5
28 августа 2023 г., 02:00
На основе записи от 2001 г.
Рома, Тина и Томас сидели в баре. Они были за стойкой, так как нормальные места были заняты. Тина и Томас обсуждали поиски подходящей квартиры. Они выбирали её уже несколько месяцев, постоянно сталкиваясь с трудностями: слишком высокие цены, плохое расположение, старый ремонт. Ничего особенного. Когда они втроём, наконец, пересели за круглый стол в углу тёмного зала, Томас вдруг перевёл тему. Он начал расспрашивать Рому о случившемся несколько недель назад: одиннадцатого сентября. — Так что, ты реально всё видел? Далеко стоял? — Не особо близко, — ответил Рома и отпил пива из большого бокала. — Но было видно. Рома не горел желанием обсуждать произошедшее. Он предпочёл бы забыть то утро — спутанное, смутное, оставившее тысячу белых пятен в памяти (спасибо снотворному). — Ты же заснял всё, да? Покажи. Рома достал фотографии. Практически все свои работы он носил с собой. В адекватном формате, конечно. Видимо, он ждал судьбоносную встречу с высокопоставленными лицами из сферы искусства. Они ведь определённо катались на метро. — Хочешь, отдам их слюнявому мистеру? Он же рулит этим журналом… Помнишь, говорил тебе? Забыл название. Но они не печатают всех подряд. Это же будет офигенно. Давай. — Это? Тебе не кажется, что это слишком для выхода в свет? — Не выдумывай. У тебя по-другому не бывает. Не беспокойся. Все будут в выигрыше. И ты, и я, и мистер, и глаз народа. — Умеешь коверкать, пять баллов. О ком ты вообще? — поинтересовался Рома. — О нашем профессоре. Я рассказывал, он постоянно плюётся и шепелявит. Не важно. Он практикующий журналист. Давай уже сюда фотографию. Я верну. Рома отдал. Он уже достаточно устал и опьянел, чтобы не смочь проанализировать будущую ситуацию со всех точек зрения: психованных любителей заговоров, борцов за справедливость и, как ни грустно, пострадавших. В общем-то, он просто не поверил в заинтересованность «слюнявого профессора». По этой же причине он не стал даже про себя выдумывать оправдания для таких странных снимков. Реальное оправдание было — случайность. Но кто в такое верил? В конечном счёте, пришлось записать Томаса в главные враги, потому что из-за его благотворительности снимки полезли чуть ли не в каждое жёлтое издание города (вне зависимости от изначальной тематики). Статья в журнале «шепелявого профессора» вышла хорошей. Фотографии привлекли внимание к помощи жертвам. Люди — особенно имеющие власть и средства — сосредоточились на общих проблемах, забыв о частных (состоянии выживших и семей умерших). Так что Рома даже обрадовался. Однако позже полились вычурные сплетни со стороны журналистов, получающих по десять центов за каждые пятьдесят слов. Именно поэтому они столь подробно и красочно писали о злой насмешке, ненависти к обществу, сообщничестве с террористами, фальшивости снимков, предсказании фотографом трагедии и его неадекватности. Последней каплей стало интервью Джексона, который не побрезговал прийти к чуть ли не самой захудалой газете, офис которой, похоже, располагался в одном из мусорных баков. Главный критик «риск-арта» находился, казалось, в изменённом состоянии сознания, так как насочинял абсолютно безумных выдумок. В конце концов, месяца через три, Рома и сам дал интервью. — Присутствующие на месте действия, рядом с ВТЦ, отлично знают, как быстро передвигался самолёт и насколько стремительно он врезался в башню. Более того, до обрушения здания практически никто не был осведомлён о происходящем на сто процентов. Людям достаточно легко рассуждать постфактум. Однако ни психических заболеваний, ни зависимостей, ни ненависти к обществу у меня нет. Я живу в этом городе больше десяти лет. Я люблю его и скорблю вместе со всеми. Это такой же дом для меня, как и для вас. Когда Рома прекратил молчать — пресса немного успокоилась. Но радужным мир не стал. У Ника, вроде как, начались проблемы из-за постоянных мелких скандалов вокруг творчества его папаши. Он и без того давно перестал отличаться покладистостью и любовью к отцу: не хотел есть приготовленную им еду, проявлял активное нежелание выбираться с ним куда-либо и вообще держался поодаль. Когда сверстники стали придираться — Ник сорвался не только на них, но и на Рому. — Помнишь, как ты сказал, что тебе за меня стыдно? — спросил Ник. Он подошёл сам. Он спустился в гостиную, где Рома читал журнал. — Нет, — ответил он, не подняв головы. — Мне было жарко в автобусе, и я хотел снять штаны. Рома усмехнулся. — Правильно, что было стыдно. — А теперь стыдно мне. Ты занимаешься фигнёй. Рома поднял глаза, отложил журнал и положил две ладони на стол. После чего он поднял одну и приставил к лицу Ника кулак. Тот забегал глазами, потерял самоуверенное выражение лица и отпрянул. Удивился. Естественно, Рома не собирался его бить. Но и терпеть оскорбления — тоже. Ник ушёл. Рома подумал, что он побежал жаловаться матери на страшные избиения, но, на удивление, он промолчал. Может, испугался. Тем не менее, негодование от поведения Томаса выросло ещё сильнее. Рома избегал его, не желая видеть. Он мог поклясться, что тот ни разу не задумался о своём поступке, продолжив жить дальше. Он же был таким занятым, таким деятельным: снимал кино, бухал со всеми подряд и трахался с Тиной. Светлая интеллигенция.На основе записи от 2002 г.
— Ты поздно! — сказала Тина, открыв дверь. — У нас тут толпа пьяниц, — захихикала она. — Давай быстрее. А то ты единственный трезвый. — Это ненадолго. Не день, а полная задница. С новосельем, — сказал Рома, развязывая шарф и небрежно бросая его на тумбочку. Они с Томасом вбухали кучу денег, но нашли квартиру в старом малоэтажном доме в верхнем Манхэттене. Снаружи оно выглядело, как музей или маленький камерный театр. Томас отсутствовал по неясной причине: то ли из-за работы, то ли из-за того, что вечеринка длилась уже не первый день. Без него людей хватало. За столом сидели совсем молодые люди. Они играли в простенькую настольную игру и пили джин. Они всё время что-то выкрикивали, хитро улыбались. Поодаль, возле увешанной репликами картин Кандинского стены, сидели двое парней, которые раскладывали таро Кроули и курили. — А чего именно эти карты? — с усмешкой спросил Рома. — Уэйт для тёлок и пидорасов. «Справедливо», — подумал Рома. Томас как раз увлекался Уэйтом. Рома нашёл пристанище в спальне, где Тина сидела со своими подружками. Он не погружался в их разговоры, предпочитая, откровенно говоря, просто бухать. Пьянел он медленно, но верно. Всё-таки в алкоголе что-то было: голоса гостей уже не казались такими противными, нелепые шутки воспринимались веселее, и даже причёска Тины приобретала стильные очертания. Недавно она очень коротко подстриглась — под мальчика. — Рома? — сказал какой-то незнакомец, вошедший в спальню. — Что? — Ты же знаешь Алекса? — Я его почти люблю. — Люби, конечно. Но он там на улице не может вход найти. Встреть товарища. Слово «товарищ» сказал по-русски, с ужасным акцентом. — Ты его позвала? — спросил он у Тины. — Нет, — пожала она плечами. — Может, Томас. Рома вышел из дома. Он спустился и осмотрелся. Он так и не понял, как Алекс умудрился потеряться в трёх соснах. Когда он направился вперёд, чтобы обойти здание, — чуть не свалился на спину от совершенно наглого нападения. Алекс запрыгнул на него чуть ли не с ногами. Рома, к счастью, вырвался и обернулся. Алекс невинно поглядел на него. Он стоял в практически летней одежде, на которую была надета мокрая от снега кожаная куртка. — Ты живой! Супер! — крикнул он на ухо, когда снова обнял его. — А с чего мне умирать? — немного отрешённо поинтересовался смятенный Рома. — Мне сказали, что ты попал в больницу. Я вот и решил, что ты умер. Логично. — Двойка за логику. — Ха-а-а, — произнёс он и посмотрел наверх. — Но ты же болеешь? — Я не понимаю, о чём ты. Я был в больнице две недели назад. Проверял зрение, — спокойно ответил Рома. — Кто про меня сплетничает? Джексон? Алекс крепко ударил Рому кулаком в плечо. — Да какого хрена ты делаешь? — Я думал, ты умираешь! А ты не умираешь! — Пиздец, — пробубнил Рома и отправился обратно в дом. Алекс пошёл за ним. Когда они зашли в квартиру — Рома постарался как можно скорее скрыться. Он почти протрезвел от столь радушного приветствия. И не обрадовался этому. День действительно выдался паршивым. Они поругались с Клэр из-за того, что Рома отказался отвезти Ника к дедушке. Она словно специально всё подстроила — Рома сообщил о встрече с Тиной за целый месяц. Он не смог, не захотел отменять планы ради часовой поездки и разговора со свёкром об одном и том же: Бруклине, его больных коленях и инфляции. Плюс, впервые по его вине сорвалась выставка. Случился полный идиотизм: он забыл предоставить нужные документы в срок. Просто забыл. За этим последовало долгое и нудное выслушивание монолога от «начальства», а также предложение сходить в отпуск, чтобы привести себя в порядок. «Это вы не в порядке. Идите вы все нахуй», — думал он. Он смиренно улыбался, мысленно всех посылая и сжимая бокал с джином в обеих руках. Девочки обсуждали Каннский кинофестиваль. Они не признавали Полански победителем, считая лучшим фильмом «Круглосуточных тусовщиков». В голове Ромы пробежала ассоциативная связь: New Order, «Американский психопат»… Пришёл русский психопат. — Вот ты где, криминальщина, — сказал Алекс. — Кто? — спросил Рома, уткнувшийся в свой стакан. — Что они говорят? — спросила одна из девочек у Тины. Она пожала плечами и вернулась к киношной теме. — Спиздил моё кольцо. Ты. — Ты сам его оставил. Оно у меня. — Да не пизди. Заложил уже в ломбард, а? Да? А? Рома прыснул. Алекс походил на огромную бешеную курицу: он нервно поднимал локти и бесконечно наклонялся, норовя свалиться носом в пол. — Думаешь, мне так нужны были пять долларов? Это была невинная шутка в ответ на поток безосновательных претензий, но Алекс явно оскорбился. Он выпрямился и, резко развернувшись, ушёл. — Что такое? — спросила Тина. Рома пожал плечами и усмехнулся, вспомнив мамину фразу: «истерики она закатывает лучше варенья». Он допил остатки и отправился на поиски обиженного Алекса. Рома не имел никаких видов на его дешёвое кольцо (да и на дорогое вряд ли заимел бы), поэтому он собирался просто его отдать. — Алекс? — позвал он, увидев, как тот стоял у окна, державшись в сторонке от остальных, и разговаривал по телефону. Он повернулся, прищурился и тут же отвернулся. Рома положил руку на его плечо, и тот, не прекращая говорить о каких-то то ли ставках, то ли проигрышах, стал шлёпать его по руке. Когда он закончил важный разговор, сказал: — Отдай кольцо и отвали. Будет он мне тут говорить, что у меня дорогое, а что нет. Отжал своё пальто у бомжа, а сам выёбывается. — Не отжал, а купил, — посмеялся Рома. — Дурак, — оскалился Алекс. — Отдавай кольцо. Многие уже оторвались от важных дел и обсуждений, став с интересом наблюдать за непонятным диалогом пьяного и сумасшедшего (гремучий коктейль). — А что мне за это будет? — Ты мне ещё условия ставишь? — крикнул Алекс. Рома взял его за плечи. Алекс стал вырываться и дико ржать, но Рома не отпускал. Возможно, ему — особенно после нескольких бокалов с джином — игра даже понравилась. Он засмеялся, невольно представляя обычный день Алекса. Можно было предположить, что тот постоянно проворачивал всякие безумные штуки: пытался разговорить занятых прохожих, голосисто пел в вагонах метро или даже замахивался на ни в чём не повинных бабушек (главное, чтобы последние не кончали сердечным приступом). — Ох, папочка, — пискнул Алекс по-английски, слегка опустившись и прогнувшись в пояснице. Люди засмеялись: кто тихо, кто прямо в голос. Они, конечно, не выглядели, как влюблённая парочка — скорее, как два клоуна. — Хочу тебя сфотографировать, — сказал Рома. — Отпусти, я хочу писать. Тут же Алекс ушёл по своим важным делам. Рома с Тиной ненадолго вышли на улицу. Подышать. В необычно пустом дворе было свежо. Белый снег быстро таял, отчего асфальт выглядел мокрым, отражая фонари и луну. — Надо же, я так привык к собственному дому, — сказал он. — Необычно думать, что можно здесь жить. — Это укол? — хмыкнула Тина. — Нет, конечно. Даже наоборот. Просто быстро привыкаешь к вещам. — А ты привык к его спонтанным появлениям? — внезапно спросила Тина. — Нет, — хмыкнул Рома. — К такому не привыкнешь. Это вообще чертовщина какая-то. Рома не захотел разговаривать об Алексе. Он закурил и прикрыл глаза. Декабрь неумолимо заставлял думать о праздниках, с ним связанных. Рома поёжился от мысли о посиделках с родственниками Клэр, что выпивали и начинали беситься от слов «право» и «лево», шутить про русскую мафию, обсуждать дальних родственников. За кучу проведённых в США лет Рома окончательно убедился в том, что все люди в мире были одинаковыми. — Ладно, пошли, холодно, — сказала Тина и осторожно тронула его за предплечье. Рома остановил свой взгляд на этом жесте и поднял глаза. Она улыбнулась, и неловкость быстро испарилась. Алекса в квартире не было. Рома приложился к выпивке в понимании, что тот опять просто сбежал. Спустя десять минут он, однако, увидел нового гостя: мокрого от разбушевавшейся метели Томаса в весёлом настроении. Он не поздоровался, прошёл мимо. Идиот. Это Рома должен был воротить нос, учитывая, что натворил этот мелкий придурок. Сожрал кучу нервных клеток своей медвежьей услугой. Рома двинулся в сторону уборной. Около входной двери он столкнулся с Алексом. Он улыбался и лениво размахивал какими-то тонкими железными палочками. — Это что? — спросил Рома. — Ницше не писал о спицах для вязания, поэтому Ромочка не знает, что это? — сказал Алекс, начав размахивать этими штучками, как мечами. — И кого ты хочешь повязать? — засмеялся Рома. — Фу, придурок. — Справедливо. — Иди в туалет. Я сейчас приду. Ванная оказалась достаточно просторной, но пустой. Новоиспечённые хозяева ещё не успели ничего купить, даже полотенца возле зеркала были бумажными. Около душевой стоял одинокий дешёвый шампунь. — А красный нос будешь рисовать? — спросил Рома, когда Алекс зашёл внутрь. Он переоделся в громадный ярко-розовый свитер. Он выглядел, как «блондинка в законе», которую внезапно стал обожать весь мир. — Это всё ради кольца. Видишь, до чего ты меня довёл! — театрально протянул он, чуть ли не расплакавшись. — Да забирай его уже. — Нет. Это дело принципа. Алекс повёл плечом. Рома достал камеру. График у него был, конечно, нестабильным — работать приходилось где угодно, ещё и посреди ночи. Мозги у Ромы работали отвратно: медлительно оценивали обстановку, сбивались на продумывании композиции и заставляли смотреть на яркий холодный свет, падающий откровенно неправильно. Фотостудии из уборной Тины никак не получалось. К тому же, Рома всё ещё понятия не имел, что Алекс собирался сделать. Когда тот стал ласково гладить спицами розетку — Рома округлил глаза. Уже имея иммунитет, он стал не материться и посылать его эксперименты к чёрту, а высказал кое-что другое. — Они туда не влезут. Там же квадратные эти, ну, дырки. Как их… — Влезут. Они тонкие. — Я не смогу тебя оттащить. Возможно, дело заключалось не в иммунитете. Возможно, Рома просто знал, что эмоциональные реакции на Алекса не действовали, и пробовал использовать логику. Но она тоже не имела никакого влияния. — Я сам отпрыгну. — Алекс… «Почему ты постоянно хочешь сдохнуть так извращённо?», — думал Рома. Алекс положил спицы на полку под зеркалом и закрыл дверь на замок. Он подошёл вплотную и уложил ладони на его плечи, слегка сжав. — Ты мне не доверяешь? — спросил Алекс, заглянув в глаза. — Нет. — Развод и девичья фамилия. Давай, щёлкай. Он всё-таки согласился. Всё произошло достаточно быстро — не хватило даже времени на типичные высокопарные размышления. Вот — щелчок, руки, конвульсии, розовое пятно, резкий глухой звук от удара об пол. Алекс свалился спиной прямо на белую кафельную плитку. Остались только снимки, воспоминания о дрожащих в моменте руках, которые влажно держались за квадратную чёрную камеру; ощущение тошноты, которую приходилось подавлять. — Вставай, — сказал Рома, присев рядом. Дотрагиваться до Алекса он побаивался. Пьяным глазам казалось, что даже от свитера отскакивали искры. — Вставай, — повторил он. Алекс дышал и, конечно, был живым, но включаться он явно не собирался. Рома вышел. Тина сидела на полу под огромными ловцами снов (почему они повесили их не над кроватью — неизвестно) вместе с Томасом. Они пили и разговаривали. Рома подошёл к ним и отнял у Тины рюмку с абсентом, не став ничего объяснять. Уходя, он почувствовал прожигающий спину взгляд, принадлежащий Томасу. Он вернулся в ванную и приставил рюмку к лицу Алекса. — Убери, — пробормотал тот, ещё не открыв глаз. — Ебать, господи, это ж, ебать, просто, блядь, — сбивчиво заключил он. Похожие мысли крутились в голове Ромы, когда он впоследствии изучал снимки. Чем дольше смотрел — тем больше видел. Сначала глаза ухватывали лишь два контрастных цвета: белый, фуксия. Дальше постепенно появлялось зеркало, в котором различалось слегка растерянное лицо, выражение которого переходило в демонстрацию физической боли. Очень эмпатичный человек мог бы и сам прочувствовать эту острую боль, если бы достаточно долго вглядывался в лицо Алекса. В серии фото, между первым и последним снимком, был один промежуточный, несколько смазанный и плохо годившийся для печати. Выглядел он жутко. Подошёл бы для постера фильма ужасов: артхаусного и оттого ещё более пугающего. В сюжете в героя, который косил под Уизерспун, вселился бы потусторонний дух, отчего того перекосило. Позже Рома его всё-таки распечатал и, рассматривая, ощущал навязчивый холодок, который пробегал по его холке, как если бы за шиворот складывали льдинки. Нечёткие очертания, сливающаяся с плиткой белая кожа, буйство яркого цвета, неестественно напряжённые плечи, потускневшие глаза и два торчавших, как у вампира, клыка. Как же верно Алекс всё делал (возможно, и без чёткого осознания). Ни один актёр не смог бы войти в образ заражённого тёмными силами так хорошо, как бухой мальчик, который решил просто воткнуть спицы в розетку. — Ударился? — спросил Рома. — Ага, — сказал Алекс и потихоньку сел, прислоняясь к порожку душевой кабины. — Пойдём выпьем? — Ты точно в норме? — Всё хорошо, — ответил Алекс и протянул ему руку. Часы показывали начало третьего. Время шло неумолимо быстро. Практически все разошлись. Обычная схема. Друзья Тины и Томаса упивались у кого-то в квартире, после чего шли воплощать в жизнь тех самых «Круглосуточных тусовщиков». — Я собрал коллекцию журналов, — сказал Алекс, сидя на кровати в спальне и потягивая шампанское. Больше никого не было. — Обожаю перечитывать, как тебя поливают говном. Там такие смешные шутки. — Про тебя смешнее, — сказал Рома, не задумываясь о словах Алекса. Коллекцию он, значит, собрал. — Там, где тебя назвали моим сутенёром? Скука. — Попробуй почитать что-нибудь поинтереснее. Может, поумнеешь. — Ты считаешь меня тупым? — Слабоумие и отвага. Алекс засмеялся и отставил бокал. Он решил, видимо, прямо сейчас продемонстрировать эти качества. Сел Роме на ноги и принялся щекотать. Он щекотки не боялся — после огромного количества алкоголя ему даже нравилось. Да и баловался Алекс так весело и непринуждённо, что Рома не мог перестать глупо и пьяно улыбаться. Клэр бы так никогда не сделала, а если бы так сделал он сам — получил бы от неё удивлённый взгляд, поджатые губы и молчаливый уход в другую комнату. — Хватит, — сказал Рома. Алекс сидел практически верхом, часто дышал и улыбался. Если бы Рома не смотрел на него так внимательно и пронзительно, не разглядывал так дотошно, Алекс, возможно, и успокоился бы. — Красивый? — спросил он с хитрой улыбкой. — Красивый. Рома не помнил, как именно всё началось, но спустя мгновение после этого незамысловатого флирта они вовсю целовались. Он хорошо помнил всё, что было дальше: ощущение жара тела под руками, влажность затылка под пальцами, запах крепкого чёрного чая и вкус шампанского. С большой натяжкой поцелуй ещё можно было назвать глупой случайностью, но ладони под розовым свитером и разливающееся по груди удовольствие от гладкости и жара тела под ними — нет. С каждой секундой Рома — на задворках сознания, образно — уговаривал себя остановиться, отстраниться, попрощаться и сбежать. Он напоминал себе человека, который бесконечно отключал навязчивый будильник и бормотал «ещё пять минут»; он хотел подняться с постели, но никак не мог. Так, он упрашивал себя убрать ладонь с его поясницы, отпустить напряжённую шею и вытащить, в конце концов, язык из его рта, но у него не получалось. В конце концов, он перестал противиться. В свете некоторых последних событий верность уже не казалась ему чем-то важным. Может, Рома просто боялся Алекса, его непредвиденных реакций. Тем временем, тот реагировал вполне адекватно: без стеснения гладил Рому между ног, не прекращая глубокого поцелуя. Процесс нарушила Тина, вошедшая в комнату. Она не упала в обморок от шока — лишь коротко присвистнула и захлопала в ладоши. Честно говоря, она плохо стояла на ногах. — О-о-о, мальчики, можно к вам? — Конечно, — с усмешкой сказал Рома. Алекс отпрыгнул как ужаленный. — Тина, иди сюда, — сказал Томас, появившийся в дверях. Вот так — по имени. Видимо, повзрослев, он стал более ревнивым. Он увёл её, закрыл дверь. Мысленно Рома послал их к чёрту, продолжив начатое. Он притянул Алекса к себе и поцеловал в слегка липкую шею. Тот вдруг стал отрешённым: просто сидел, периодически поглаживая Рому по спине и стараясь отстраниться. — Не надо, — прошептал он. — Тихо. Рома продолжал целовать его и вовсю лапать за задницу. Он так жадно, хищно хотел, что уже ни о чём не думал, ничего не слышал. — Я не хочу, — повторил Алекс. Рома же хотел, причём, как оказалось, давно: то ли с момента их прошлогоднего разговора, то ли с момента объятий двухлетней давности, то ли многим раньше. Он обязательно воплотил бы желание в жизнь, если бы ему не дали пощечину. — Слушай, блядь, бюджетный Джеффри Дамер. Тебе сказали нет. Отцепись нахуй. Рома опешил. — Кто тут Дамер? Это ты ко мне полез! А сейчас заднюю даёшь, как школьник. В этот момент Алекс снова замахнулся на него, но Рома успел перехватить руку и удержать её достаточно долго, чтобы тот успокоился. — Маньячина сраная. — Пошёл нахуй. — Сам иди. — Дорогу перекрыли. — Хуёв много, Ромочка. Алекс встал, резким движением достал кольцо из бумажника Ромы, вывалившегося из кармана на кровать, и снял свитер, оставшись в длинной футболке. — Алекс, — уже мирно позвал Рома, но тот проигнорировал и вышел из комнаты, после чего ушёл насовсем. Рома немного подождал и вышел следом. Он ничего не понимал. Он привык считать, что геи легко шли на сексуальный контакт, особенно если он уже практически начался. Он вышел в заснеженный двор и опёрся о стену дома, став устало думать о том, как бы поудобнее вызвать такси. Преодоление трёхсот футов до дороги, и процедура «ловли» машины заставляли хотеть болезненно стонать. Вот бы его просто погрузили в авто, как мешок с картошкой, и довезли до дома. — Рома? — позвал Томас, внезапно оказавшийся сзади. — Чего? — произнёс Рома, не оборачиваясь. — Для кого твои принципы? Я не хотел извиняться, потому что не считаю себя виноватым. Но если ты упрямишься, как ребёнок, пожалуйста. Извини. Я хотел помочь. Ты думаешь, у меня корыстные цели? В этом нет никакого смысла. — Ты хотел почувствовать себя помощником. Благодетелем. Хорошим человеком. Рома всё ещё не смотрел на него. — А ты хочешь скинуть ответственность на остальных. Всё время. Тебя без спроса увезли в Америку, которая тебе должна. Заставили жениться на женщине, которая тебе должна. Алекс тоже сейчас заставлял? Рома, я тебе не враг. Если бы я был им — рассказал бы Клэр о вашей с ним дружбе. Хватит. Да, я не просчитал всё на недели вперёд. Дерьмовый из меня волшебник. — О чём ты? — спросил Рома. — О фотографиях. О чём ещё? — Я про дружбу с Алексом. — Ну, у вас же это давно. — Что «это»? Я его больше года не видел. С чего ты взял? — Просто мне показалось… — Что? — Что вы, как бы… Ладно, теперь это глупо звучит. Я подумал, что ты в него влюблён. Нет? Томас часто задавал неудобные вопросы прямо в лоб, практически никогда не получая на них ответа (с первого раза). Однако тактика была выигрышной в долгосрочной перспективе. Сначала люди морозились, а потом так сильно будоражились от интереса к собственной персоне, что без сожалений открывали всю подноготную. — Влюблён? — А как ещё ты хочешь это назвать? — Ты можешь взять мне такси, пожалуйста? — Конечно, — согласился Томас, и они пошли к дороге. По пути домой — ровному, гладкому и умиротворяющему — Рома ни на секунду не заснул, хоть физически и очень хотел. В голове роились вопросы без ответов. Как смотреть в глаза Клэр? Надо ли? Почему Алекс так разозлился, если сам же флиртовал и чуть ли не стонал во время этого злосчастного поцелуя? Почему ударил? Был ли Рома последним мудаком? Стыд и вина — удушливый коктейль. Предположение Томаса вызывало недоумение, как и собственные вмиг затуманенные мозги. Рома не был идиотом и прекрасно осознавал своё неоднозначное отношение к Алексу, но всё равно не думал, что всё время выглядел как влюблённый придурок. Он обожал их совместные работы, искренне радовался его очередному появлению в своей жизни, мог соскучиться и надолго задуматься о судьбе Алекса, его местонахождении, людях вокруг него. Но он же не сходил с ума, не переходил граней. Алекс был ярким пятном, долгожданным праздником, но не любовью всей жизни (хотя бы по причине долгих разлук). — Чего ты такой пьяный? — спросила Клэр, когда Рома зашёл в дом. Она сидела перед телевизором и смотрела «Амели». — Ты красивее, чем она, — сказал он, игнорируя вопрос. — Спасибо. — Я пойду спать. — Хорошо. В шкафу упаковки с лапшой. Поешь утром. — Я тебя люблю. Она не ответила, а он и не ждал. С утра Рома поел лапши, выпил анальгина, остался дома и вскоре благополучно забыл о случившемся. Забыл он это достаточно насильственно, просто запретив себе думать о произошедшем вчера. Дни закрутились, вернулись к обыденности: работа, новые выставки, знакомства, семья, отдых, тихие минуты покоя. Однажды ритм вновь нарушился. Спустя четыре месяца Рома решил забрать почту. Обычно этим занималась Клэр, но именно тогда чёрт дёрнул его подойти к ящику и самостоятельно выудить бумаги: чеки, справки, открытки и конверты. Один отличался от остальных. Во-первых, он был красным. Во-вторых, на нём были ручные марки — редкость. Рома спрятал конверт в карман ветровки и зашёл в дом, чтобы прочесть письмо. Привет, Рома. Извини. Короче говоря, это всё тогда было просто так не вовремя. Место и друзья твои. Да и подрубило меня немножко. Хотя, я, конечно, привередливый. То есть, всё должно было пройти не так, если вообще должно было. Я надеюсь, ты понимаешь. Я уезжаю в другой штат, и если там всё будет так же, то я вернусь домой. Мне бы очень хотелось обратно. Я постоянно об этом думаю, и меня каждая собака отговаривает. Как будто они знают, что я чувствую и как я живу. Ты тоже не знаешь, но это я не в обвинение. Ты и процента моей жизни не знаешь. Было много всего тяжёлого и с сексом связанного тоже. Не хочу навешивать свои проблемы на твои плечи. Есть ощущение, что у тебя полно своих. Было бы хорошо, если бы мы больше не увиделись. Не потому, что я плохо к тебе отношусь, а потому, что это всегда ни к чему хорошему не приводит. Хотя я каждый раз думаю, что будет хорошо. Может, с твоей стороны это по-другому выглядит. Но я тебя точно запомню. Ты хороший человек, просто не понимаешь меня и не поймёшь. Короче, не пиши обратно. Я, скорее всего, и так уже уехал. Не знаю, как прощаться. Удачи, счастья, здоровья. Письмо Рома не скомкал и не выбросил. Наоборот, он аккуратно сложил напополам и положил в блокнот. Ему захотелось, конечно, написать ответ: задать пару вопросов. Во-первых, Рома заинтересовался, что Алекс имел в виду под «всё должно было пройти не так». Хотел он, что ли, усыпанную лепестками роз постель? Насмотрелся бразильских сериалов? Подобное никак не соотносилось с его характером, который Рома успел придумать. Видимо, он правда не знал и одного процента. Во-вторых, он бы хотел узнать, куда Алекс отправился. Север или юг? Запад?На основе записи от 2001 г.
В самом конце декабря, под Новый год, Рома подхватил лёгкую простуду и остался дома. Вечером он находился в старой комнате Ника, выводя на бумаге свои мысли красной ручкой, когда услышал телефонный разговор Клэр с мамой. Она всегда включала громкую связь, чтобы не соприкасаться щекой с мобильником. Вредно для кожи. Микробы. Всё начиналось по заведённому порядку: просьба отчитаться об успеваемости Ника, вопрос о смене автомобиля на новый, обсуждение сериала. Дальше разговор перетёк к более увлекательным темам. — Как там Тео? — Всё хорошо. Почему ты спрашиваешь? — Ты говорила, что его бабушка болела. — Да, уже всё в порядке. — Вы работаете одновременно? — Сейчас почти всегда. — Это очень хорошо. Они резко перевели тему. Рома оторвал взгляд от разворота. Он остановил ручку на слове «Алекс» и посмотрел в окно. Его заинтересовало, почему её мать в первую очередь спросила о Тео, а не о «родном» муже, с которым её дочка прожила уже тысячу лет (по ощущениям). Тео работал в этой же самой больнице, но не в травматологии, а в кардиологии. Рома не знал, встречались ли они вне клиники, но внутри точно плотно взаимодействовали. Клэр достаточно часто упоминала о нём. Рома запомнил, что он был молодым, занимался каким-то новомодным спортом, раньше жил в Канаде. В общем, умница, красавица, комсомолка. Ничего криминального. Но всё же ему стало интересно, что значило «это очень хорошо»? Может, они общались более тесно. Может, от Клэр тем вечером две недели назад пахло алкоголем из-за выпитого с Тео вина. Рома часто мыслил так — он не замечал ничего вокруг (бревна в глазу и подавно), но, если и получал триггер, то тут же доставал из памяти всё подходящее к подозрениям. Поэтому он и не стал мгновенно и беспрекословно себе верить. Следующим вечером Рома и Клэр пошли в небольшой ресторан недалеко от дома. Они часто приходили туда в первые месяцы после переезда в Бруклин. Скромное, тихое местечко. Рома взял бокал вина и пересоленное рыбное блюдо. — Что нового на работе? — спросил он. — Всё в порядке. Недавно привезли дедушку, попавшего ночью под автобус. Он вышел из дома. — Зачем? — Деменция. В общем, с ним всё в порядке. Хотя я не надеялась, что он выживет. — А с сердцем у него как? — Тоже не очень. — Тео помог? — Почему ты спрашиваешь? — Вы же лучшие друзья. — Можно и так сказать. Успешный врач — неплохой друг, не думаешь? — Определённо лучше Томаса. — Определённо. Он определённо был лучше пьяницы Тины, которая еле-еле сводила концы с концами, и уж точно лучше русского певца с Брайтона. Общение намёками хорошо избавляло от ответственности, обузы в виде выяснения отношений. — Не думал подкачать мышцы? — Конечно. Не хочешь ещё сильнее осветлить волосы? — Почему? — А почему я должен качаться? — Это полезно для здоровья. — И травмоопасно. — Осветление — тоже травмоопасно. Для кожи головы. Рома спрятал улыбку в бокале с вином. Пока она сосредоточенно доедала салат, Рома наблюдал за ней — утончённой, изысканной тётушкой-соседкой — и понимал, что не хотел разводиться. Искренне. Может, он надеялся на то, что со временем всё наладится, и они уже со смехом будут вспоминать эти лёгкие подколки и недомолвки прошлого. Но так он думал тогда — до встречи с Алексом в квартире Тины зимой две тысячи второго, до их поцелуя, до полученного в апреле письма. Дальше он уже не думал ни о чём. Он пытался отыскать доказательство её измены и не пролить свет на свою (местами физическую, в полной мере душевную).На основе записи от 2006 г.
— Новое увлечение, Саша? Бухаешь? — Два дня всего. — Всё правильно. Начало запоя. — Не делай мне мозги, папаша. Я же пришёл. Вадим похлопал Алекса по плечу и отправился на кухню — терроризировать поваров за примерно то же самое: разные стадии запоя. В некотором роде он действительно напоминал папашу: выказывал свой статус лишь посредством ругани. Брайтон-Бич, а именно этот конкретный ресторан, действительно напоминал небольшой дом для огромной, любящей пострадать семьи. Алекс от своей трагической природы не открещивался, особенно в этот вечер. — …Поздравление с Рождеством и долгих лет… Ровно восемь диких строчек, и другой какой-то почерк. Всё, привет. Ах, как хочется вернуться… Ах, как хочется ворваться в городок… Под конец песни Алекс уже почти подтирал сопли микрофоном. Он периодически кидал взгляд на посетителей, отчего становилось только хуже. Сидели старые неприкаянные люди, пили водку и упивались сердечной болью. Они ничего не понимали, и Алекс — тоже. С каждым годом он всё меньше понимал, что забыл в Нью-Йорке. Он не мог и, честно говоря, не особо хотел вклиниваться в американское общество: работать по двадцать часов в сутки и взбираться по карьерной лестнице; жить мечтой о доме в пригороде с креслом-качалкой, где на старости лет можно было бы зачитываться Керуаком; или вписываться в змеиную богемную элиту. Он мог, но не хотел целостно врастать в диаспору, по умолчанию принимая определённую роль: обвинителя судьбы и нового государства, ненавистника новых прибывших, бездумной пьяницы-работяги. В целом, Алекс давно возымел одну из ролей: мечтателя вернуться. Однако, как и все ему подобные, он всецело верил, что к ней не относился. Он-то действительно мог вернуться, в очередной раз выстроить всё заново, зажить счастливо. Что самое главное, переехать от себя. Алекс закончил печальную песню, спустился со сцены и сел за самый дальний стол, мечтая хоть немного побыть в одиночестве. Официант принёс ему сладкий коктейль из водки, газировки и крупных кусков льда. Он не успел он сделать глотка, как напротив сел молодой парень. Возможно, он был даже несовершеннолетним. Выглядел он очень хорошо — настолько, что снимись он в сериале, каждая первая соплячка повесила бы плакат с его физиономией над кроватью. — Здорово. Как дела? — сказал паренёк. — Мы знакомы? — Семёнова помнишь? — Конечно. — Я его брат младший. Может, вспомнишь. Вы же с ним дружили, вроде. Я тебя узнал. Саша, да? — Точно. Нихуя себе встреча. Ты как здесь? Как Серёга? — Да ничего. Он давно в Джерси. Вот я решил навестить его. Заскочил сюда. Слухи про Брайтон ходят, конечно, те ещё… Ну, всё правда. — О неприкаянных алкашах и вечном совке? — Типа того. — Как там Белокаменная? — Так сразу и не скажешь. Серёга Семёнов — соседский пацан, старше Алекса на два года — был олицетворением «городка». Он залезал ко всем без приглашения и вытягивал на попойки. Алекс даже не поверил, что тот уехал. Он никогда не вписывался в «творческую» тусовку, не слушал музыку, не гонял смотреть забугорное кино на Маросейку и не пробовал героин. Да и московскую колбасу любил. Но, в целом, был он полнейшим ублюдком. — И почему твой брат уехал? — Женился. Долгая история. Я, кстати, остальных ваших друзей тоже помню. Настя уехала в Швецию. Подворовывает. Года два назад приезжала и хвасталась ботинками. — А ты что, маленький любопытный сплетник? — Ну да, я люблю кости перемыть. Они посмеялись. Тёма (кажется, так его звали) отпил из своего бокала и долго посмотрел на Алекса, оценивающе даже. — А можно интимный вопрос? — спросил он. — Только вопрос. — Просто я слышал, что ты, вроде, известный. Чего ты тут забыл? Не быкую, просто интересно. — Вопрос перестаёт быть интимным, если его задаёт каждый второй. — И всё-таки? — И всё-таки тебе нужна информация для мойки костей, да. Ебал я эти фотографии. И известность я ебал. Домой хочу. — Хочешь сжечь мосты? — Да нет у меня никаких мостов, Тёма. — Я тут неделю всего. В Нью-Йорке. Думал, что после Москвы не буду здесь чувствовать себя странно, но ошибался. Это совсем другое. Даже в Джерси всё понятнее. Может, тебе переехать в другой штат? — Ты ещё и советник? — «Предполагатель». — Может-может. Ладно, огонёчек, мой выход. Несмотря на иронию и лёгкое снисхождение к собеседнику, Тёма заставил Алекса задуматься. Отправив Роме письмо, — несколько раз переписанное (сначала почерк был непонятным, потом количество мата превосходило число нормальных слов) под светом жёлтой лампы в доме Вадима — Алекс уехал в Вермонт. Он подумал, что какой-нибудь небольшой северный городок смог бы замедлить, остепенить, успокоить голову. Природная красота, аккуратность смогла бы сделать периоды апатии более удобоваримыми, терпимыми. Алекс дал себе слово, что, если и там не сумеет к чему-нибудь приткнуться, точно-точно вернётся домой.
