Это я — Ромочка

      Лос-Анджелес, 2018

      — Мам, что с лицом? — очень уважительно спросил Банни, который направлялся в ванную комнату. В проёме он, конечно, увидел Тину, сидящую за ноутбуком с хмурым взглядом.       — Да ничего, — в той же манере ответила она.       — Пишешь про этого мужика? — вскрикнул он.       — Дописала. Не кричи.       — Покажешь?       — Тебе пока такое рано.       — Ну бля!       — Банни!       Он засмеялся и закрылся в ванной.       «Меня бы мать за такое прибила», — тоскливо подумала Тина и потёрла виски. Что удивительно, при бабушке он себе подобного не позволял. Мягкотелость — хуже тирании (иногда).       Тина с удовольствием дальше рассуждала бы о воспитании детей, кулинарии, новых фильмах и фестивалях, работе в университете и почти законченной диссертации, лишь бы не перечитывать только что завершённую биографию о старом бывшем друге.       С момента, когда она пила вино, слушая интервью с закрытыми глазами, прошёл почти год. Получилось огромное количество текста, что не входил ни в какие рамки, ни в какие границы цензуры. Она смогла закончить лишь потому, что ей нравилась техническая часть: формулировка предложений; попытка собрать логичную картинку, стараясь сделать её реалистичной; возможность передать чувства и эмоции с помощью слов, когда-то казавшихся такими чужими из-за незнания английского языка.       Это была своего рода увлекательная игра.       Однако каждый вечер, когда она садилась за ноутбук, спотыкалась о содержание, что так часто её поражало. Если бы она прочла такое сама — нырнула бы в сюжет, заинтересовалась, но не более. Здесь же приходилось ежесекундно осознавать, что всё произошедшее случалось на самом деле: с ней, с Ромой, с Алексом и с прочими людьми, которых она когда-то видела, слышала их речь, чувствовала запах, ловила мимические проявления, интонации.       Естественно, сначала пришлось проштудировать дневники, в которых очень часто встречались скучнейшие записи.       01.09.04       Придурок в красной шапке меня сегодня подрезал. Нет, он серьёзно был полным придурком. Он показал мне средний палец. Тупой идиот. Это ты меня подрезаешь! Это я должен показывать тебе средний палец!       Далее обычно следовало ещё несколько строчек с подробными описаниями придурков, идиотов, ублюдков и сволочей. К тому же, взрослый и серьёзный Роман Липкинд грешил цветными ручками: особенно жёлтой, отчего почерк становился практически нечитабельным.       Было морально тяжело — вчитываться в детали фотосессий, где Рома грешил смакованием подробностей. Так, в эпизоде, где Алекс разбил лицо о раковину, он почти эротично расписывал стекающие по его шее «ручейки» крови. Плюс, Тина совершенно не понимала, как Рома мог так пренебрежительно писать о собственном ребёнке: как о чужом хулигане, который портил его богемную жизнь.       Она пыталась не осуждать, не засовывать своё драгоценное мнение в текст.       Что забавно, Тина не столкнулась со сложностями во время оскорбления самой себя — она просто переписала цитаты из дневников, вспомнила их диалог в булочной. Ничего особенного. Она и сама, в общем-то, справлялась с самоунижением.       Впрочем, Рома многое перевирал, но не касательно их отношений. Он просто выставлял себя более умиротворённым, сильным. Часто оперировал глаголами «усмехнулся», «высказал», «уведомил» и прилагательными «спокойно», «холодно» и «безразлично». Конечно, Рома никогда не являлся человеком преувеличенно истеричным, но он был гораздо более эмоциональным и живым. Возможно, он комплексовал по поводу мужественности?       В конце концов, борода у него никогда особо не росла.       Конечно, у Тины не получилось никакой биографии фотографа, никакого стандартного жизнеописания. Все его дневники — толстые, местами взмокшие, полные неразборчивых предложений на двух языках сразу — повествовали об Алексе и только о нём. Он даже приплёл к нему свою любимую книгу. Каждое описание собственного действия и мысли сводил к нему. Некоторые записи выглядели настолько стыдливо и неуместно для взрослого человека, что Тина и не стала их упоминать.       На нескольких страницах он в деталях описывал его руки: украшал эпитетами каждый палец.       Если вчитываться слишком внимательно — подумаешь, что читаешь бред больного. Впрочем, среди художников здоровых и не водилось.       Насколько бы тщательно Тина ни пыталась не скатываться в любовный роман — не получалось. Она сама никогда не была фанатом жанра, но здесь просто не выходило по-другому, учитывая обилие нарочито интимных, личных, почти таинственных в тёмной романтике заметок.       — А чё, пиццы больше нет? — разочарованно протянул Банни, с силой открыв морозилку.       Тина вздрогнула. Она не заметила, что он пришёл.       — Есть салат, — тихо сказала она, ещё не переключившись с мыслей о тексте.       — Фу, я тогда вообще не буду есть.       — Есть хлопья.       — Класс, — довольно произнёс Банни.       Здоровое питание Банни не жаловал лет с трёх — в целом, справедливо.       Тина внимательно посмотрела на него — человека пока ещё слишком молодого, ещё ничего особенно плохого или хорошего не сделавшего. Конечно, Банни никогда не был тихим ребёнком, сидящим с рисунками за последней партой, но он и не имел страсти к насилию, издевательствам, жестокости. Однако будущее, полное нужды в принятии решений и серьёзных поступках, находилось не за горами.       Рома и Алекс когда-то тоже были такими же, не знающими, что их поджидало в большой жизни. Один читал порнуху в библиотеке, краснея, подобно дураку, и слушая маму, что всех его сверстников обзывала «кухаркиными детьми». Второй и вовсе, вероятно, ничего не ждал.       Непонятно, кого следовало жалеть сильнее: столкнувшегося с настоящей жизнью только достаточно повзрослев или не знающего радужного детства вовсе.       Философские рассуждения прерывались одним сомнением: печатать или нет. С одной стороны, текст мог пройти мимо, так как мир поменялся и успел подзабыть о не самых попсовых фотографах прошлых лет. С другой стороны, мог поднять новую волну — тем более, с таким откровенным содержанием. Возможно, Рома посчитал бы это очередным предательством, хотя он сам вполне осознанно отдал дневники.       Об этом, конечно, стоило подумать попозже — не в начале первого ночи.       Сейчас же пришла мысль о том, увидит ли написанное Рома или нет.       В последний раз они виделись уже как восемь лет назад, когда Тина ещё жила в Нью-Йорке и беспокоилась о проблемах, что сейчас казались такими далёкими, унылыми.       Она не знала даже, жил ли Рома всё ещё в Аризоне или вновь переехал. Может, и вовсе прямо сейчас прогуливался где-то в Нью-Йорке, продолжая заниматься, как он говорил, «анонимной» фотографией.       Где был Алекс?       Замечательно было бы начать спекулировать на его смерти: строить теории и запутывать загадками, лепить трагедию и драму, заставлять сочувствующих горько плакать прямо над листами написанного ей текста.       Подобная шалость разбилась бы о прозаичную часть: замужество. О нём, впрочем, в итоговой версии данной истории писать бы не следовало. Стоило выдумать сказку о реальной любви между ними.       Она встречалась с Алексом шесть лет назад. Он получал гражданство и был крайне этому рад. Он всё шутил о перенаселении и о переменах в климате, на что сотрудник миграционной службы даже не улыбался.       Тина определённо узнала бы первой (после Ромы, пожалуй) о факте его смерти, которая, на удивление, пока не случилась.       Какой была жизнь?       Никто, кроме него самого, не имел понятия.       И была ли судьба?       Не знал никто.