диагноз: вялотекущая шизофрения.       Он стоял на учёте, периодически наведывался к психиатру: карикатурному дяде, который при любом неверном ответе готовился вытащить из-за спины электрический стул. Усач мечтал об одном: убрать слово «вялотекущая». Не удавалось.       Постсоветская медицина не желала возиться с тонкостями нарушений нервной системы Саши Новикова. Увы и ах, Адам тоже не захотел.       Он в принципе-то и думать о нём забыл.       — Откуда ты узнал мой адрес?       — Помогли. Давай, впускай. Будем счастье строить.       — Э-э-э, я… Может, тебе… Мы…       — Да-да. Теперь нет «я» и «ты». Есть только мы.       — А деньги на билет ты откуда взял?       — Одолжил, дорогой.       В общем, Адам остолбенел, но постарался смириться с новым соседом. Тем не менее, уже через несколько месяцев выдал ему деньги на билеты куда подальше, чтобы больше никогда его не видеть и не слышать.       Приехав в «ЭсЭф», теперь официально «Алекс» начал жить на полную катушку, хвататься за возможности. Так, он взялся за ум и решил полулегально подзаработать на такси (заодно и узнать город). Однако врезался в дерево, немного покалечил пассажира и умотал служебную машину. Сквозь зубы Адам уладил неурядицу, но дальше — больше.       Алекс очень любил животных: кошек, собак, белок. Так, он притащил в дом енота, ещё не подозревая о разрушительной силе данных существ.       Именно «Лёва» — Алекс просто очень любил эти конфеты — стал последней каплей в чаше терпения Адама, когда разнёс полкухни.       — Ты сумасшедший! Убирайся отсюда!       — Справедливо.       Нью-Йорк встретил Алекса холодным бетонным горизонтом. Москва вдруг показалась кружком школьной самодеятельности, Нью-Йорк же — тем самым «Большим». Здесь располагались настоящие видеосалоны с именитыми, известными режиссёрами и фотографами, а не детьми с зеркалками. Снималось реальное кино, выступали подлинные рок-группы, зарабатывались ощутимые деньги.       Он отправился в хостел, устроился на работу в магазин пластинок. Долго там не продержался. «Вялотекущая» стерва окончательно подкосила, и он просто перестал выходить на работу. Валялся целыми днями на грязном матрасе, спал и пил водку с изображением медведя на бутылке. Бесконечно повторял мысль «хочу домой», хоть уже и не знал, где на самом деле находился дом, был ли он.       К моменту, когда он нечеловеческими силами выбил пособие и перебрался на Брайтон-Бич, Алекс больше не хотел быть американцем.       — Не вешай нос, Алекс. Адаптация занимает много времени.       Это сказал Вадим, который был отцом гораздо более хорошим, чем биологический. И плевать Алекс хотел на настоящих детей этого татуированного петербуржца.