Мой сорванный голос.

После истечения четырёх дней я сняла повязку с носа, вытащила тампоны, удивляясь, откуда там вообще столько места для них, и пришлось вернуться в школу. Все эти четыре дня женщина активно делала вид, будто меня не существует, а я валялась на кровати и мучилась от того, что не могу дышать. Недолго музыка играла — через несколько дней мы вновь сцепились с Варей. В этот раз мы были на улице, за школой, язвительно плевались обидными фразами: «Ты тупая», «сама тупая». И я понимала: драка будет. Нам не дали решить всё кулаками — остановили. А как я поняла позже, словами мы тоже не смогли прийти к миру. Ударила я первой — в правый глаз, чисто для симметрии с фингалом под левым. Следом она меня — по скуле, а потом мы упали на землю, сцепились руками за школьную одежду, вырывали друг другу волосы и кусались. Нас разняли, привели к директору — грязных, с уже появившимися синяками, ссадинами, содранной кожей и хаосом на голове. И я понимала: в этот раз эта история так просто не закончится — уж очень зол был директор. Васильевну выдернули с работы, меня выпроводили из кабинета, и слушать нас даже не захотели. Мы с Варей сидели тихо в фойе и ждали вердикта. Она прижимала лёд к глазу, а я — к скуле, приглаживая волосы. — Ты хоть помнишь, из-за чего это началось? — Чего? Повернувшись в сторону беловолосой, я смотрела на неё так, будто и забыла, что она вообще умеет говорить. Ждала я Васильевну — ей явно не по душе был второй приход в школу. — А-а-а, вспомнила. Я сказала, что ты лесбиянка, — усмехнувшись, она облокотила голову о стену и уставилась в потолок. — Ага, — мрачно хмыкнула я. Такой пустяк, за который мы зацепились. — А ты чё до Насти лезешь? — Бесит меня просто, — хмыкнула девушка. — Вся такая правильная, прилежная ученица, а в глаза ничего сказать не может, только тихо перешёптывается с тобой. — О тебе мы не общались, — иронично произнесла я, не спуская с неё взгляда. — Да? А складывалось другое впечатление. Я к ней даже подходила, говорила на эту тему, а та лишь молчала. — М-да уж, — мелодично протянула я, затем протягивая руку к Вари. — Мир? Пора закапывать топор войны: в кабинете решается вопрос по нашим душам, а наш конфликт — это просто выброс адреналина. — Мир, — рассмеявшись, она крепко пожала мою руку. Васильевна вместе с мамой Варвары вышли из кабинета директора спустя час. Женщина, не посмотрев в мою сторону, зашагала к выходу из школы, а мне ничего не оставалось, как схватить рюкзак, догнать её и напоследок кивнуть Варе. Уж лучше бы она кричала, чем просто молчала: неизвестное дно вселяет больше страха, чем те же штыри на дне ямы, в которую ты летишь. — Два месяца! Осталось два месяца, а ты вытворяешь такое! Совсем спокойно не сидится? — не успели мы выйти из здания школы, как женщина нарушила своё молчание. Не поворачиваясь в мою сторону, она шла настолько быстро, что мне было легче бежать за ней, чем подстраиваться под её шаг. Непонятно было: это она мне говорит или сама с собой. — Тебя отчислили из школы. Женщина резко развернулась, и, не успев затормозить, я влетела в неё. Не скажу, что была огорчена этим фактом. Меня даже забавляла вся эта ситуация: я лицом прилетела ей в грудь, тут же отскочила и улыбнулась, глядя ей в глаза. — У тебя вообще как дела? Улыбаешься стоишь, вижу, что… — Васильевна замолчала, будто давая мне возможность закончить мысль. Да и что я скажу? Она и так знала наперёд. Хмыкнула и снова развернулась. — Нормально. — Василис! Это была Настя — она махнула рукой и странно покосилась на Наталью Васильевну. Та вскинула бровь, глядя на Настю. — Я это… догоню, — молчанка затянулась, и они с интересом рассматривали друг друга, вгоняя меня в ступор, от чего я неуверенно пробормотала. Женщина молча кивнула, бросив на меня мимолётный взгляд своих синих глаз. Холодных и глубоких. — Пять минут жду. Или пойдёшь пешком. Посмотрев на удаляющуюся фигуру, потом на время — ведь идти пешком совсем не хотелось — я подошла к Насте. — Твоя тётя? — как-то странно, наигранно поинтересовалась она, кивая на выход. — Ага, — промычала, не зная, что говорить. — Красивая. — Ага. Девушка пристально и прищурившись смотрела мне в глаза — стало не по себе. Словно задавала вопросы и тут же, читая по лицу, знала ответы наперёд. Всю подноготную, все скелеты, все шкафы и их содержимое. — Меня отчислили, — решив прервать этот зрительный террор, брякнула я и тяжело вздохнула. В миг её глаза — только что похожие на прицел снайперской винтовки или взгляд хищника — расширились и будто остекленели. Она выглядела потерянной. — Понятно… — с вынужденной, скрипуче-натянутой улыбкой произнесла это понятно и уставилась в пол, думая о своём. Её реакция меня удивила. Мы бы всё равно расстались через три месяца — чему удивляться? — Ты это… высказывай своё мнение. Будь посмелее. Там с Варей… Да хотя пошла она нахер, вместе с тем Кириллом, — последнее напутствие, в последние минуты, стоило сказать. — Ты… мы… я буду скучать… — неуверенность читалась во всём: в словах, в позе, в тихом голосе. — Да. Я тоже. Это вырвалось свободно. Всё-таки она — единственная, с кем я здесь общалась, кто помогал и скрашивал будни. Хорошая девушка, видимо, строила какие-то надежды на меня, спрашивала о будущем, делилась своим, а я молчала. Настя неожиданно обняла меня, прижимая к себе. Через несколько секунд и я обвила её. Мягкая, тёплая и такая близкая. — Ты же сказала, что пошла домой. Как ты вообще с Варей встретилась? — прошептала она тихо. Укоризненно и… разочарованно? Грустно? Я ничего не ответила. Было стыдно. Настя весь день ходила со мной, словно боялась, что я вновь сцеплюсь с Варей. Словно видела всё наперёд. — Да ладно. Всякое бывает. Не унывай. Пора идти. Я не любила долгие прощания. А если честно — ненавидела. Щёлкнув Настю по носу, я улыбнулась, пытаясь хоть как-то заставить и её улыбнуться. Но она пустыми глазами смотрела на меня. — Будем общаться? Я буду писать тебе, — с какой-то надеждой, маленьким лучиком света, произнесла она, не выпуская меня из объятий. И я чувствовала себя последней тварью. Как такая, как она, будет писать мне? Скучать по мне? Я же постоянно отталкивала её. Почему общалась она только со мной? Обнимала. Целовала — пусть и в своих целях. — Пока. Я знала, что мы не встретимся. И не надо ей скучать по мне. Она слишком хорошая. А я — слишком испорченная. Этой школьной истории конец. Всё заканчивается. Не надо делать вид, будто закончилась жизнь. Я насильно расцепила объятие, криво улыбнувшись с щемящим чувством в груди. Ведь сама хотела, чтобы меня ждали, чтобы любили… но не могла так поступить с Настей. Она — хорошая. Я — нет. Я шла, не оборачиваясь. Чувствовала, как она смотрит мне в спину, но упрямо шла к машине. Взглянув на время, убедилась, что не опоздала. — Твоя подруга? — холодно спросила женщина, резко выезжая со школьной парковки. Не успев пристегнуться, я влетела в дверь. Тихо выругавшись и зло посмотрев на неё, быстро пристегнулась. У самой ремень есть, а я хоть из окна вылети — не притормозит. — У меня нет друзей, — буркнула в ответ, желая просто помолчать. Моё желание учли — или совпало с её желанием — и добрались мы до дома без единого звука. Понадобилась неделя, чтобы перевестись в другую школу. Не знаю, по каким заслугам меня туда приняли — я уже свыклась с мыслью, что останусь на второй год. Женщина молчала, а утром, когда надо было ехать, просто швырнула в меня школьную форму. Неделю я работала целый день и проводила большую часть времени там. С женщиной мы почти не виделись и вообще не разговаривали. Я думала, так и дальше будет, но, остановившись у школы, что была в двух часах езды от дома женщины, поняла — прогадала. — Два месяца. Эти два слова, её кивок на массивные школьные двери — и моё тело, послушно идущее туда. Вообще-то меня сначала не хотели впускать — нужны были какие-то документы, подтверждающие, что я здесь учусь. Охранник не понимал, что это мой первый день. Да, за два месяца до окончания одиннадцатого класса. Уже собиралась звонить женщине — подумала, может, решила поглумиться или забыла что-то отдать — но случайно появилась директриса, и я всё-таки оказалась в классе, на последней парте, слушая перешёптывания. Одна фраза директрисы: «А Наташа даже не позвонила, что ты придёшь» — дала понять, что Наташа ничерта не забыла, а сделала это целенаправленно. И говорила она о ней как о подруге. Теперь ясно, почему меня взяли доучиться. Это была разовая акция женщины: довезти до школы. Мол, дорогу показала — катись к чёрту. Домой я вернулась к Васильевне в семь вечера, хотя занятия закончились в два. Быстро скинула вещи, надела форму и побежала на работу. Внутренне радуясь, что дорогу запомнила — на дорогу и занятия теперь будет уходить меньше времени. Лучший момент дня был на работе — мне налили целую тарелку супа, салат и хлеб. Первый раз за несколько дней я поела нормально. В приподнятом настроении я шла мимо закрытых магазинов, по освещённой улице, вдоль разноцветных вывесок, напевая себе под нос песню. Наталья Васильевна, видимо, пребывала не в самом располагающем настроении: как Дракула, заперлась в комнате и почти не выходила несколько недель, не разговаривала и не обращала на меня внимания. Вот и сейчас, вернувшись и приняв душ, я отправилась в комнату и сразу провалилась в сон. Мысли о домашнем задании — о кипе бумаг для подготовки к экзаменам — ускользнули куда-то на четвёртый план. Я была слишком уставшая. Открыв глаза и не увидев буквально ничего — просто темнота — я не понимала, что происходит. От чего проснулась? Почему чувство, будто кто-то в комнате? И через пару секунд я поняла — не ошиблась. Наталья Васильевна чертыхнулась, запнулась о кровать, и в нос ударил запах крепкого, терпкого алкоголя — будто на одеяло вылили бутылку. Я опустилась обратно, не понимая, что она здесь делает и в каком состоянии. Может, я всё ещё сплю, а она каким-то чёртом пробралась в моё спокойное пространство, заняв место даже здесь. Я не шевелилась, ожидая, что будет дальше. Васильевна шуршала чем-то, возилась с тканью, и спустя минуту кровать прогнулась. Она легла рядом. Интересно, если бы я лежала на всю ширину, она бы просто навалилась сверху? Обитель перепутала со спальней? Но я молчала. В голове бились вопросы. Пока она стаскивала с меня одеяло, нащупывала подушку — думала, и её утащит — но нет, просто улеглась рядом. Наши головы почти соприкасались. Я с огромными глазами смотрела в потолок и не дышала. Совсем перестала двигаться. Услышав её ровное дыхание, поняла — отрубилась. Я смогла расслабиться и наконец задышать нормально, а не обрывками. В нос лился запах алкоголя — казалось, я сама опьянею от него. Васильевна не ушла. Ни через час, когда у меня затекло всё тело и зачесался нос, захотелось воды и запихнуть ноги под одеяло. Я осторожно потянула его к себе, и в итоге ноги случайно столкнулись с её ледяными икрами. Ни через два часа — когда меня окончательно клонило в сон. Я отвернулась от неё и заснула. Казалось, проспала минуты три. Но, открыв глаза, увидела солнце. Телефон противно пищал. Меня тошнило от перегара. Я поморщилась, стала искать источник звука, но рука Васильевны оказалась быстрее — она просто долбанула по телефону. Удивительно, но он выключился. Даже техника с ней не спорит. Посмотрев на место, где телефон только что орал, затем — на женщину, лежащую с закрытыми глазами, я офигевала. Во-первых, телефон не новый, там уже трещины, и точно не стоило по нему бить. Во-вторых, она спокойно лежит, уже не спит, явно протрезвела — и не смущается. Закатив глаза, тяжело вздохнула: пора собираться в школу. За три часа до начала занятий — идти мне прилично. А эта, с бодуна, точно не повезёт. В итоге, собравшись, я поднялась забрать телефон с тумбочки — но его там не оказалось.. — Отведи Стаса в сад. Я шелохнулась, не ожидая, что та что-то скажет, да ещё с закрытыми глазами и в той же позе, что и заснула. Ну конечно — в гробу-то не так много места. А Васильевна вчера даже не умылась: остатки макияжа, лежит в блузке, остального тела не вижу. Холодно же. Укрылась, бедненькая, пока я замерзала, и, возможно, я бы принесла ещё одеяло, но где его взять? К ней в комнату я, может, и попаду, но явно живой не выйду. Да и я чертовски не выспалась, а она всё это время вела себя совершенно безразлично. Я, так скажем, чуть-чуть обижена. — Мой телефон. Открыв, не веря, глаза и подняв бровь в вопросительном жесте, женщина уставилась на меня тем взглядом, будто я здесь молочу чушь и прошу съездить и своровать Эйфелеву башню. — Телефон мой. Повторяю слова — с её видом, а особенно состоянием, непонятно, что она понимает, а что пропускает мимо ушей. Я протягиваю руку с раскрытой ладонью. Васильевна перевела туда взгляд, а потом, закрыв глаза, вернула голову на подушку. — Воды принеси из фильтра. Нальёшь из крана — запихаю тебя в этот кран. Стаса в сад отведи. Вещи, которые надо надеть, висят на стуле. Стальной, раздражённый и хриплый голос. Она сжимала переносицу, а я улыбалась её боли в теле, но сделала то, что она просила. А вот телефон так и не отдала. Она вообще ничего не сказала, не открыла глаза и даже не пошевелилась, пока я стояла со стаканом над кроватью и смотрела на неё. Хотелось коснуться, поправить волосы, потому что они были на лице, приблизиться и совсем чуть-чуть вылить на неё эту воду. Но я опоздаю в школу. Поставив стакан, взяла брата за руку и повела его в сад. Хотя я ставила будильники раньше обычного моего подъёма, всё равно проснулась позже, и в школу уже бежала, потому что даже не знала, какие автобусы ходят в тот район. Уроки прошли. Пока всех освобождали от занятий, дабы те готовились к выпускному, я сидела на лавочке и решала тесты по английскому. Отказавшись участвовать в представлениях, вдалбливала себе в голову иностранные слова, правила произношения, правописания и порядок слов в предложении. Директриса тактично подошла и села рядом со мной на лавку, пока я склонялась над тетрадкой. Женщина, что явно уже недалеко от пенсии: худощавая, но с милым лицом, мягким голосом и вечной полуулыбкой. Она взглянула в тетрадь, затем на ребят, которые разыгрывали какую-то сценку, забывая слова. — Почему ты не хочешь участвовать в концерте? Я понимаю, ты здесь учишься совсем недолго, но это ведь школьный выпускной — раз в жизни будет, — она не наставливала, а интересовалась, будто ей и вправду есть дело до меня. — Наталья Васильевна будет рада видеть, что ты участвуешь. Я хмыкнула, услышав это. Непонятно, чему она будет рада. Скрытная личность: сначала подпускает к себе хоть на шаг, потом не замечает моего существования, а вчера вообще завалилась в кровать, не дав нормально поспать. Шаг вперёд — сто назад. Наши и так непонятные недоотношения, граничащие на противозаконных аспектах, вводят меня в ступор, и участвовать в этой постановке счастливых школьных будней я не намерена, особенно для зрителя, который может и не прийти. Директриса сочувственно посмотрела, когда я промолчала, и, чуть погодя, встала и неторопливо ушла. Я вернулась домой к Васильевне в пятом часу вечера, с желанием, что она будет дома и игнорировать меня не станет. Не ждала от неё рассказа, почему ночью она выбрала спать на кровати со мной. Всё что угодно — но не её отрешённость. Я простояла на первом этаже десять минут, ждала, что она спустится, выйдет из своей комнаты, но этого не произошло. Стас уже был здесь — как оказалось, его привезла Васильевна. И мои планы сбылись: она торопливо спустилась, мельком взглянув на моё тело, молчаливо стоящее на кухне, и нахмурилась, продвигаясь в коридор. — Я на работу. Следи за Стасом. Или нужно ему сказать, чтобы следил за тобой? Это было сказано с издёвкой, чтобы задеть мою персону, выставить флажки: ребёнку, которому нет и шести лет, я доверяю больше, чем тебе. — Не закатывай глаза! — раздражённо послышалось из коридора, от чего я встрепенулась, пытаясь понять, как это она поняла. Васильевна ушла, и мои мысли о том, чтобы поговорить, медленно гасли. Как фитиль на свечке — она же не бесконечная. Женщина вернулась когда было уже за полночь. Вторую ночь подряд я просыпаюсь не от шороха, не от человека, беспокоящего меня, а от вполне уверенных шагов, чертыхания — опять запнулась о кровать. Ну хоть свет не включила, не светит в глаза. В этот раз я знала, что это женщина. Не стала подниматься, но подтянула и сжала одеяло, поудобнее легла головой на подушку и приняла комфортную позу. Я боялась её тревожить. Пусть лежит со мной. Или скорее это я у неё. Пусть молчит — но рядом. Как бы я ни прогоняла непонятные чувства во мне, но мне хотелось, чтобы она была рядом, после её безразличия. Кто мы друг другу, кроме родственных душ? Скорее всего, мы не будем никем для друг друга, кроме этих родственных душ. Всё так непонятно, неправильно. Я ни в чем не могу разобраться, скитаясь в своих мыслях, не находя покоя. Пружины прогнулись. Я вдыхала аромат, исходящий от неё, но кроме духов, что почти уже не ощущались, ничего больше не было. Не пила? Или уже протрезвела? Что-то было не так. Она не легла полностью, но была рядом — будто нависала. Но в темноте не было возможности что-то разглядеть.. Женщине надо отдавать должное ,непредсказуемой она умеет быть. Ты не рассчитаешь ее следующий шаг, не заберешься к ней в голову. И ожидать от неё ты ничего не можешь. Васильевна и правда нависла надо мной. Кожей уловила её дыхание, не успев подумать, что она делает как вдруг меня поцеловали. Зависла с широко раскрытыми глазами смотря видимо в район глаз ее. Мой ступор не остановил Васильевну, наоборот, целовала так, словно я ей отвечала. Без стеснения, руками убирая одеяло, следом ложась на меня. Выдохнув, раскрыла рот, впуская язык женщины. Ее поцелуй был не настойчивый, но и не мягкий, скорей чувственный? Не спешила, языком проводила по небу, с моим языком в тесном контакте. Довела до стона в её рот. Стон блаженства, тяготения к приятному к ней самой, от её языка, от того, что я ощущаю её тело. Пока она руками задирает мою майку ,спускает шорты, я глажу спину, ощущая под ладонями грубую ткань пиджака. Позволив себе вольность, пытаюсь пробраться под блузку к телу. Нагому телу. Тёплому, мягкому, податливому, а не к этой ткани. Распирает от ощущений, от самой женщины, от запаха, вкуса. Как наркотик ,шприц с веществом протекающим в моем организме. Недостаток карается. Она подсадила или это сделала я, но именно в этот момент хочется заскулить. Ее долго не было. Ее равнодушие это больно. Пока она целует меня, а я отвечаю ей буквально вжимаясь, теснее и ближе к женщине, её ногти проходят по моему животу, от чего я вздрагиваю ,неконтролируемо издав гортанный стон. Нижнюю губу прикусывают. Все совсем не так как было, она не такая как была, как себя ведёт.Прикусила не сильно, а следом вообще облизнула. Та отделилась от моего лица и я попыталась дотянуться до нее вновь ,но не смогла. Сев мне на бедра, поняла что она в платье, которое я сняла. Дальше разделась уже она сама. К сожалению я не могла разглядеть тело ,её изгибы, кожу, родинки, вблизи лицо, но могла ощущать кожей. Женщина не запрещала и не останавливала, а я этим активно пользовалась с потерянным разумом. Мои руки пытались запомнить, что они трогают. Губами я тянулась к её мягким губам, к мокрому и горячему языку. Голову сносило от жаркого ,надрывного дыхания восседающей на мне. Хотелось раствориться в ней или стать единым. Она слегка царапала кожу и ерзала по моим бедрам, что-то шепча, совсем не разборчивое. Взяв мою руку повела к себе меж ног ,давая понять чего она хочет. Она сама задала темп, расположила руку, рычала когда я замедлялась и впивалась в плечи, когда что то шло не так. Я работала у ней меж ног, была в ней пальцами, трогала огонь и даже была награждена влагой, но сама женщины была словно не здесь. Отрешенность ,затуманенность, бормотание. Она забывалась. И это продолжалось довольно долго. Я просто не могла подвезти её к финалу ,позволяла себе менять темп, угол, радиус ,глубину и даже женщина не возражала. Было слышно лишь её сбитое дыхание и возмущение. Как я себя чувствовала в тот момент?Паршиво. И эта паршивость увеличилась, когда женщина резко поднялась и легла рядом оставляя меня в замешательстве. Она не ушла к себе, а просто отвернулась от моего тела, закуталась в одеяло и выдохнула. Не единого слова. Молчание. До утра я так и не смогла уснуть ,пользуясь случаям разглядывала ее спину, перепутанные волосы и дыхание когда уже рассвело. Она лежала рядом и я могла представить что мы вместе. Просто вместе. Ведь, если углубиться там мрак, там углы с иглами, там не пройти живым. А здесь в свете от солнца она лежала так близко и за эти несколько часов я не сводила с нее глаза понимая, что пропала. Не знаю, чем я руководствовалась когда прикоснулась к её оголенной теплой спине, проводя линии и рисуя узоры. Не знаю, какой реакции я ожидала на это ,ведь не прошло и минуты как она зашевелилась и довольно резко повернула ко мне голову наклоняя тело. Синие глаза были бешенные и одновременно испуганные ,через несколько моргания она нахмурилась. — Я… — В школу иди, — резко, жёстко и безапелляционно. — Щас… — В. Школу. Иди, — она прочеканила сквозь зубы, угрожающе глядя мне в глаза своими заспанными. Я рада, что она хотя бы спала, хоть я и не смогла. — Ладно, — раздражённо ответила я, подрываясь с кровати. Что ещё от неё ожидать? Вот тебе и доброе утро в пять утра. Когда я уже почти оделась, услышала: «Стой». Сухие, безэмоциональные четыре буквы. Васильевна приказала назвать пароль от телефона, что-то начиная в нём тыкать, прикрываясь одеялом. Для приличия я постояла минуту и попросила вернуть мой телефон, но она даже ничего не ответила. Вскинув бровь, я хмыкнула, изогнув губы в подобии улыбки. Ядовитой. Буркнув: «Своего что ли телефона нет?» — и, для убедительности, буркнув это громче, я отправилась в школу в шесть утра. За свободное время я узнала, на чём можно уезжать, прошлась по парку и даже попыталась что-то порисовать в конце тетради. Ничего из этого не получилось. Я смею предположить, что Васильевна меня ждала. Ждала, пока я приду к ней домой, разуюсь; позовёт меня в гостиную — сама при этом сидя на диване и крутя в руке мой телефон. На моё «что?» в моё бренное тело полетит телефон — благо, я успею его поймать, что, конечно, ей не понравится. По неосторожности — всё-таки телефон и так доживает последний год — я ошарашенно произнесу: «Ебанутая». Я так отвыкла от её голоса, что подлетела на месте от крика. Самого настоящего — громкого, пронзительного и несдержанного. — Это я ебанутая? Сама-то понимаешь, что творишь?! Её глаза извергали пламя, и во мне закралась мысль о её адекватности. Она быстро подлетела ко мне, наклонилась к лицу и схватила за челюсть. Не зная, что ответить и что я вообще сделала, я просто стояла и смотрела в эти синие глаза. — Почему молчишь? — раздражённо рявкнула старшая, сильнее сжимая пальцы и оставляя полумесяцы на моей коже. — Хотелось бы побольше информации. Васильевна выхватила телефон из моих рук и снова со всей силы бросила в меня, попав по плечу, потому что я закрыла голову. Естественно, я не успела его поймать: он упал на пол, выпала батарея, и послышался треск. — Телефон-то при чём?! — не сдерживаясь, заорала я. — Он может больше не включиться! У меня нет денег покупать новый, а с ним я бы отпраздновала десять лет с ним и ещё лет пять, пока он был у отца. Но моя злость и сила голоса не сравнятся с искрами из глаз Васильевны — с тем, насколько сильно она сжала руку и зубы. — Головой своей пустой думай… — женщина начала говорить тихо, смертельно и устрашающе тихо, отчего я сделала несколько шагов назад и впечаталась в косяк. — Прежде чем лезть в трусы малолетки. — Медленно двигаясь ко мне и ткнув пальцем в плечо, она наклонилась к моему лицу. — Вообразила себя взрослой? Захотелось потрахаться? Я тебе устрою взрослую «интимную жизнь»!