12
16 октября 2023 г., 02:16
На основе записи от 2008 г.
В последнее время Рома стал бояться мыться. Каждый раз, когда он заходил в ванную, что-то случалось. Вот и сейчас он судорожно пытался привести себя в порядок — удобоваримый вид, не отсылающий к участию в порнофильме — и открыть входную дверь, в которую уже как несколько минут ритмично стучали. Человек явно развлекался. Рома, естественно, никого не ждал. Он наспех оделся, но выглядел всё ещё смехотворно: капли воды продолжали стекать на серый паркет, образовывая небольшие лужи. Он взглянул в зеркало, огорчился и подошёл к двери. «Только бы не пожар, только бы не сектанты», — подумал он. — Ты живой, — сказал Алекс, стоящий на пороге. — А ты? — Смешно, — улыбнулся Алекс, причём пьяно, развязно. Было всего пять часов вечера, пятница. С их последней встречи прошло чуть больше недели, с разговора — дней пять. Алекс сделал шаг вперёд, но не поторопился ни раздеться, ни продолжить беседу. Он выглядел так, словно собрался на Северный полюс: толстая вязаная шапка (жаль, не ушанка), дутая спортивная куртка, джинсы, которых Рома на нём никогда не видел. Они обнялись. Алекс повис на его шее. Рома похлопал его по спине, недовольно посмотрев на всё ещё открытую дверь, через которую тянулся холодный воздух. — Выписку отмечал? — сдавленно спросил он. — Не судите женщину, — промямлил Алекс, опустив острый подбородок на плечо. Рома, конечно, этому неожиданному визиту обрадовался, но как-то застеснялся, не зная, как следовало себя вести. Задай вопрос про здоровье или, так сказать, жизнь — он отшутится, махнёт рукой. Заведи речь о том самом слащавом монологе — сам застыдишься от неуместности. Рома, в целом, уже захотел о нём забыть. — Ну что ты? — прошептал он в это холодное объятие. — Ничего, — оживился Алекс, вскоре отпрянув. Он начал упорно разматывать широкий коричневый шарф, параллельно косясь на полусухую футболку Ромы. — Отвлекаю? — спросил он и заглянул вглубь квартиры. — Развлекаешься тут с кем-то? — С бойлером. Заходи. Как тебя охрана пропустила? — Это что за намёк? — Ворота же, — справедливо заметил Рома. Он закрыл, наконец, дверь. — Ворота подвинутся, Ромочка. Алекс прошёл в гостиную и положил на диван всё тот же кожаный рюкзак. — Выпьем? Или у тебя важные дела? — У меня тепло, разденься, — сказал Рома, взглянув на его колючий красный свитер. — Человек только из больницы выписался, а ты его уже раздеваешь. Мы же не в мелодраме! Рома посмеялся и включил телевизор. — Знаешь, чего я хочу? — сказал Алекс, расстегнув рюкзак. — Бутербродов, — мечтательно произнёс он и достал, на удивление, половину палки докторской колбасы: той самой, розовой, с кириллицей на оболочке. Рома скривился. Он никогда не отличался любовью к еде из детства. Алекс же посмотрел на колбасу, как на мать родную (с любовью, то есть). Он достал начатую бутылку водки. — Ты её по дороге пил? — посмеялся Рома. — Можно и так сказать. Один из тысячи каналов показывал фильм о чуваке, в которого ударило молнией, и он стал невероятно особенным ребёнком. — …и это правда, — сказал Алекс. — Что? — спросил Рома. Он всё прослушал: и реплики героев, и речь самого Алекса. — То, что здесь не понимают ностальгию. А мы её обожаем. Сначала мы плакали по «совку», теперь по девяностым, дальше будут вспоминать нулевые. Тут такого нет. — Есть. Сороковые, например, — ответил Рома. — А? — поморщился Алекс. — Что? Сидели в тепле, слушали радио. Ближе к семи Рома ушёл в спальню, чтобы проверить, не звонил ли ему кто-то. Около трёх дней он не появлялся в студии. Пропущенных не было. — Хочешь, чтобы я ушёл? — тихо донеслось сзади. Рома обернулся и увидел Алекса, стоящего возле входа. — Почему? — Ты ждёшь какого-то ответа, а у меня его нет. Логичного, по крайней мере. — Необязательно отвечать, — сказал Рома. — Это хорошо, — замялся Алекс. — Чего ты копаешься? — спросил он, сменив тон на более резкий. — А что? — Просто сейчас я, может, и разделся бы, — пожал плечами Алекс и, приблизившись, взял мобильник в свою руку, отложил на подоконник и полез целоваться. Да, водка — страшная штука. Хорошая штука. Алекс больше не отвлекался на беспокойство, понемногу отпуская себя. Он настойчиво жался вперёд, обхватывал ладонями лицо, отсылая к фиктивному воспоминанию о песчаном ветре — вроде и жжёт глаза, а вроде и ощущается ласково, тепло. — Повернись, — прошептал Рома, когда они уже оказались в постели. Алекс присел, прислонившись к паху, и развернулся спиной к лицу Ромы. Тот привстал, стянул с него свитер и провёл руками по телу: бледному и горячему, всё ещё несколько суетливому, но нежному. — Так, кстати, удобно, — зачем-то сказал Алекс. Он, вероятно, чувствовал боль, но молчал. Если бы возмутился — Рома точно не прислушался бы, и всё бы вновь плохо кончилось. Случилось, однако, обратное: — Сильнее, — прошептал Алекс. Рома перевернул его на спину, сжал плечи в руках и глубоко поцеловал в губы. Замечательно это было: видеть спокойствие на его лице — чуть ли не впервые в жизни. Он лениво двигал глазами — вверх-вниз. — Люблю тебя, — на выдохе, тихо, сказал он. Рома засмеялся бы, но сдержался от неуместности. Это было чудаковато, очень в стиле Алекса — признаться во время секса. Наверное, это имело смысл, но всё равно прозвучало забавно. — У тебя сексуальная революция остановилась на моей пояснице, — с осуждением сказал Алекс. — Щёлкни меня сейчас, — предложил он, высунув ногу из-под одеяла и манерно махнув ей в воздухе. — И что это значит? — Бунт против занудства, — огрызнулся он и достал пачку сигарет из кармана своих штанов, которые лежали около подушки. — Сигнализация сработает. — И припрётся чувак с первого этажа, чтобы засунуть сигарету мне в жопу. — А потом это покажут на «Хистори». Алекс засмеялся. Рома решил поэкспериментировать, раз уж градус важности спал, достав плёночную камеру: не самую лучшую — обычную, для которой у него была относительно свежая лента. В этом виделось нечто приятное и уютное, знакомое. Конечно, в прошлый раз всё по-настоящему закончилось, но поставленная точка не мешала началу нового предложения, скрытого от чужих глаз. Это была возможность отпустить накопленный опыт, задвинуть масштабные сценарии и заняться светлым дурачеством. Многие так и делали, достигнув только им понятного успеха. — Это сейчас так модно, — сказал Рома себе под нос. — Что? — Такая пошлятина. Тебе бы в рекламу мыла. — Не, я хочу в большое кино, — сказал Алекс потянувшись. — Об обмене телами. — И с кем бы поменялся? — С тобой. Я, может, тоже хочу себя трахнуть. — Скромно. — Скромность — природный изъян. — Алекс, закрой словарь афоризмов и повернись лицом. Он повернулся, показав средний палец прямо в камеру. Первоначальную вульгарность и преувеличенную глянцевую простоту отлично спасала честность эмоций за кадром. Фотографии выстраивались хорошо. Алекс улыбался и прикрывался белым одеялом, как герой современного музыкального видео, где якобы влюблённые мутузили друг друга подушками, демонстрируя недоступную романтическую спонтанность людям, экономящим на эйфоретиках. Эти снимки отличались натуральностью — в окна, как минимум, не бил солнечный свет. Уже давно стемнело. Алекс не пытался выжимать из себя пугающий позитив — просто сидел и улыбался чему-то своему, исключительно личному. Рома видел, что Алекс довольствовался своим правильным выбором. Возможно, всё так же имея для него привычные безответственные мотивы. Смерть, как бы желанна ни была, событием представлялась не только печальным, но и серьёзным. Приходилось бы подводить итоги, задумываться, суетиться — никак не веселиться в постельке перед камерой. Это тоже было видно. Это тоже отпечатывалось на старой плёнке. — А я, на самом деле, фотографироваться не люблю, — сказал Алекс. — Плохие ассоциации? — посмеялся Рома. — Не знаю, — улыбнулся он в ответ. — Есть в этом что-то бездушное и обязывающее. — Например? — Не знаю, — повторил Алекс и лёг набок. — Обязывает кого-то тебя запоминать. И как-то чересчур точно. — Это плохо? — Да, если хочешь потеряться. — Тогда я больше не буду тебя фотографировать. — Давно пора, — буркнул Алекс и потянулся за водой, стоящей на прикроватном столике. Рома выполнил обещание, больше не сделав ни одной его фотографии. Иногда, впрочем, Алекс начинал выплёскивать невероятные идеи, но это, к счастью, не заходило дальше шуточных разговоров. — И чем ты планируешь заняться? — с лёгким презрением, прикрытым вежливостью, спросила Элен, уперевшись руками в стол позади себя. Одевалась она всегда странно: как на красную дорожку. Даже сейчас, она стояла в длинной серебристой юбке, отвлекающей от мыслей своей нелепой для двенадцати часов утра яркостью. — Недвижимостью. Элен хмыкнула и покачала головой. — И что ты называешь этим словом? Рома обошёл её, подойдя к ящичкам. Внутри нижнего лежало несколько блокнотов, которые следовало забрать. — С чего ты считаешь меня мальчишкой, как вот этих всех? — с лёгкой улыбкой спросил он. — Просто интересны твои дальнейшие планы. В чём причина такого решения? — В том, что я уже всё сделал. — Смело. Рома вернулся на место и взглянул ей прямо в глаза. — Ты ещё найдёшь хорошего воспитателя для детского сада. Она вытянула губы, посмотрела в сторону и покачала головой. — Значит, удачи в недвижимости, — с лёгким сарказмом сказала она. — У меня сегодня куча дел. Ещё встретимся. — Конечно. Обнимемся? — Парфюмы перемешаются. Рома тихо засмеялся и ушёл из кабинета, в который больше никогда не вернулся. Под «недвижимостью», честно говоря, Рома имел в виду нечто банальное, связанное с его квартирой на Хаустон-Стрит. Все «богачи» делали так: уезжали из большого города навстречу приключениям и дешёвым домам, в которых они могли ежедневно гонять балду. Он выходил из здания, в котором провёл столько лет, без особых сожалений. История оставалась историей: дружеские разговоры с близнецами во время их работы над очередной абстрактной фотосессией; подколки в сторону бедного Кристиана; бесконечные дни рождения Элен (они определённо случались чаще раза в год). Ещё, естественно, игра в «Великого Гэтсби» от Ромы, который закатывал вечеринки только ради одного человека, практически никогда их не посещающего. Самым смешным, выцепленным из последнего разговора, стали «парфюмы». Рома, конечно, несколько смущался снобизма (или не очень), но всё же уже уставал замечать тенденцию «казаться, а не быть». Среди самопровозглашённого бомонда подобные веяния становились всё более явными. Никакая новая мода не нравилась брюзжащим «старикам», преданным ностальгии, но Рома оставлял себе право таковым являться. Он не приветствовал, увы, концентрацию внимания на нарядах, шляпках и парфюмах и пренебрежение главным, а они пренебрегали. Пусть выкинутое в небо «идите все нахуй!» теперь казалось совсем уж грубым — вибрации родного императива всё так же оставались в душе, пока он шёл по семьдесят второй улице и улыбался мартовскому солнцу.На основе записи от 2009 г.
Аризона — это красивое слово. Оно поначалу не могло найти места в голове, прилепиться к накопленным знаниям, воспоминаниям. Оттого оно казалось загадочным — чужим, но завлекающим. Впрочем, очарование Ромы этим словом не обозначало наличие обширных знаний о территории, на которую он положил глаз. — Ты насмотрелся вестернов? Если грезишь кругосветкой — поехали хотя бы на острова, — недовольно кривился Алекс, пытавшийся выкрутить несчастную пожарную сигнализацию в квартире на Хаустон-Стрит. — Это же южный штат. — И что? Только не говори, что считаешь Африку страной. — На островах тебя в задницу укусит какой-нибудь жук. И не откачают. Алекс громко засмеялся. — Боже, Ромочка, что с тобой? Звёзды сошлись, и ты начал шутить? Не, реально. Нафига тебе в Аризону? — Хочется сменить обстановку. — А-а-а. Бабло закончилось. — Ну тебя. В сторону географию — Аризона действительно совсем не походила на привычные южные штаты с их европейским колоритом: миниатюрные элегантные церквушки; районы с камерными барами, у которых собирались молодые, одетые в чёрное кружево ребята (мода на восьмидесятые не проходила никогда); зелёные равнины, цветущие деревья, мелкие озёра. Это была инопланетная, пустынная земля, нахождение на которой напоминало короткий жаркий сон в середине знойного дня. Обилие красно-оранжевого, сухого и холмистого было неописуемым, заставляющим кружиться голову. В середине лета, когда они и оказались здесь, Рома совершенно ничего не мог делать: ни писать статьи, ни фотографировать, ни отдыхать. Марсианское поле за окном — пустое, немноголюдное, жёлто-красное, иногда приглушённое — усыпляло, почти умерщвляло. — Отсыпать тебе таблеток, богач на каникулах? — насмешливо говорил Алекс, сидя в доме без внутренней пожарной сигнализации, наконец, имеющий возможность дымить прямо на небольшой зеленовато-коричневой кухне и бесцельно глядеть в окно, пейзаж за которым не вызывал у него никаких эмоций. — Я просто привыкаю. — Ты такой чувствительный, — протяжно говорил он. — Приму за комплимент. — Вот этого не нужно. Рома, рассуждающий об «окончательном конце» творчества, вскоре, конечно, к нему вернулся. Если раньше он молился на результат — теперь наслаждался процессом. Понимание, что собственные работы мирно существовали в крупных галереях Нью-Йорка, давало свободу его действиям. В конце концов, изначальная суть фотографии была в остановке времени, запечатлении момента, консервации воспоминаний. Здорово это было: вновь работать с плёнкой; улавливать нечто, что так быстро забывалось. — Симпатично, — комментировал Алекс. — Пора найти восемнадцатилетнего парня, который будет жрать кактусы на камеру. — Это ты к чему? — Да так. Конечно, он был рядом. Как и в прошлый раз, не случилось никакого основательного разговора, договорённостей или обещаний. Алекс, если можно так выразиться, вёл себя, как домашнее животное в относительно свободном пространстве: хочу — живу, хочу — убегаю. Пока, к счастью, не убегал. — Я теперь как тот мужик из «Трое в лодке…». Всё в медицинском справочнике — про меня, — шутил Алекс. В общем-то, говорил он правду. Более-менее повзрослев и осознав свою судьбу, Алекс увлёкся порядком. Ежедневное очищение мозаичных стен дома не вызывало у Ромы особенного недоумения, как и мытьё овощей с мылом. Привычка мыть ноги в раковине заставляла морщиться. Впрочем, вопросов Рома не задавал. Алекс принимал таблетки и даже ставил будильники-напоминания. Отчего-то он прятался с ними, причём совершенно глупо, как мать с сигаретой скрывалась от троих взрослых детей, которые прекрасно знали о её вредной привычке. Ближе к зиме — то ли от перепадов температуры за окном, то ли из-за отказа от других своих лекарств — Алекс стал понурым и раздражительным. Зато он занялся творчеством: сомнительным видом писательства, немного мультяшным. Он от руки черкал что-то на больших линованных листах и тут же принимался их рвать. Абсурд заключался в том, что уничтожал он их не из-за внезапного понимания отсутствия художественной ценности, а от появлявшегося в поле зрения Ромы, который очевидно сбивал настрой на высокое. Рома видел, как напрягалась его спина от звука шагов, — тихих и не нацеленных на вторжение в безусловно личное пространство — а в кулаке сжимался лист. Однажды Алекс возмутился прямо. — У тебя что, в заднице шило? — сквозь зубы проговаривал он. — Мне и ходить нельзя? — спрашивал Рома. — Иди на улицу и ходи. Заебал уже. — Окей. Один раз Рома залез в мусорку. Он даже попытался склеить листочек и даже добился успеха. Однако прочесть написанное не удалось, потому что по неведомой причине Алекс писал на французском. — Сколько ты знаешь языков? — спрашивал Рома. — Три. — Что ещё я не знаю? — Дохуя чего. Выйди уже отсюда. Вероятно, что-то он да закончил, потому что временами он сидел над листами по ночам. В такие периоды, к которым, несомненно, можно было привыкнуть, приходилось учиться сдерживаться, продумывать произносимые слова, пытаться быть идеальным. Нет, идеальным Рома не был. Большую часть времени он не понимал, для чего он всё затеял — игру со спасением, самопожертвованием и поклонением неизвестно кому. Он допускал крамольную мысль: «это всё равно ненадолго». Впрочем, за мысли — часто полные чернухи, услышав которую скривился бы даже подонок — он себя не винил. Всё, что в твоей голове — в твоей голове. Иногда проскальзывало подозрение, что Алекс чему-то завидовал: или отсутствию бремени пожизненного лечения, или отсутствию «лузерства», которое он себе постоянно присваивал. Рома мог бы сбежать, но не хотел тратить энергию впустую — всё равно вернулся бы, сам не зная, почему. Ждал он, что ли, отдачи от вложений. В эти первые месяцы Рома его от широкой души ненавидел: за необоснованное высокомерие, местечковые и глобальные перемены настроения, невозможность выстроить спокойную жизнь, о которой он мечтал последние пару лет, и реальность, в которую превратились слухи злых языков, которые продолжали шептаться в узких кругах далёкого Нью-Йорка.На основе записи от 2010 г.
Весной две тысячи десятого — когда Рома увлёкся любительской видеосъёмкой — они всё ещё, на удивление, были вместе. Более того, довольно резко Алекс перестал быть ворчливым дедом, практикующим французский и приписывание себе инфекционных заболеваний. Происходящее далее следовало рассказывать на вечере составителей анекдотов, а не писать в ещё действующем личном дневнике, но Алекс всерьёз заинтересовался «Камасутрой». — В жизни надо попробовать всё, — с широкой улыбкой говорил он. — Алекс, мне тридцать шесть лет. Что ты мне показываешь? — Давай. — Нет. — А вот эту? — Почему эти люди фиолетовые? Алекс цокал языком и книжку, конечно, откладывал, но идею не отпускал. Практически каждую ночь Рома то и дело просыпался от возни под одеялом. Не то чтобы он жаловался, но столь резкие повороты выбивали из привычной колеи. Позже, когда в Аризоне началось лето, — всё ещё монохромное, но уже не кажущееся таким чужим — Алекс превратился в человека крайне воодушевлённого. — Новое хобби? — спрашивал Рома, глядя на пузатую швейную машинку и лоскуты разноцветной ткани, что расположились прямо на полу. — Хобби? — презрительно уточнял Алекс. — Хобби — это сидеть и раскраски раскрашивать. Почему ты меня всё время унижаешь? — Хочешь продавать женскую одежду? — Она мужская. — Это же платья. — Да, — невозмутимо подтверждал Алекс. — Люди — глупые существа. Всё перепутали. Зачем бабам юбки? Их должны носить мужики. Это логичнее. К гендерной справедливости Алекс, увы, быстро остыл, оставив платья пылиться на террасе. Соседи и без того вряд ли думали о них что-то хорошее, а с таким внешним декором — тем более. Ближе к августу Алекс притащил домой двух здоровенных попугаев. Жизни с ними не было: мешали ночные крики и полёты, изрекаемая ими нецензурная брань, страшно веселящая Алекса. После того как эти двое родили шесть птенцов, Рома поставил вопрос боком. — Выбирай. Или я, или они, — говорил он и говорил серьёзно. Терпению постепенно приходил конец. — Как я могу выбрать?! — панически, чуть ли не плача, спрашивал Алекс. — У меня осталась ровно одна нервная клетка. — Так не бывает. — Я их зарежу. — Я тебя зарежу, только попробуй! — Продай их, — сказал Рома, и Алексу пришлось прислушаться, хоть впоследствии он и много страдал: дня три. Большинство других «хобби» тоже долго не продержалось: игру на гитаре он забросил тут же, как попытался сыграть Sweet Home Alabama; идею о радикально здоровом образе жизни оставил тут же, как узнал, что тот предполагал уход от курения; кататься на старом велосипеде, найденном в подвале, закончил тут же, как врезался в кактус (буквально). Однако такой Алекс нравился Роме намного сильнее бурчащего и печального. В особо жаркие дни, вдыхая кажущийся пыльным воздух, что «разносил» кондиционер, Алекс представлялся Роме одной большой, проведённой через жизнь, галлюцинацией — и не от сентиментального «какое же счастье», а от образа символа самого искусства, коим Алекс и являлся. Картины, фотографии, книги — они воспринимались человеческим глазом, особенно натренированным, как нечто безусловно красивое, даже когда они демонстрировали грязь или жестокость. Таким был и Алекс. Несмотря на проблемы с головой и телом, след странно прожитой жизни на лице и уже не слишком юный возраст, он всегда выглядел красивым. Таким тонким и нежным он был в любом положении и обстановке: сидя с любимыми наивными журналами в тесном кресле; склонившись над чем-то важным с большим запалом во всегда безупречно синих глазах; привставая с постели посреди ночи, трогательно прижимая одеяло к груди, или позже — слегка, не недовольно, щурясь от утреннего солнца. — Чего ты так смотришь? — спрашивал он, когда ловил на себе пристальный взгляд. — Ничего, — мягко отвечал Рома. Он не только символизировал искусство, но и излучал его — переменчивостью, буйным разнообразием реакций. Поэтому ежедневно случался эмоциональный взрыв — то трагичный, то радостный, — впасть в зависимость от которого получалось так просто. Если раньше Рома невольно пугался чудных поступков Алекса — теперь он учился осторожно наблюдать, понимать, мысленно разбирать на фрагменты, выискивать смыслы (не в конкретном поведении, а в общем феномене). Если раньше, ввиду плохого опыта с «разоблачением» диагноза, он побаивался собственной неправильной реакции — теперь он пробовал Алекса на вкус, деликатно проверял. Если раньше последний чуть что убегал — теперь старался заглянуть глубже, принять неисчерпаемый интерес к себе и робко присмотреться к бесконечной, пусть и не совсем обычной любви. Хорошо, что они встретились. Хорошо, что они сумели настроить этот практически эзотерический баланс. Разве что, их роли теперь несколько исказились. Раньше всё было более ясным. Рома имел необходимость во вдохновении, и Алекс являлся большим, практически неисчерпаемым его источником. Теперь творчество, если и не ушло окончательно, — точно отошло на второй план. Если же смотреть циничнее — существование Ромы, по сути, больше (или уже давно) не имело никакого популярного смысла: дело жизни кануло в Лету, семьи никогда и не было; и ни вечеринок, ни филантропии. Оттого требовалось вдохновение на саму жизнь: ежедневное пробуждение, взгляд на красоту, что могла (и даже обязана была) вытворять нечто не вписывающееся в ещё вчера привычную картину мира. О своей смерти Рома думал мало. — Почему ты прячешься? — как-то спросил он. Они решили выпить одним вечером, и разговор ушёл в некое душевное русло. — Где прячусь? — Я говорю о таблетках. Алекс помолчал некоторое время, видимо, думая, отвечать или нет. Возможно, он и сам хотел об этом поговорить. — Наверное, мне стыдно. — Я же и так всё знаю. — Да мне перед собой стыдно, — ответил Алекс, перебирая свои любимые орехи. — Я себя чувствую советской девственницей, которая не знала, что такое этот ваш секс. — Жизнь вообще несправедлива. — А я думаю, что справедлива. Давно надо было успокоиться. — О чём ты? — О тебе. Прозвучало это очень хорошо, но Рома постарался убрать самонадеянность на второй план. Он всё равно никогда бы не узнал, что по-настоящему творилось в голове Алекса. Возможно, он просто радовался удобствам или продолжал плыть по течению. Возможно, мыслил так же высокопарно по поводу искусства и творчества. В конце концов, он никогда не вёл дневников. Вряд ли он читал принадлежавшие Роме. Да и воспоминания, аккуратно закрытые в дневниках, больше не имели особенной ценности. Сделав последнюю запись о своей некогда любимой книге, Рома закрыл их, перестав фиксировать течение жизни. Выписанные сцены, оформленные слова и выраженные ими эмоции всё равно были бездушным документированием. Дорожил Рома лишь своими чувствами, первыми реакциями, которые никак не облекались в предложения — от мелких личных переживаний до серьёзных вопросов; от зародившейся в душе тревоги, когда в их первую встречу Алекс подсел к ним за столик и начал ругаться до радости теперешних дней. Все эти многочисленные записи — иногда написанные в крайне плохом настроении, оттого грубые и излишне категоричные — больше не имели актуальности. Рома не хотел хранить их здесь: в их мире, который и без того был очевидно конечным.На основе записи от 2010 г.
Рома, как все отлично знали, хорошо помнил номера машин всех своих знакомых. Становилось даже немного жаль, что для его жизни судьба не припасла детективный сюжет, — обязательно помог бы следствию. Так, одним ранним осенним вечером он, оказавшись в Нью-Йорке, пришёл к корпусу художественной академии, в котором работала Тина. Он встал прямо возле её чёрной, недавно вымытой машины. Тина вышла из здания в половину пятого. Со сдержанной улыбкой она быстро проскользнула мимо большой компании, которая в один голос с ней попрощалась, и двинулась к машине. Пальто её было тёмно-синим, с поясом. Теперь, видимо, слезам не верил ещё и Нью-Йорк. Ничему он, в общем-то, не верил — кроме денег, конечно. — Привет, — поздоровался Рома. Они не виделись со встречи в больнице. Много воды утекло. Рома, в целом, её простил, но хотел подколоть — в последний раз. — Как дела? — спросила она, немного нервно улыбнувшись. — Всё хорошо. Хочешь поужинать? Рома поднял голову к небу. Темнело. — Ладно, — сказала она и открыла дверь. — Оставишь Банни? — спросил Рома, сев на пассажирское сидение. — Ему шесть. Он справится. Рестораном это место назвать было сложно. Это была обыкновенная забегаловка — разве что, чистая и новая. С открытой кухни доносились шипящие звуки. Тина сидела напротив, упрямо держала осанку и недовольно разглядывала помещение. — Я тебя напрягаю? — с должной осторожностью спросил Рома. — Нет, у меня сложный период, — выдохнув, сказала она. — Почему? — Много разного. Банни — не самый удобный ребёнок. Меня собираются уволить, мне так кажется. На меня пожаловалась какая-то сучка, — фыркнула она. — Ясно, — улыбнулся Рома. — Хочу уехать в Калифорнию. — Удачи. Тина бросила неоднозначный взгляд и отвлеклась на меню. Все последние годы у Тины был что ни день, то сложный период. С возрастом она становилась всё более тяжёлым, несговорчивым человеком, отчего, возможно, и терпела неудачи. Или всё-таки существовала мистификация с бумерангом и справедливостью, во что Рома, конечно, не верил. Они ужинали молча — не комфортно молча, но и не чересчур напряжённо. В таких случаях считалось, что люди «переросли» друг друга. Только здесь было непонятно — кто кого. Не хотелось, в общем-то, мыслить такими категориями. Рома невольно вспоминал их уютное соседство в период его развода. Тогда всё было хорошо, привычно, понятно. Теперь, как и многое другое, вошло в историю, ещё одну немного грустную историю. — Ты в курсе, что я читала один из них? — улыбнулась Тина, когда Рома с благородством предоставил ей дневники. Они уже вернулись в машину. — Я-то думал, что все. — Да нет, — сказала она и тронулась с места. Она смотрела на дорогу, не обращая внимания ни на блокноты, ни на Рому. — Только несколько страниц. Там была какая-то нелепая постельная сцена с Кристианом. Рома слегка подавился. — Обсуди это с Джексоном, — сказал он. — Вряд ли он заинтересуется. — Он ещё живой? — Конечно. У него своя схема. — Какая? — Подлечивается, начинает бухать. Становится плохо — снова подлечивается. Сильный мужик. — Да, тут уж не до постельных сцен. Они доехали до отеля, в котором Рома остановился. Тина забрала дневники, не спросив, зачем он их привёз. Может, они понадобились бы ей в качестве контркультурной настольной книги или же грубоватых кухонных салфеток. Роме было всё равно. — Спасибо за доверие, — невзрачно сказала она. — Увидимся, — улыбнулся Рома. Они, конечно же, не увиделись. На основе записи от 2010 г. В итоге Рома избавился от когда-то с пиететом охраняемого тома «Это я — Эдичка», оставив его на небольшом книжном развале, который был в дальнем помещении мелкого букинистического магазина недалеко от его нью-йоркской квартиры. Возможно, в скором времени пришёл бы какой-нибудь юный русскоязычный библиофил-страдалец и оторвал бы её с корешком, чтобы принести в условное общежитие и начать зачитываться. Времена, конечно, уже были другие. Во всём мире печатали такое, что глаза лезли на лоб — от откровенности, натуралистичности и возникшей надобности эпатировать, где ни попади. Однако открывался и другой слой: ощущение собственной интеллектуальности от чтения подобного старья. Он освободился от книги, потому что катастрофически в ней ошибся. «Эдичкой» он никогда не был: ни характером, ни отношением к жизни, ни смелостью, ни раскрепощённостью. Им всегда был Алекс — этим до безобразия смешным, преувеличенно высокомерным и жертвенным героем. Пусть сам Алекс никогда не считал себя непонятым гением, не стремился войти в «американский мир» и не придавал такое большое значение придуманной им самим любви — он был им по своей сути, прожитой жизни. Когда они летели в Аризону — Алекс с сонным видом смотрел фильм про дельфинов, а Рома отчего-то возвращался к этой книге. Он вспомнил забавный момент, пусть и уже искаженный в памяти, где главный герой ужас как захотел переспать, наконец, с мужиком. Он взбудоражился, стал морально готовиться. Когда момент настал, он отказался от авантюры из-за того, что перед сексом, как оказалось, не предполагалось свидание в ресторане со светской беседой. Алекс тоже всё мечтал, чтобы за ним поухаживали. Первая сцена с рецептом щей тоже так или иначе отсылала к Алексу: бедный художник с безусловно огромным потенциалом и навечно украденным прошлым. Разве что, теперь Алекс был бы рад его потерять. Таинственный «городок», о котором он раньше грезил, отвесил ему большую оплеуху. Дом всегда ощущался родным, но порой чрезмерно расслаблял, заставлял терять бдительность. Рома хмыкнул громче обычного, когда задумался об общей на всех «Елене», которой отдалённо стала Тина. Не в том вполне понятном смысле, а в присущем Тине извращённом, моральном и крайне чванливом: милое предательство с оттопыренным мизинчиком. Рома же себе напоминал Розанн, как бы смехотворно это ни звучало. — Чё ржёшь? Совсем уже ебанулся? — невозмутимо спросил Алекс, не оторвавшись от фильма. — Да. — Понял. На основе записи от 2010 г. В октябре девяносто восьмого Алекс любил сочинять небылицы. Он чувствовал детскую потребность во внимании, чего добиться можно было только вычурными выдумками. Заодно получалось придать жизни должного веселья, наполненности событиями, приключениями. Так, свой крупный и тёмный синяк на челюсти он как только ни объяснял: нападением банды с оружием, что выследила его в ночной подворотне и надавала по голове (стрелять отчего-то не стала); двумя мужиками, которые, стало быть, из-за него подрались, а в процессе прилетело и ему; автомобильной аварией, в которой только он остался выжившим (в новостях о ней, увы, не написали). На самом деле, таблетки, которые тогда принимал Алекс, имели один неприятный побочный эффект: снижение сумеречного зрения. Так он и свалился с лестницы, не увидев края ступеньки. Скучно! Ещё и брюки испачкал — единственные приличные, привезённые ещё из Москвы. Тем не менее, на следующий день он вышел на сцену, чтобы лишних двадцать раз удостоить публику чести услышать «Женщину» в его исполнении, а после выпить немного бесплатного алкоголя, смешанного с водой. Стоя на сцене, он не концентрировался на пении, не следил за дыханием и, честно говоря, даже не стремился попадать в ноты. Он пел любительски, к тому же пискляво, но пьяной публике вроде нравилось. Думал он об одном знакомом-ровеснике, с которым им удалось прогуляться вчерашней ночью и достаточно приятно поболтать о том и о сём. Однако Алекс, видимо, надумал себе лишнего. Так как при попытке поцеловаться на прощание знакомый лишь посмеялся и покачал головой. Алекс расстраивался. Он вечно чувствовал себя человеком второго сорта, притом крайне ранимым. Именно тогда услышал брюзжание какого-то придурка, сидящего прямо возле сцены и говорящего про него гадости. Однако что-то в Роме было: забытое интеллигентное русско-американское очарование, коим не обладал ни один здешний посетитель. Когда они строили из себя местных умников, которые вписались в общество, это казалось жалким, так как в глубине души они про себя всё понимали. Рома же был искренним в своей надменности, и выглядело это почти трогательно. Да и жесты — немного склонённый влево корпус, привычка держать рюмку двумя пальцами, прямой мягкий взгляд — заставляли дышать чуть чаще. Странно это было, непонятно: раздражаться и тянуться одновременно. Постоянное противоречие — благодарность и желание сбежать от навязанной добродетели, насмешка над чванством и лёгкая зависть, восхищение и отторжение — сохранилось практически навсегда. Алекс убеждал себя, что всего лишь пошёл путём исключения: исключения придурков из жизни и сохранения наименее дурных людей. Однако, пожалуй, стоило принять нерациональное: бесконечный интерес и немного пошлое слово «любовь».
