Мой сорванный голос.

Через три месяца я успешно сдала экзамены, оставаясь полностью свободной от учёбы и от временных учителей, вместе с недо-одноклассниками. Они косо смотрели на мою закрытость, подшучивали, но в лицо ничего не говорили — как и я им. Я пришла на вручение бумажки об окончании одиннадцати лет и не просидела ни минуты лишней. Как только аттестат оказался у меня в руках, я уже шла к выходу. Позже директриса высказала всё Васильевне, но та была просто рада, что я смогла окончить школу. Пришлось подать документы в первый попавшийся колледж — женщина в своём вопросе «куда поступишь?» явно угрожала. Учиться там я не собиралась, и при первой возможности заберу документы и уеду, улечу или испарюсь. Что было в эти три месяца с женщиной? Абсолютно ничего. Она снова закрылась, не спала со мной, не разговаривала, а на мои несколько попыток поговорить — отмалчивалась. Возможно, за закрытой дверью своей комнаты она пила, но в таком состоянии больше мне не показывалась. Даже Стас заметил её молчаливость и отстранённость. Я всё прокручивала в себе её слова о махинациях с домом и той теме, но поводов думать об этом не прибавлялось. Через два месяца она перестала задерживаться на работе, наконец открыла дверь Павлу, а тот при первой возможности попытался со мной поговорить. Его бесценное лицо, когда дверь в мою комнату хлопнула перед ним, надо было видеть. Со здоровьем, думаю, всё у меня в порядке, а вот о чём общаться — не имею понятия. В один из вечеров, вернувшись с работы морально уставшей от людей, я застала весьма увлекательную картину. Моего прихода никто не услышал, потому что два громких и злых голоса перекрикивали друг друга на кухне. Прислонившись спиной к стене, я стала подслушивать. Да, мне интересно. Да, это плохо. Да, я плохая. — Ты ненормальная! — почти писклявый голос Павла резал слух, но женщина не уступала. — Я нормальная! Это ты тут уже порядком обосновался! — Наташа, тебе надо к психологу, а лучше к психиатру. И Василису за собой прихвати! На моём имени я насторожилась, слушая внимательнее, уже не собираясь уходить. Зачем обсуждать меня без меня? — Отвали! Просто уйди отсюда! — Не уйду! Ты ненормальная! И ещё взялась воспитывать двух детей… Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Почему «ненормальная»? Наркотики? Психические заболевания? Хотя… родословная у нас одна. Не удивлюсь. А можно ли назвать женщину среднестатистически нормальной? Склоняюсь к «нет». — Им лучше здесь, чем там! — Особенно хорошо, когда одну сначала избиваешь, а потом начинаешь с ней спать — и не один раз, а множество! — Не множество, а три… четыре… — голос женщины стал тише, но всё ещё достаточно громким, чтобы я всё слышала. Я стояла как манекен, не шевелясь. — И ты считаешь, что четыре — это немного? Она твоя племянница, Господи! Вы родственники! Её отец… — Да, знаю. Не забыла. Он мой брат. Я знаю это. Я вижу его глаза в её глазах, в её манере говорить. Я всё знаю! — Наташа… Неужели ты решила через неё задеть своего брата?.. — голос Павла стал тише, тяжелее, опаснее. — Нет! Ты можешь считать меня последним дерьмом, но до такого я не докачусь. Я не вымещаю на ней злость за детство. За то, что он был отвратительным братом. Хотя поначалу я пыталась… Но точно не спала с ней из-за… него. — Это аморально! Ты совсем… — Я понимаю. Поэтому и поделилась с тобой, чтобы ты мне помог. Ты же мой друг! — Вот потому, что я твой друг, я настоятельно рекомендую тебе обратиться к специалисту. И прекратить с ней общение. — Мы не общаемся. — Вы спите! — Мы не спим! Уже три месяца… — Вась… Тихий голосок с лестницы привёл меня в себя. На ступеньке стоял Стас в пижаме, сонно потирая глаза. — Почему они ругаются? — прошептал он, делая шаг, но я быстро подскочила, подхватила его на руки и унесла обратно в комнату — подальше от слишком взрослого разговора и двух людей, не заметивших нас. Позади всё ещё слышались их голоса — и успокаиваться те явно не собирались. — Они не ругаются. Это такая игра, — медленно проговорила я, криво улыбнувшись, надеясь, что он поверит. Почему-то эти слова были самыми адекватными из всех, что всплывали. — Мама с папой тоже так играли? — два невинных глаза смотрели прямо в душу. Я уложила брата в кровать, прикрыла одеялом и покрепче закрыла дверь, но даже через неё слышались крики — хоть и неразборчивые. Как ему сказать, что это вовсе не игра? И что в такие игры играть не стоит? — Да… они так играли, — хрипло сказала я, доставая из рюкзака наушники и телефон. — Давай включу тебе мультик или сказку. Посмотрим вместе. Я легла рядом. Стас удивился моей настойчивости, но увидев иконку мультика, быстро забыл обо всём. Я ждала, когда он уснёт, но тот смотрел ролики вовсю, а я, увеличив громкость, прикрыла глаза, слушая, как двое взрослых внизу продолжают выяснять отношения. Желание спуститься и продолжить подслушивать поубавилось. Павел отчитывает женщину, женщина защищается, женщина не обращает на меня внимания, а Павлу — есть дело. Дело до нас. До наших отношений. Даже до мелкого Стаса. Незаметно я уснула, забыв, что должна была стеречь его сон. Чувствовала, как он убирает телефон и накрывает меня одеялом. Я прижала его к себе. Он пах молоком и теплом. Детским, наивным теплом, к которому хочется прижаться и забыть обо всём. Проснулась я днём. Одна. В той же одежде, на той же кровати, с выключенным телефоном и порванным шнуром зарядки. Зашибись. Придётся раскошеливаться. Или перетянуть скотчем. Клей и скотч — оружие косоруких. Неуклюже поднявшись, я вышла из комнаты и спустилась вниз на звук мультика, осторожно прислушиваясь — дома ли Павел. Он как банный лист. А после вчерашнего ора не отстанет. — Что с моей зарядкой? — прошипела я, увидев Стаса, сидящего на полу и спокойно смотрящего мультики. — Она сломалась, — мелкий обернулся, странно посмотрев на меня, будто не чувствуя вины. — Мне показалось, что до твоих рук она была целая. — Тебе показалось, — и он демонстративно отвернулся. Я закатила глаза и пошла в душ. Женщину в доме я не слышала и не видела. Холодная вода привела меня в чувство — в чувство, склоняющееся ко сну. Быстро надев ночнушку и вытирая волосы, я на пути к кровати буквально засыпала на ходу. Сегодня нет работы — двойное наслаждение. Я открыла дверь… и не поняла, как оказалась снова в ванной. Меня уверенно толкнули обратно. Злая Наталья Васильевна вошла следом и резко захлопнула дверь. — Где была? — ткнула длинным пальцем в моё оголённое плечо, приблизившись так, что я почувствовала её тяжёлое дыхание и увидела злые красные глаза. — В душе… — сглотнула я. Она на взводе. Она ударит. Она ревнует? Но нет — не ударила. Пыталась толкнуть, но я инстинктивно выставила руки, блокируя выпад, и устояла. Женщина замерла, потерянно уставившись на меня. Несколько возмущённых вдохов. Словно увидела впервые. Да, покажи мне того чудика, что сможет быть рядом с её выкрутасами. Хочу — приду. Хочу — уйду. Хочу — ударю. Правила меняются каждый день. Хрен угадаешь, когда можно говорить, а когда лучше вообще не попадаться на глаза. Бесспорно — её красота, загадочность, отрешённость притягивают. Я к ней прилипла, как школьная жвачка под партой. Но, блин… этот холод. В глазах, в словах, в действиях… Есть умы, разгадывающие загадки мира — и мне хочется разгадать её. Я знаю про её хреновое детство. Но и я у неё появилась не от хорошей жизни. — Где ты была? — прошипела она снова. — Где я была?.. Здесь! — Ты не ночевала дома! — Ночевала… — наконец дошло. — У Стаса спала. Она несколько раз бессмысленно моргнула, вышла из ванной, и я поплелась следом. — Стас. Двадцать минут уже прошло, — деловито произнесла она, выключая телевизор и становясь в позу с руками на груди. — С тобой ночевала Вася? — Нет. Два невинных глаза. Моя офигевшая рожа. Нарастающее возмущение. — Стас!.. — прошипела я, как гиена, но спорить с ребёнком не стала. Васильевна вскинула бровь, осматривая меня с головы до ног, задержав взгляд на полотенце на моих волосах. Хмыкнула, развернулась и пошла на кухню, бросив, что обед готов. Доказывать что-то я не собиралась. У меня есть своя правда. Если она в неё не верит — её проблемы. Я развернулась, делая несколько шагов к лестнице. Брат торопливо бежал на кухню. Женщина, почувствовав, что её ручная собачка уходит, начала показывать характер. — Я сказала: обед готов! — нетерпеливо повторила она, уже явно для меня.. Не собиралась с ней обедать — чувство нахлебника не прошло. Но раз уж она сама настаивает, то я с удовольствием поем с женщиной в бесформенной майке и коротких шортах. Это было непонятно что, но сносно. Далеко от идеала, и я бы посмотрела на исходник этих продуктов, но вкус получился, а внешний вид… был своеобразным. И если в моём сорокакилограммовом теле нашлось воспитание и этика, то у второго ребёнка моей матери этого не нашлось. Он, отодвинув тарелку, взял другую, насыпал себе хлопья, а позже вообще ушёл — и вновь послышался звук работающего телевизора. Интересно, он всегда с ней ведёт себя так? Или это в пределах её нормы? Хотя, судя по женщине, что сжала вилку в правой руке, перестав есть и уставившись на тарелку, — она зла. Мы одни на кухне, в компании друг друга, с непонятными отношениями и её ебанутостью. — Вкусно? — Угу, — промычала я, осторожно прожёвывая, видимо, макароны, которые потеряли свой вид. — Не хочешь — не ешь, — раздражённо услышала я, перед тем как она буквально вырвала тарелку из моих рук и кинула к грязной посуде. Блять, она полкухни заморала ради макарон. — Нормально всё, я бы доела. — Я знаю, что это… не получилось. Не утруждайся выкручиваться. — Вы и не ставили меня в то положение, из которого стоит выкручиваться. Макароны переварились, а почему они такие оранжевые? — Куркуму случайно добавила, — огрызнулась старшая, громко дыша. — Слышала, что вчера было? Я молча кивнула, поняв, что она поверила мне, где я ночевала. Внутри всё запорхало от того, что эта женщина, неприступная и непонятная, сама начала диалог. И он — о наших отношениях. — Что думаешь? — непринуждённо поинтересовалась женщина, выглядевшая сейчас лет на десять старше своего возраста: мешки под глазами, наспех собранные волосы, болезненный цвет лица. — Сахара переборщили. Сладкие макароны. Вышло случайно, но не скажи я это — вырвалась бы другая чушь. Она тяжело подняла свои синие глаза, заглядывая в мои, и я не смогла даже шевельнуться. Она сидела молча, сжимая челюсти, заставляя и меня сидеть смирно. — Я ещё раз спрашиваю. — Я ещё раз могу ответить. Женская ладонь ударила по столу с громким хлопком. Наталья Васильевна, судя по всему, в своих мыслях метала в меня всё, что попадётся, зависнув на минуту. Когда с моим телом было покончено, она устало выдохнула и закрыла глаза. Траур, что ли? Оплакивает? Ну хоть не смеётся — и на этом спасибо. Сама радуюсь возможности поговорить, но как дело дошло до слов — весь энтузиазм уплыл. Что говорить? Что всё плохо? Я подумывала встать и доесть то, что она выбросила. На плите стояла полная кастрюля с неплохим запахом корицы, гвоздики и молока. Живот недовольно заурчал, получив лишь две ложки еды с катастрофически малым содержанием для нормального поддержания моего организма. Ломкие волосы, коротко подстриженные ногти для избежания их поломок, зубы, нуждающиеся в новых пломбах, ненормированный цикл, периодические боли в области желудка и постоянная усталость. Мне явно не хватало витаминов, сбалансированного питания. Организм мечтал о походе к врачу, но я упорно делала всё наперекор. Васильевна продолжала сидеть с закрытыми глазами, и, видимо, мне не стоило уходить куда-либо: она не выгнала, нотаций не давала. Всё-таки я встала, наполнила тарелку и уселась обратно, продолжив есть, периодически смотря на её закрытые глаза. Услышав звон ложки о чашку, её веки поднялись, открывая голубые, настороженные глаза. — Жалко, что ли? — пробормотала я с набитым ртом, но она поняла. Громкий выдох, будто она впустила в лёгкие весь кислород мира. Тело откинуто на спинку стула, пальцы нетерпеливо отбивают мелодию по столу. — А вы что думаете… по этому поводу… — совсем тихо выговорила я, с болью проглатывая макароны. Может, для женщины это — повод, ситуация. А для меня — так вообще вся жизнь. И эта синеглазая заняла отдельное место в моей полупустой душе. Господи, мама, верни меня в один июльский день — в наш маленький огород, поросший травой, мангал из кирпичей и маринованную курицу. Я до сих пор помню твою улыбку, помню бурчание отца, помню, что он был трезв, а ты хоть и улыбалась, но с грустью в глазах. Потому что завтра он напьётся, послезавтра ты будешь с гематомами, а через неделю отхвачу и я. Но забери меня в тот день. Там было так хорошо. Лучше, чем на этой кухне. Лучше, чем с женщиной. Я её не боюсь. Но мне страшно не понять её, страшно стать такой. Даже в таком доме, с машиной, работой, обеспеченностью — но сломанной. — Ничего не думаю… всё плохо… — стул заскрежетал. Я уставилась в стол, жуя, не ощущая вкуса макарон, слыша тяжёлые шаги женщины. — Гребаный Вася… гребаный отец… — несколько минут тишины, и я тянусь к чаю. — Интересно, о чём он думает, глядя на нас? — Надо было ему в гроб положить бутылку водки, он бы благословил нас за это, — мой сарказм заполнил кухню. Я вздрогнула, услышав громкий смех женщины. В непонимании подняла голову и увидела, как она стоит возле окна, широко улыбаясь и смеясь от души — той, которой, возможно, в ней и нет. Не больной смех, не истерика, не злость — просто смех простого человека. — О да, братцу бы понравилось. А вот нашему папочке — нет. Васька хоть и пытался быть похожим на отца, но кроме глупости ничего не взял. Наш отец был настоящий тиран, со своими правилами в голове, жёсткий, непреклонный. Сместить бы его угол обзора да поменять воспитание… Каким человеком он бы был, — задумчиво произнесла она, глядя на пол. Потом вернулась и села на стул напротив меня. — Почему с папой моим не общались? С чаем было покончено. Я обессиленно откинулась на спинку стула, с удовлетворением выдохнув. Я сыта. Есть долгожданный разговор с женщиной, я могу на неё смотреть, быть рядом… возможно, удастся вспомнить, как она прикасалась ко мне. — Бил потому что. Меня, — легко сказала Наталья Васильевна, хмыкнув. — Я когда сбежала из дома, зла на них была. Денег почти не было, но брату не звонила — поддержки всё равно бы не получила. От отца тем более. Где только не работала, какие копейки ни получала. Сколько раз обманывали с зарплатой, а заступиться некому было. Так и выросла. Переосмыслила. Подумала, может, и Вася поменялся: всё-таки съехал же от родительского дома, свою семью создал. Но, как оказалось, ничего не поменялось. — Что с домом… этим? — огляделась, давая понять, какой имею в виду. — А что с ним? Стоит и стоит. Ещё несколько сотен лет простоит, — ответила она вопросительно, с лёгкой насмешкой, смакуя слова. — Вы поняли, о чём я, — буркнула, разглядывая скатерть. — На улице жить не собираюсь. И так просто отдавать дом тоже. Периодически возникают стервятники, давящие на гной, но, как говорится, кто успел. — Понятно. — А ты решила, на кого будешь учиться? — заинтересованно спросила она, пристально глядя мне в глаза, когда я подняла свои. Мне бы человеком хорошим быть научиться. — Да… выбрала. Повар. — О как! Не заметила у тебя страсти к готовке, — саркастически, но без злобы ответила она. У меня и нет этой страсти, но это был самый лёгкий вариант поступления. — Думала, английский больше нравится. — Нравится. Но выбрала повара. А вы кем мечтали стать в детстве? — Я не мечтала, — тихо сказала она, и её слова разбили посуду и мои внутренние органы. Или мы настолько отвратительны, или настолько ужасны наши родители? Мы продолжили сидеть каждая в своих мыслях — безвольно, без слов — но тот вечер изменил наши отношения. Они стали… нормальными? Чаще стала находиться в кругу женщины и Стаса. Несколько раз удавалось приготовить ужин. Один раз мы даже ездили к Павлу на шашлыки. Весь вечер он бросал на нас странные взгляды, но молчал. Я могу сказать, что я зажравшаяся сволочь, но эти нормальные отношения меня не устраивают: как она натянуто улыбается, как сдерживается, как я больше не слышала её криков, не ощущала касаний. Мне чертовски её не хватало. Я пыталась гасить в себе что-то зудящее внутри, нагружала себя английским или работой, чтобы прийти домой и просто свалиться с ног — чтобы не думать, что она делает, не чувствовать к ней что-то. Но получалось так отвратительно. Я ломалась, когда она настаивала на совместных завтраках, создавая иллюзию нормальности; когда не кричала на мои будильники, от которых просыпалась сама, а просто ворчала, что мне надо уже вставать или выбросить телефон. Она даже интересовалась моей работой. Просила рассказывать о рабочих буднях. А я, слушая её голос, понимала, что мне это не надо в таком контексте. Я ведь изначально посмотрела на неё не как на тётку, которую впервые вижу, а как на женщину. Она мне понравилась, засела глубоко, выковала себе место. И первая я её поцеловала — испугавшись, что больше не увижу. На повторе и в снах — те ночи, проведённые вместе. Как же я болею ей. Но оставлять всё на самотёк не планировала — стала действовать. Будучи уверенной, что и меня она за племянницу не считает. Клала руку на её ногу, когда мы смотрели фильм, — она убирала её и немного отсаживалась, ничего не говоря, невозмутимо глядя в телевизор, пока я пожирала её глазами. Пыталась прикасаться, чаще быть рядом, касаться телами — но это была стена. Я как могла показывала, что эти недоотношения меня не устраивают: подолгу смотрела на неё, но та уходила в молчаливую оборону. Она пальцем меня не тронула. Не накричала. Просто стала… никакой. И её тактика быть «нормальной тётей» — с совместными завтраками, планами на день — ушла. Несколько дней мне периодически звонили с неизвестного номера, а я отклоняла чью-то настойчивость. В один день, когда я шла на работу, недалеко от дома Васильевны меня перехватил какой-то дед. Понадобилась минута понять, кто это. Мой дед. Отец мамы. — Почему трубки-то не берёшь, Василис? Старый, дряблый мужик с улыбкой на лице полез обниматься, но я быстро отошла. — Чё надо? Как нашёл меня? Клетчатая, старая синяя рубашка, заправленная в брюки выше пупка, на огромном пузе. Он всегда не был обделён едой, а бабка — так вообще словно забрала все недостающие килограммы у нашей семейки. — Почему так общаешься? Я ж твой дедушка и должен знать, где проживают мои внуки. Тихо зарычав, я закрыла глаза. Сколько его не было? Да всю мою жизнь. — Так что надо-то? — Я просто приехал проведать своих внуков, — начал он вкрадчиво, улыбаясь и показывая свои кривые зубы. От него пахло чем-то жареным, чем-то домашним. И от меня несло кухней. Только разница в том, что он это ел, а я работала. — У бабушки инсульт. Парализовало одну сторону. Лежит, не встаёт, бредит… лекарства дорогие. Вот откуда воняет — лекарствами. Жизнь, в принципе, не из дешёвых. Дед с надеждой смотрит мне в глаза, осторожно держа за руку, будто я убегу. А я мельком вспоминаю редкие отрывки из детства, когда они приезжали. Их было так мало, что запомнились все. — Скажи, чтоб передала привет моим родителям, — отвязываюсь от его руки. — И сам не забудь. Возможно, он что-то говорил мне в спину, возможно, звонил. Но узнав номер, я заблокировала его. Больше я его не видела — или он не попадался мне на глаза. В ту ночь, придя домой с работы, женщина встретила меня в коридоре и спросила, как я пообщалась с ним. Он добрался до неё, а она не стала препятствовать. Спасибо хоть домой не пригласила. А вообще, поразмыслив, я пришла к выводу, что Наталья Васильевна — молодец. Они же вообще не помогали, отказались от нас. А она взяла двух детей, накормила, обогрела. И даже не стала кичиться этим перед стариком. — Нет у них внуков, — сказала я. У меня-то есть те старики, но пусть будут где-то там. Фактически есть, но отказались ведь они. — А тётя у тебя есть? — по глазам увидела, как она прочитала что-то во мне, как тихо задала вопрос, как ожидала ответ. Она до сих пор боится быть плохой тётей. — Вы — лучшая тётя, что есть на этом шарике. Из всех возможных тёть для Стаса, — улыбнувшись, сказала я, посмотрела ей в синие глаза и вышла из кухни, поднимаясь в комнату. Тётя есть у Стаса. У меня — нечто большее. Настал сентябрь, и мой план не выходить на учёбу провалился: я всё-таки несколько раз там появилась, а остальное время работала, накапливая деньги и общаясь с Аней. В тот день Стас остался у Павла. Они хорошо общались, и я видела, как мелкий тянется к мужчине. Женщина не препятствовала, а я была рада за брата. Я пришла раньше женщины, приготовила ризотто, заморочившись — вспомнив, как она шутила насчёт моей профессии и неготовки. Накрыла стол, прибралась дома, пару раз бегала в душ от волнения, понимая, что время уходит, а женщина — в глухой обороне. Она пришла гораздо позже обычного, вымотанная, с красными от монитора глазами, и встала как вкопанная в проходе, сначала глядя на меня, потом на стол. — Трудный день? Не найдя, что сказать, я выпалила очевидное. Она лишь хмыкнула, кивнув. Она поняла, что ужин непростой, что я ждала её не просто так… но, наверное, её голод победил, и она всё-таки села напротив, помыв руки. В том же костюме, помятом, небрежно кинув пиджак на спинку стула. — Ну говори. К еде так и не притронулась. Я же была сыта молчанием, прокручивая слова в голове. Её тон содержал нетерпеливость, усталость и агрессию, но за эти месяцы она научилась не угрожать простыми фразами. Как же она изменилась. — Меня не устраивает то, что происходит. Своей тётей я вас всё равно не воспринимаю, да и родственников с меня достаточно. — И что ты хочешь? — вкрадчиво и спокойно спросила она, будто вбивая в меня гвозди. Опустошая море, оставляя меня на дне с жабрами. Неужели без неё я не смогу жить, а с ней — буду медленно умирать? — Вы знаете, — тихо и уверенно произнесла я, понимая, насколько патова ситуация. Я не могла представить, что она скажет. Эта женщина не поддаётся анализу. Сейчас она напряжена, в чёртовски красивом синем костюме, белой рубашке… Вид так и кричит, что она хочет сбежать. Этот разговор ей не нужен. Ей легче оставить всё как есть. Но как есть — ужасно плохо. Раньше бы она напала, поставила на место. А сейчас… хочет сбежать. Где же она настоящая? Или у неё только две крайности — всё, на что хватило детства? Как ей спится по ночам? Не одиноко ли? А когда она ложилась ко мне в кровать — чувствовала себя настолько ужасно, что позволяла кому-то быть рядом? Я бы помогла. Но как, если она не примет помощи? — Ты хоть понимаешь, что говоришь? — неожиданно она рыкнула, сжимая переносицу и зажмуриваясь. — Это ненормально. Господи. Мы родственники. Почему ты не можешь просто жить спокойно дальше? Ты постоянно во что-то вляпываешься… — Вы мне нравитесь, — перебила я её. Перебила её поток быстрых, хаотичных мыслей. Она остановилась, с опаской посмотрела на меня, тяжело сглотнув. Она знала. По глазам видно: знала. И совсем не удивилась. — Почему вы со мной спали? — Глупая… потому что мало в детстве палками били, дурь так и осталась… забыла на мгновение, кто ты. — Ну так забудьте ещё… — Нет! — больно, истерично рявкнула она, ударив по столу и бешено глядя на меня красными глазами. — Ты для Стаса тётя! Лучшее, что могло с ним произойти. Но не пытайся налаживать в наших отношениях непонятно что. Как раньше — не будет. Всё началось не так, как надо, для этих родственных связей. Ты для меня намного большее. Почему ты не можешь это понять? Я вижу, как тебе плохо… я знаю. У меня было похожее детство. И меня били. И меня не любили родители. Я могу тебя понять. Просто дай шанс… — Да как ты не можешь понять, что не надо вообще меня понимать?! Я не достойна этого! Я же тебя сама била! У тебя спина в шрамах! Ты бояться меня должна! Как она кричала. Кричала истерически, надрывая связки. Лицо красное… и в глазах — на миг — что-то прозрачное. — Да похер мне на эти шрамы! Я вела себя так, что заслужила. Ни в чём вас не виню. Вы вытащили нас из болота, дали шанс на нормальную жизнь, — голос дрогнул от громкости, непривычности. — Я вас не боюсь, — хрипло, почти ка шляя, но держась. — Я вас… Она резко вышла из комнаты, не дав договорить. Она прекрасно знала, что я хотела сказать. Она знала. Она видела. Больше мы с ней не общались, и я удивилась через месяц, что можно жить с человеком и совершенно ничего ему не говорить. Даже элементарных вещей — закрыла ли дом, где Стас, голодна ли я. Я остановила свои попытки приблизиться, и какая-то часть моей души, что хотела тепла, осталась на той кухне, той ночью, когда я поняла, как ненавижу голубой цвет. В ночь моего восемнадцатилетия всё уже было готово. Я уволилась, забрала документы из колледжа, где была всего несколько раз, накопила достаточную сумму на два билета в новую жизнь, оставила свой старенький телефон, верой и правдой служивший мне Стасу, написав на листе, что буду звонить на свой старый номер и попросив не выбрасывать хотя бы сим-карту. Собрала рюкзак из пары чистых вещей и документов и отправилась в аэропорт, тихо выходя из дома Натальи Васильевны, пока все спали по своим кроватям. Эти стены не стали мне домом, а город не запал в душу — я везде ощущала себя изгоем, брошенным, блохастым и больным котёнком под проливным дождём. Я — беспризорная среди всех породистых. Её я тоже не обделила — просто не могла. На криво вырванном листе я старательно выводила два предложения, освещая их светом дисплея в тёмной и пустой комнате, в которой больше никогда не засну. Я с болью смотрела на кровать, вспоминая, как она приходила ко мне среди ночи, как я ждала эти ночи, и как ломалась, когда её не было. Спасибо за всё. Искать не надо. Вот и всё. Шесть слов человеку, которому хотелось бы говорить без умолку, просто касаться, и как же поднималась рука написать, как много она значит для меня… Но так будет лучше. Может, без меня она сможет кому-то открыться. Может, Павел поможет ей. Через пятнадцать часов я вступила на землю солнечного Тель-Авива, ещё через двадцать минут увидела худую девушку в тёмных очках на половину лица, с небрежно собранными тёмными волосами, которая умирала под палящим солнцем, но упрямо стояла и ждала меня. Увидев её, я не раздумывая бросила рюкзак и побежала к ней во весь дух, улыбаясь как полоумная и что-то крича. Я не поняла, в какой момент на лице появились слёзы, но ощутила их, когда, крепко влетев к ней в объятия, уткнулась в шею, чувствуя знакомый аромат моего человека. — С днём рождения, волчонок! — смеясь, сказала она, покачивая нас из стороны в сторону, а я не могла ни пошевелиться, ни что-то сказать. Я только мычала, пока по лицу катились горячие слёзы, сильнее прижимая её к себе среди тысячи незнакомых людей, в месте, где меня знает только она. — Я так скучала, Аня. Ты не представляешь. В тот день я впервые в жизни ощутила себя дома, на своём месте — но совершенно пустой. Важная часть меня осталась на той кухне. е.