6
4 сентября 2023 г., 00:05
На основе записи от 2003 г.
Перелом случился в середине две тысячи третьего. Несколько скрытно проходя по залу родного музея, где были практически все его удачные работы, а также по низким светлым пространствам другой, более крупной галереи, где они просто ненадолго появились, Рома чувствовал его и осознавал, что, наконец, он мог выдохнуть. К удачным работам, к слову, теперь относились не только снимки с Алексом в главной роли. Тина какое-то время много участвовала в нескольких концептуальных сессиях. Одной серией он любовался даже охотнее, чем фотографиями Алекса, превращённого в хтоническое существо от удара током. Когда Тина забеременела, у неё в первое время сильно отекали ноги. Рома сказал, что она стала похожа на слоника. Она обиделась, но потом согласилась сделать пару фотографий. Рома купил целый пакет бактерицидных пластырей (обычных и разноцветных). Он обклеил ими её ноги, после чего попросил надеть чёрные туфли на шпильке. Смотря на искусство, — в котором участвовали столь контрастные фигуры, как Алекс и Тина — он полностью понимал таинство артхауса. Мало кто вкладывал авторский смысл в подобное, оставляя широкую возможность трактовки зрительскому глазу. Такие просмотры могли оказать психотерапевтический эффект: заглянуть внутрь себя, найти ответы на вопросы. — Добрый день, — послышалось сзади. Это было раннее утро. Рома смотрел на фотографию Тины, которая сидела на деревянном стуле в середине «Центрального парка» с полностью голыми ногами и читала газету, глядя как бы сквозь неё. Рома узнал голос. — Добрый день, Джексон. Рома подал руку, и, на удивление, тот в неё не плюнул. Он сильно изменился: похудел, помялся, облысел. Рома вгляделся внимательнее и заметил, что у Джексона пропали брови и даже ресницы. Злорадства он, конечно, не ощутил — сплошную печаль и сочувствие. — Поздравляю, Ромео. — Спасибо. Как ты? — Как видишь. Джексон двинулся дальше. Рома понадеялся, что он собирался уйти в другой зал. Однако он остановился. Он очень близко подошёл к прошлогодним снимкам с Алексом. Кураторы расположили их не в хронологическом порядке. Первой поставили последнюю фотографию, где Алекс уже намеревался упасть, а последней — «промежуточную», подходящую для постера к «Экзорцисту». — Всё-таки я не понимаю, — сказал Джексон. — Что именно? — Почему он позволяет ставить на себе эксперименты? Что ты ему предлагаешь? Сколько платишь? Он вообще в здравом уме? Ради чего? Последние четыре вопроса он задавал, скорее, в воздух. Тихо. Невнятно. Рома понял их буквально. Они не имели смысла. Фотографы, музыканты, писатели — все они могли вдохновляться хоть пылью на стуле; придумывать идеи, сидя на унитазе; обсуждать придуманное с близкими хоть в бургерной забегаловке за липким столом. Они могли, впрочем, делать это и в белых рубашках, записывая мысли на плотной бумаге перьевой ручкой. Интерес Джексона к внутренней кухне казался странным. Рома считал важным результат. Даже если бы он создал подробнейший отчёт в ответ на заданные вопросы — Джексон бы ничего не понял. Рома и Алекс коммуницировали несколько «насквозь». Их диалоги представляли собой шум, за которым скрывалось нечто тонкое, едва уловимое. Это и заставляло Рому идти за ним, его кошмарными идеями. Это, конечно, звучало гораздо более шизофренически, нежели тупой шантаж или уговор. — Ты считаешь это экспериментами? — А как ещё назвать? — Это просто художественная работа. Извини, мне нужно идти. Благослови тебя Бог. — Обязательно. Ещё увидимся. От последних слов Рома почувствовал себя странно, потому что выглядел Джексон подобно живому мертвецу.На основе записи от 2003 г.
В ноябре Рома ехал в Вермонт с очень странной компанией. Он сидел на пассажирском сидении и чувствовал смесь необычных запахов: мяты, спирта, печёных яблок. Мятой пахло от Клэр, которая вела машину (и жевала жвачку); спиртом — от Тео, который бесконечно распылял антисептик на руки; яблоками — от его девушки, Тани. Они ехали в дом её умершего отца, который при жизни работал гидом: он водил группы в горы, помогал в безопасном подъёме. Клэр предложила. Рома согласился. — …Я начала их продавать на барахолках. Вообще, куклы — моя отдушина. Ещё я консервирую яблоки особым образом. Они становятся твёрдыми. Потом можно нанести неплавящийся материал и сделать свечи. Это немного токсично, но запах очень натуральный. «Ох ты ж, блядь, лесная фея», — подумал Рома. Когда Таня достала камеру и показала фото своих кукол, Рома подавился. Не то, чтобы его могло что-то напугать, просто это было неожиданно. Он-то представлял симпатичных вязаных куколок в платьях с милыми пуговицами, но Таня показала довольно жуткую поделку: женщину лет так ста, в трусах, со всеми прелестями возрастных изменений. — Они очень красивые, Таня, — сказал Тео. Он тоже отличался: собирал образцы крови на стекле (и никак не мог объяснить для чего). — Тот дедуля, кстати, кажется, влюбился в нашу медсестру, — сказала Клэр, когда все отошли от темы кукол. — Думаешь, он справится с ней, Клэр? — сказал Тео. На это она расхохоталась. На это. Рома решительно ничего не понимал. Вскоре они приехали в Берлингтон. Они подъехали к дому, который стоял на окраине, недалеко от леса, вдали которого виднелись вершины уже заснеженных гор. Город выглядел обворожительно: припорошенные снегом аллеи, белые верхушки сосен, синеватая изморозь на ветках клёнов. Тем не менее, было относительно тепло. Рома не чувствовал зимнюю сказки. Атмосфера казалась таинственной, тёмной. Вполне можно было представить долговязого маньяка в чёрных одеждах, который шествовал в ночи по заснеженным улицам с топором, а после совершения преступления — нёс убитое тело в горы. Они зашли в двухэтажный дом: лощёный, аккуратный, хоть и не чересчур зажиточный. — Так начинаются все фильмы ужасов, — сказал Тео. Вообще, он был симпатичным. Рома, может, и сам бы запал, если бы от него не сквозило жутью. Наверное, поступление в медицинский университет Тео аргументировал тем, что там можно было «резать людей». Послезавтрашним днём они собирались на так называемый кемпинг. От этого слова в реальных планах не было практически ничего — ни палаток, ни термосов, ни гитары. Они хотели заселиться в два небольших домика в горах: романтическая обстановка, живописная природа, свежий воздух. Сейчас же, после дороги, они сидели и пили глинтвейн. Рома увлёкся, и это привело к плачевному исходу. Они с Тео вышли покурить. — Таня рассказывала, что в начале девятнадцатого века одна бедная семья выгнала своих старших из дома, потому что не могла их прокормить. В общем, старики в лесу замёрзли. Весной ожили и пришли, так сказать, к своим потомкам… И потом… — Ах ты ж блядь, сука, — сказал Рома, прервав мистическую легенду Тео. Он поскользнулся и грохнулся носом прямо о землю. — С тобой всё в порядке, Рома? — спросил Тео. Вопрос просто отлично подходил ситуации. Рома оторвал лицо от земли и понял, что нос не пострадал, зато рука — определённо. Она болела так, словно по ней проехал поезд. Он постарался пошевелить ей. Безуспешно. — О боже, — бесстрастно сказал Тео. Рома поднялся сам и зашёл в дом. — О боже, — сказала Клэр, увидев его. — Нужно сделать снимок. — Издеваешься? И так понятно, что она сломана. Придумай что-нибудь, — ответил Рома. После некоторых болезненных манипуляций, Клэр сказала: — Два пальца сломаны. Сейчас перевяжем, и я дам тебе обезболивающее. Дома сделаешь снимок, но думаю, что ничего страшного. Смещения нет. В итоге, они уехали втроём. Пальцы, конечно, не помешали бы «отдыху», но Рома всё равно притворился, что страдал от жара и боли. Вечером он вышел из дома, чтобы выпить кофе. Он захотел прогуляться в одиночестве. Пока он шёл, кутаясь в шарф правой рукой, не мог перестать думать о том, почему всё так случилось. Он же не был настолько пьяным, чтобы не заметить льда на крыльце и так неловко свалиться. «Чертовщина», — подумалось вдруг. Кафетерий выглядел скромно, но уютно. Практически все места были заняты, — парами, одинокими наблюдателями за уличным пейзажем, даже маленькими семьями — и Рома еле-еле нашёл свободное в середине зала. Пока он пытался рассмотреть позиции в меню, написанном от руки, подошёл официант. — Добрый вечер. Слушаю вас. Рома поднял глаза — медленно, в лёгком страхе. Перед ним стоял Алекс: в идиотском коричневом фартуке и с блокнотом в руке, в который он неотрывно смотрел. — Добрый. Алекс, секунду назад вдохнувший, так и не выдохнул. Он выглядел так, словно был серийным убийцей, встретившимся с полицейским, который давно объявил на него охоту. — Я позову другого официанта, — пробормотал он и уже собрался слинять, но Рома резко схватил его за запястье, на котором красовалось штук пять плетёных браслетов. Так и хотелось отметить, что эпоха хиппи давно прошла. — Я даже кофе от тебя не заслуживаю? — прошипел Рома. Алекс выпрямился и, поджав губы, забегал глазами по помещению. Рома всё ещё не понимал, что такого ужасного ему сделал. Спустя мгновение Алекс внимательно посмотрел на него и слегка улыбнулся, после чего покачал головой. Вот поди разбери, что творилось в этой светлой голове. Рома поспорил бы, что полная дребедень. — А чаевые ты мне точно дашь? — спросил Алекс. — А ты это у всех спрашиваешь? — У избранных. — И с каких пор я избранный? — С этих самых. Алекс принёс кофе и убежал. Рома исподтишка за ним наблюдал. Двигался он очень быстро, делал несколько дел одновременно: переговаривался с коллегой, — длинной девчонкой (школьницей, что ли) — улыбался посетителям, бегал на кухню. Как он сюда попал? Зачем? Чего он хотел от жизни? Хотел ли чего-то? Мыслил вообще такими категориями? На что тратил деньги? Где жил? С кем? Рома ничего не знал. Он просто смотрел, не отрывая глаз и надеясь поймать короткий взгляд, осторожную улыбку. Он смотрел на пушистые волосы, широкие запястья с браслетами, значок с непонятной надписью на фартуке. Смотрел и смотрел. До закрытия оставалось полчаса, и Рома медленно потягивал чёрный кофе, не собираясь уходить. — Чай дохлёбываем и уёбываем, — шепотом произнесли ему на ухо спустя десять минут. — Проводишь меня? Видишь ли, я страшно болен, — сказал Рома и показал на свою руку. Алекс засмеялся. — Чё случилось? — Упал. — Ты ещё и неаккуратный. Фу. Слушай, мне надо снести сарай. — Что? — спросил Рома. Он привстал и позволил Алексу забрать свою пустую чашку. На дне осталась гуща, в которой образовалась дырочка в форме мультяшного сердца. — Мой знакомый купил здесь землю. Он собирается построить дом. Но от бывших владельцев остался, типа, деревянный такой загон. Не знаю, для чего. Он пустой. В общем, нужно с этим разобраться. — Ещё одна работа? — Ага. — И как ты собрался это делать? — Нужно просто разобрать доски. Ручками, знаешь. Можешь помочь, раз тебе нехуй делать, и ты за мной по стране гоняешься. Рома склонил голову и посмотрел в сторону. Он, в общем-то, не обижался. Всё действительно так и выглядело. Унижаться и оправдываться, рассказывая о реальном положении дел, совершенно не хотелось. Это не помогло бы. Всё выглядело, возможно, гораздо хуже. Алекс мог считать, что Рома месяцами обивал пороги в Нью-Йорке, чтобы выспросить у каждого встречного его местонахождение. Даже такой абсурд казался более правдоподобным, чем реальность: очередное случайное столкновение. — Не уверен, что от меня будет толк. — Ты вообще мужик? — Вопрос не имеет смысла. — Справедливо, — сказал Алекс. — Пойдём. Алекс собрался и самостоятельно закрыл кафе. — Пешком? — спросил Рома. — Нет, залезай на меня. Я же верблюд. — Сарказм — язык комплексов. Алекс фыркнул. Они пошли по направлению к лесу. Домики, имеющие практически одинаковую этажность, создавали атмосферу сказочности. Воздух был плотным, почти сладким. Снег мягко хрустел под ногами. — Снова ищешь себя? — спросил Рома. — Наверное. Я уехал где-то полгода назад. Меня, знаешь, доебали эти твои поклонники. Вот вижу прыщавого очкарика в драном свитере — уже понимаю, что надо убегать. Я, чё, Бритни Спирс? А шлёшь нахуй — обижаются. А чего обижаться? Разве я не прав? Нет, ты скажи? Светишь везде мою морду. Ничему жизнь не учит. Рома вытянул губы и посмотрел себе под ноги. Вряд ли Алекс и впрямь ждал ответов. К тому же, он определённо преувеличивал накал драмы. — Ты не говорил, что против. Но можем подписать контракт. — Ох! — отмахнулся он. — Я ехал на попутке. Ну, не всё время. У меня был сложный маршрут. Люди тут, знаешь, пиздец какие жадные. За бутылку пива расстреляют. С ближним надо делиться, ты в курсе? За кусок хлеба передерутся. У вас чё, хлеба мало? — Не думаю, что ты бы порадовался, если бы брали твои вещи. — Да хоть трусы забирай. — Обойдусь. — Да ладно? Я думал, тебе они как раз нужны. Рома снова промолчал. От разговора, тем не менее, захотелось развернуться и уйти. Естественно, он остался. Мобильник давно разрядился. Даже если Клэр ему звонила — Рома не знал об этом. По дороге Алекс ещё много говорил, сам себя перебивал и дёргая руками. В целом, слушать его было практически невозможно. Он критиковал и хвалил одно и то же одновременно; вспоминал о десяти вещах разом и тут же терялся в воспоминаниях. Он ничего не рассказывал полноценно, обрывался. Когда они подошли к «сараю», — обычной маленькой пристройке, и вправду пустой внутри — Алекс, наконец, замолчал. — Пиздец, смена была двенадцать часов. Пиво будешь? — А оно твоё? — пошутил Рома. — Всё своё ношу с собой, — сказал он и достал две небольшие банки из кармана куртки. Внутри сквозило. Холодный вечерний ветер прорывался сквозь щели в досках. Алекс поставил два слегка пыльных пластиковых стула в середину помещения. Рома присел на край, побеспокоившись о сохранности брюк и того, что они скрывали. Алекс пил и не обращал на него никакого внимания, клацая что-то в мобильнике-раскладушке. Рома воровато оглядывался — отовсюду слышались странные звуки: щелчки, хруст, отголоски тяжёлого дыхания — и понимал, что, чувствовал себя домашним ребёнком в компании хулигана. — У тебя камера с собой? — спросил вдруг Алекс. — Конечно. — Отлично. Алекс набрал чей-то номер и вышел из дома. Рома слышал, как он что-то быстро говорил. — Никто не приедет, успокойся… Ты будешь… Без проблем… Вроде бы он ничего особенного не говорил, но тон Роме совершенно не нравился. Алекс вновь что-то задумал, а тот по глупости опять подписался на участие. Послышалось «хорошо-хорошо» от приближающегося Алекса, а затем — он сбросил трубку, щёлкнул зажигалкой и поджёг торчащие опилки одной из досок. Рома не успел ничего: ни возразить, ни возмутиться, ни банально охуеть. Это уже выглядело действительно опасно — причём не только для них самих, но и для немногочисленных соседей. — Прекрати. Потуши. Ты же знаешь, что я не могу ничего сделать, — грозно произнёс Рома и вскочил со стула. Он почувствовал, что попал в ловушку. Пожар — дело быстрое. Пошёл маленький огонёк, — не больше того, что давала дешёва] зажигалка — а через секунд двадцать загорелась уже практически четверть стены. Так называемая дверь была открыта. С одной стороны, в этом читалось спасение, возможность мгновенно сбежать. С другой стороны, кислород только подкармливал огонь, который рос быстрее смертельной опухоли. — Ты ёбаный идиот! — крикнул Рома. — Да замолчи, — с диким смехом произнёс Алекс. Он встал спиной к стене, раскинув руки, словно играл в пьесе. — Ты же сюда пришёл за шоу. Так что молчи и пользуйся. Вот я, твой покорный слуга, — смеялся и смеялся он. — А потом срубишь бабла, войдёшь в историю и будешь в шестьдесят лет пиздеть псевдоинтеллектуальную хуйню на HBO. Работай, Ромочка. Можно было придать ситуации ещё больше абсурда. Например, достать камеру и начать фотографировать. Сделал ли это Рома? Естественно. Несмотря на огромную опасность в моменте, спустя время эти снимки стали его любимыми. В них не было старой обречённости, намёка на хоррор-кино, крови и страданий — только озорной смех Алекса от, казалось бы, детской проделки. Пеппи подожгла дом — вот умора. Спустя минуту они выбежали из практически полностью загоревшегося домика. Почти сразу приехал тот самый друг Алекса (как знал). Сначала дал ему в морду (так, для профилактики), а уже после начал возмущаться словесно. — Твою мать, я так и знал. Хули ты звонил, если уже решил всё своими бестолковыми мозгами? — Слушай, ничего же не произошло, — подняв руки перед собой, невинно сказал Алекс. — Тебе настолько было лень работать, что ты всё тут поджёг? Идиот, ни копейки не получишь, — сказал друг и стал набирать номер. Скорее всего, пожарных. — Не заводись. Они продолжали препираться: в голосе «друга» слышалась плохо подавляемая паника, в голосе Алекса — нотки истеричного смеха и извращённое удовольствие от проделанного. Рома чувствовал себя мамашей двоечника на родительском собрании. Он постепенно отходил, пятился назад. Тем не менее, он тайно радовался полученным фотографиям. Тина хорошо справлялась с работой модели, но Алекс — совсем другая история. — Проблем не будет? — спросил Рома, когда Алекс закончил выяснять отношения, а пожарные уже подъехали к месту. — Не думаю. — Хочешь ещё выпить? — Господи, твою хату тоже поджечь? — Я имел в виду то, что имел в виду. — А, опять хочешь меня изнасиловать. — Что, блядь, значит «опять»? — Значит всё-таки хочешь. — Нет, не хочу, — сказал Рома и посмеялся. — А чего это ты засмущался? Рома решил промолчать, так как вспомнил негласный девиз Алекса: «скажи что угодно — прицеплюсь». В общем-то, любой талант — талант. До дома Тани они дошли быстро. Наверное, она, как и Клэр, протестовала против «посторонних в доме», но тогда, к счастью, она находилась где-то далеко-далеко. Однако следовало быть осторожным: следить, например, чтобы Алекс не устроил погром в чужом доме. Они вошли внутрь, и Алекс, присвистнув, стал дёргаными, раздражёнными движениями стягивать шарф. Рома склонил голову и аккуратно помог вытащить его из воротника куртки. — Джентльмен? — спросил Алекс. Рома прошёл внутрь и налил в два бокала немного джина из бутылки, стоящей на столе. — Откуда ты берёшь этих знакомых? Твой товарищ похож на пьяницу. — Что значит «похож»? — Алекс округлил глаза. — Он и есть пьяница. Почему ты спрашиваешь? Хочешь взять урок по знакомствам? Не уверен, что тебе нужны такие. А с горбатыми фотографами я больше не знакомлюсь. — Лицемеришь. — Чего это? — Тебе не нравится быть в кадре? — Мне не нравится светиться в галерейках. Но меня больше нет в Сити. Так что, делай, что хочешь. — Почему? — Потому что я ебал это всё. Люди там не видели жизни. — Видели. Просто другую. — Отцепись. Алекс выглядел уставшим. Он сидел вразвалку и разглядывал дом: задерживался на лестнице, потом — на подушках с журавлями. Рома допустил забавную мысль. Всё напоминало встречу с бывшим любовником. Как если бы люди, когда-то близкие, встретились бы в людном месте, разговорились и удивились тому, что всё прошло так легко. Потом — оказались вместе наедине и, растеряв недавний пыл, скатились в неловкость. — Неплохо, — сказал Алекс. — Есть ещё что-нибудь? — Достань из шкафа. Внизу. Рома расслабился в кресле. За свою маленькую «умиротворительную» прогулку он страшно устал. Когда Алекс нагнулся, — достаточно сильно, чтобы его и без того недлинный свитер задрался, а джинсы слегка сползли вниз — Рома кое-что увидел. На пояснице было тёмное сердечко, очень похожее на то, что осталось на дне чашки кофе. — Что это у тебя? — Что у меня? — отвлечённо спросил Алекс. Он копался в шкафчике и выискивал алкоголь получше. — Это родинка? На спине? — А-а-а. Да. Слушай, только не начинай мне говорить, что ещё секунда, и она меня убьёт. Ложишься себе спокойно в психушку, а тебе говорят про родинку. Так и хочется сказать, чтобы помнили своё место и не лезли не в своё дело. А их дело — ебашить всем рисперидон и помалкивать. Алекс показал одну большую пыльную бутылку с вином и одними губами прошептал «пиздец». После чего он поставил её обратно, вытащил склянку травяного ликёра и вернулся с ней за стол. Рома терпеть такое не мог, но ничего не сказал. — Знаешь, что такое монгольское пятно? — спросил он. Алекс покачал головой в ответ. — Они часто встречаются у младенцев в Азии. Синеватое пятно на пояснице или ниже, в разных формах. Алекс хмыкнул. — Это все, что ты знаешь? Ты больше нихуя не знаешь о мире вокруг. — С чего ты так решил? — Назови страну в Африке. — Марокко. — Это Ближний Восток. — Это Северная Африка. Алекс закатил глаза секунд на двадцать. Рома усмехнулся. Он не думал об Азии — только о родинке. Многие делали подобные татуировки в виде бабочек, звёздочек, цветочков. Они синели, зеленели и сползали. Алекс же имел подобную картинку — естественную, природную — от рождения. Находилась она прямо над задницей, точно посередине. Рому пробирала дрожь от одной только мысли. Дело было не в сексуальном желании, — или не только в нём — а в желании сделать фото. Даже такое желание было непонятным даже ему самому. Он бы не смог выставить такие снимки: они бы не сочетались с остальными, не подходили ни к какой концепции. Слишком откровенно. Всё равно он хотел — снять вблизи или отойти подальше, оставить в кадре верхнюю линию ремня или убрать одежду в принципе. — Я хочу сделать фото. — Чувак, дай покоя. — Я о твоей родинке. — И как ты себе это представляешь? — Не знаю. Как пожелаешь. — Она довольно низко, — сказал он и опустил глаза. Рома внимательно посмотрел на него. Этот человек пять минут назад матерился, как сапожник, а двадцать минут назад спокойно разговаривал с мужиком, которому обеспечил головную боль в виде пожара. Теперь же он краснел из-за того, что родинка была низко. — И что? — Не знаю. — Любишь, когда тебя уламывают? Алекс коротко посмеялся и покачал головой. — Ладно, как хочешь. Они поднялись в маленькую спальню, где Рома ночевал с Клэр. Рома уже потянулся к выключателю, как Алекс его сбил. — Лучше в ванной, — сказал он и вышел, несколько заносчиво взглянув на постель, на которую падал свет из коридора. «Точно, я же насильник», — подумал Рома и последовал за ним. Алекс встал около зеркала, облокотился о раковину. — Я не знаю, как ты будешь это делать, — сказал он. Рома тоже не знал. Он осторожно поднял край тонкого свитера и взглянул на родинку вблизи. Она была тёмной, аккуратной, располагавшейся на полотне гладкой бледной кожи: ни других родинок, ни царапинок, ни синяков. — Чего ты там разглядываешь? — тихо спросил Алекс. — Просто смотрю. Сними свитер. Он послушался. Рома немного отошёл и сфотографировал его спину издалека. Алекс слегка поправился и больше не напоминал скелет. Он немного сдвинулся, и более явно проявились очертания не особо тонкой, но достаточно выраженной талии. — Чего-то не хватает. — Стыда и совести? — посмеялся Алекс. — Не на яйцах же у тебя родинка. — А ты откуда знаешь, что у меня на яйцах? Алекс развернулся лицом и потянулся. Рома хмыкнул, обратив внимание на татуировку старой камеры на его ребре. Это был не самый первый в истории фотоаппарат — чуть более поздний: деревянные ножки, выпуклый объектив. Тату выглядело объёмным. Наверное, Алекс отдал кучу денег. — Ненавидишь галерейки, значит? Рома обвёл квадратный корпус камеры указательным пальцем. — Ага. Я же сказал. Они посмотрели друг на друга. Алекс сделал задумчивый вид и достал из кармана маленький футляр помады. — Зачем это? — спросил Рома. — Можешь что-нибудь нарисовать. — Откуда она? — Это для работы на трассе. Откуда же ещё бедным приезжим брать баксы? Хватит трепаться. Алекс отвернулся, и Рома стал последовательно глядеть то на помаду, то на поясницу. После — взглянул в зеркало, в котором отражалось задумчивое, даже слегка печальное лицо Алекса. Расстроенным он не выглядел — просто сонным и немного пьяным. Рома слегка нажал красной помадой на место около «сердечка», и получилась маленькая точка, которую он тут же стёр салфеткой. — Ничего нельзя доверить, — тихо сказал Алекс и снова повернулся. Он забрал помаду и стал аккуратно красить Роме губы. Прикосновение тёплых пальцев, что придерживали подбородок, ощущалось приятным. Оставалось только усиленно подавлять желание податься вперёд и прижаться к нему, забыв о планах: и частных, и общих. Снова Алекс склонился над раковиной. Рома нагнулся и осторожно коснулся губами поясницы: места рядом с родинкой. От настолько невесомого прикосновения не осталось практически никакого следа. — Давай смелее, — со смешком произнёс Алекс. — Что это ты, как школьник, — вернул он Роме его слова. Рома убил в себе школьника, сжав бёдра и поцеловав более смело. Оставил несколько ярких следов около родинки и, стараясь не смотреть в зеркало на своё разукрашенное лицо, взял камеру обратно в руки. Настойчиво пытался включить мозги, но витали они где-то очень далеко: в совсем недалёком прошлом, где губы чувствовали горячую, мягкую кожу. Он сделал несколько фотографий, встав справа, а после — подвинулся, решив, что снимок с тенью тоже выглядел неплохо. Разве что, куда более интимно. — Ну как там? — Отлично, — ответил Рома. — Даже так? Фото в итоге получились хорошими. Они вышли слишком личными и, безусловно, не претендовали на высокое искусство, но Роме понравилось. Впрочем, больше удовольствия ему доставил сам процесс, а не результат. Возможно, впервые в жизни. — Мне уже нужно идти, — сказал Алекс, отойдя от раковины. — Поможешь мне смыть это? — В смысле? — Я не дотянусь, — тихо сказал Алекс и выставил вперёд колено, которое потёрлось прямо о его пах. — И потом — обвинение в изнасиловании. — Так вот, что у тебя на уме. Я-то думал, мы тут ради великой цели. — А если и так? — впроброс спросил Рома, стирая помаду с губ. Возникла пауза, во время которой он стал морально готовиться к пощёчине, более грубому прикосновению колена к нежным местам и даже очередному письму в ближайшем будущем. Однако в этот раз получилось по-другому. — Как так? — с осторожной улыбкой спросил Алекс, оказавшись ещё ближе: почти в сантиметре от его носа. — Так? Он подался вперёд, положил руки Роме на шею и поцеловал его. Он вёл он себя как животное: кусался, толкался, больно царапал шею. Рома расстегнул его ширинку правой рукой и стянул джинсы вниз, оставив в одних сползших трусах. — Помоги мне, — прошептал Алекс в его губы после того, как снова больно их прикусил. — Меня нужно помыть. Рома почувствовал, что у него рубашка прилипла к спине. Он положил руку на его поясницу, почувствовав липкую помаду и еле ощутимые очертания родинки. В моменте Рома не испытывал никакой вины, — и не только из-за затуманенного сознания — так как сама природа подарила этому засранцу отметину в виде чёртового сердечка прямо над гладкой, горячей задницей, что отлично чувствовалась под ладонью, которой он размазывал помаду. Счастливая рука побывала везде. — Так точно ничего не отмоется, — посмеялся Алекс. — Любишь поболтать? — сказал Рома и снова поцеловал его. — Угу. Алекс вёл себя активно: прижимался, цеплялся руками за плечи, торопливо стягивал одежду, тёрся, тяжело дышал. — Нет, серьёзно, — с придыханием сказал он, отрываясь. — Пошли в душ. Вскоре они зашли в душевую. Рома включил воду. Он с силой прижал его спиной к серой плитке, покрывшейся капельками воды, и запустил руку во взмокшие волосы. Он поцеловал его в шею: гладкую, нежную, но крепкую. — Ты неверно понял слово «помыть», — сдавленно сказал Алекс, у которого уже минут пять крепко стоял. — Закрой рот. — Я не умею. — Тебе помочь? — Сам справлюсь. Алекс опустился перед ним на колени. Единственное, о чём Рома смог подумать — слово «камера». Это был первый раз в жизни, когда он задумался о съёмке в такой момент. Никогда раньше подобное даже не приходило в голову. Но снимки могли бы выйти такими эстетичными: мокрый лоб, влажные волосы; длинные ресницы, на которые попадала вода из лейки; красные губы, занятые доставлением такого непривычного удовольствия. Увы, закончилось всё быстро. Рома вновь допустил ошибку. Он взялся за его голову и с силой — не слишком грубой, но, всё же, ощутимой — подался вперёд. Алекс предупредительно стукнул его по животу, но Рома не понял намёка. Алекс поднялся, не закончив начатого. — Я же сказал, что у меня нет времени, — сказал он. Рома не услышал. Он полез пальцами в промежность и погладил, осторожно надавил, параллельно поцеловав в шею. Алекс отпрянул. — Блядь, да как же ты бесишь! — зло выдал Алекс и нагло собрался уйти из душевой. Рома остановил его, взяв за плечо и грубо сжав. — Куда ты собрался? — Отпусти! А то я заору. Идиот. — У тебя совсем крыша поехала? — спросил Рома, вмиг растерявший приподнятое настроение. Алекс вырвал руку и подошёл ближе, посмотрев в глаза. Они стали абсолютно ясными, чистыми и холодными. — Прекрати вести себя так, будто ты хозяин этой жизни. Я тут всем рулю. И твоей сраной карьерой, и еблей. Отъебись, наконец, если ты этого не понимаешь. Ты испортил мне настроение. Мудак ёбаный. Рома открыл рот, после чего отвёл глаза и хрипло засмеялся. — Тебя что, никогда не трахали? — спросил Рома, на последних словах жестом показав кавычки. — С чего ты возомнил себя жертвой? На это Рома получил кулаком в нос. — Пошел нахуй. Он ушёл. Просто, блядь, ушёл из дома. Спустя полчаса, когда Рома полностью вымылся, остановил кровь из носа и кое-как просушил намокшую на руке повязку, он сел за стол и методично, плавно и очень вдумчиво вывел в дневнике одно и то же слово примерно двести шестьдесят восемь раз. Сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука сука… Он выставил дату: именно день, — точнее, ночь — когда Алекс, сволочь, просто сбежал прямо посреди секса. Клэр и прочие собирались возвращаться только через полтора дня, поэтому следующим утром Рома направился в ту самую забегаловку. — Привет, Алекс здесь работает? — спросил он у его напарницы, прежде чем она успела поздороваться. — Работал. — Он уволился? Она воровато оглянулась и слегка нагнулась. — У вас что-то случилось? — Почему ты спрашиваешь? — Он просто… Он зашёл сегодня утром и сказал, что увольняется. Тут такие крики были. У нас, знаешь, администрация немного «того». — Куда он пошёл? — спросил Рома после паузы. Вопрос был глупым: и формулировка, и надежда на ответ. Она ожидаемо пожала плечами. — Откуда мне знать? Со мной он даже не попрощался. Рома поблагодарил её и вышел. Теперь просто так забыть о нём, как раньше, не получалось. Рома старался. Но каждая блондинистая голова в толпе заставляла вздрагивать и отвлекаться от дел, чтобы поднять глаза и высмотреть в ней знакомые черты. Позже Рома действительно стал обивать пороги (так, незаметно): заезжал пару раз на Брайтон, прогуливался около той социальной столовой, осторожно расспрашивал старых знакомых, штудировал телефонные справочники. Алекс исчез, не оставив за собой никакого следа. Раньше всё было точно так же — только тогда дни и месяцы не тянулись так мучительно долго. Каждая мысль не была занята чувством вины, обиды и страдальческого желания ещё раз его увидеть. Просто увидеть.На основе записи от 2003 г.
Всё случилось во вторник. Рома ушёл с работы пораньше. Он сидел на заднем сидении такси, которое встряло в пробку, когда получил один очень странный звонок. — Алло? — сказал он. — Здравствуй. Привет. Тина сейчас не рядом? — Нет. Кто это? Рома действительно не узнал голос, принадлежащий достаточно взрослой женщине, которая говорила с сильным испанским акцентом. Он звучал тихо и отстранённо, немного испуганно. — Это мама Томаса. Рома, ты его друг. Если ты что-то узнаешь, не говори об этом его жене. Пожалуйста. — Простите, я не очень вас понимаю. — Томас… Он ехал к нам. Ты же знаешь, он поехал к нам. — Да, я знаю. — Его сбила машина. Рома нахмурился. Он почему-то не поверил. Он подумал, что она ошибалась и сеяла панику. В конце концов, «сбила машина» могло значить всё что угодно. — Он жив? — Нет. Пожалуйста, не говори его жене. — Окей. Я очень сочувствую. Мне очень жаль. — До свидания. Ей нельзя нервничать. Это всё, что у нас осталось. — Хорошо. Потерявшей чувствительность рукой Рома убрал мобильник в карман. Сквозь окно виднелись другие машины, светофоры, редкие маленькие деревья на тротуарах, обычные живые люди. Ещё водитель, чей лысоватый затылок Рома видел с заднего сиденья, тоже был живым. Всё вдруг показалось каким-то неправильным, неестественным. Мир существовал в прежнем режиме, а Томаса в нём больше не было. Рома не хотел плакать и сокрушаться — он лишь чувствовал общую странность происходившего. Он словно и вправду ожидал, что всё остановилось бы хотя бы на мгновение, разрешило спокойно подумать. Буквально два месяца назад он спокойно сидел на веранде, пил клубничный лимонад и ждал Тину, спешащую к нему на встречу. — Не поверишь, Рома, — сказала она тогда. — Чего это с тобой? — Мы сделали кое-что. — Очередная скульптура? — У нас будет ребёнок. — Охренеть. Поздравляю. Они посмеялись и чокнулись бокалами. Конечно, они с Томасом ещё совсем не стояли на ногах, но, по крайней мере, они любили друг друга. К тридцати годам Рома уже понимал, что дети гораздо лучше росли в любви, чем в достатке (если одно исключало другое). Томас и Тина вскоре поженились: без свадьбы, роскоши и миллиона приглашённых. Теперь же, в мае две тысячи второго, одного из них уже не было. Позже Рома подробнее узнал о произошедшем. Томас даже не был пьяным — он просто перешёл дорогу на красный свет. Водила не остановился ни на секунду. Оставил его лежать с пробитой головой. Врачи пытались его спасти, но не смогли. Далее Рома нагло врал Тине. Он озвучивал выдумки, не особо правдоподобные: задерживающиеся рейсы, проблемы со связью, пропущенные звонки. В конце он добавлял успокаивающее «зря ты нервничаешь». — Думаешь, он бросил меня? Зачем тогда женился? Испугался? Хрень какая-то. — Никто никого не бросал. Он скоро объявится. Может, его мать заболела. — И что? У неё есть муж и другие дети. У них же огромная семья, Рома. — Ну, может, так надо. — Что надо? — Может… Все заболели… — Ты что-то знаешь. — Ничего я не знаю. — Хватит врать! Она с силой ударила руками по столу и взглянула так, что Рома испугался. — Я не могу тебе сказать. — Рома, да о чём ты? — Это будет вредно для ребёнка. — А то, что я сейчас схожу с ума — не вредно? Рома постарался выдержать как можно более длинную паузу, но это не помогло. Она требовала и требовала правды. — Он умер. Тина не поверила. С полчаса Рома слушал её сказочные предположения: об измене, жестоком способе расставания и испуге от маячащего на горизонте отцовства. В конце концов, до неё дошло, и она замолчала. Надолго. В течение двух недель Рома проводил с ней каждую свободную минуту, пытаясь разговорить, успокоить, согреть. Он понимал, что тем самым ещё больше разрушал отношения с женой, давая ей кучу возможностей для времяпрепровождения с Тео.На основе записи от 2006 г.
В государственное учреждение, которое занималось социальной помощью, Алекс пришёл первым. Вскоре подтянулись остальные ждущие денег, которые валились с неба. — О, здорово, я видел тебя в журнале. Чего ты тут? Это сказал какой-то молодой мужик с красным рюкзаком. — Ромыч уже билборд с моей рожей воздвигнул? — Кто? Просто видел где-то. А чё, плохо платят? — А чё, хочешь посчитать? — Да чё ты сразу? Я просто так спросил. Алекс часто получал по морде за неуважение к людям, которые превосходили его размерами, но этот любопытный верзила, к счастью, на мордобой настроен не был. В такие моменты Алекс просто ненавидел Рому и его драное искусство. Он предположить не мог, что каждая собака в Нью-Йорке действительно интересовалась всей этой дурью, которую Липкинд именовал художеством. Всё это постепенно превращалось в якорь, ненужное обязательство (соответствовать, например). Алекс такого не любил. В жизни всё должно было быть необременительным: чемодан — маленький, сумма в кошельке — легко растрачиваемая, человек — легко посылаемый куда подальше без сильного ущерба душевному здоровью. Рома же возомнил себя вершителем судеб, наклеив ему на лоб ярлык дурачка, что и в журналах с огромными тиражами печатался, и пособие ходил выбивать. Панки (и падонки) становились лохами, когда собирали стадионы. Это Алекс точно знал. — Не, ну реально, зачем тебе пособие? — Трусы хочу кружевные купить. — Для бизнеса, что ли? — Для ебли, чувак. — Ты сутенёр? — Чё вы все всё о бизнесе да о бизнесе? Наконец мужик отвалил. Алекс мог поспорить, что отпугнула его не тема разговора, а заявление о ненужности зарабатывания денег. Он получил пособие. Уехал в Вермонт. Там работал на дрянных работах. Подворовывал. Халтурил. Жил то тут, то там. Смотря на луну, думал: «где ночуешь — там и дом». Но настоящий дом действительно существовал. Он расстилался большим и шумным городом на другом конце света. Там больше не было крыс, разрухи и гнилой колбасы. Там всё ещё взрывали, пили и боролись с нищетой, но не на каждом шагу, как раньше. Там жили старые друзья и какая-никакая родная мать. Алекс выходил на перекур и, глядя на черневшие вдали горы и уютные фасады беленьких домиков вблизи, хотел обратно в свой «городок». Он не уезжал по банальной причине: билеты стоили дорого. Именно билеты, не билет. Алекс боялся брать его в один конец. Потому что он не был в «городке» уже шесть лет и представления не имел, во что он в действительности превратился и имел ли для Алекса место.
