Мой сорванный голос.

Белый когда-то кафель теперь отдавал всеми цветами неоттираемой грязи. Спасибо маленькому окну под потолком — только оно и освещало комнату, ведь проводка здесь перегорела несколько лет назад. Я сидела на крышке унитаза, кусая ногти от волнения, босыми ногами ощущая холодный пол, пока рядом летали противные мухи. — Фууух… пронесло, — весело пробормотала я, чувствуя, как с плеч упал тяжёлый груз. Выкинув тест, выхожу из туалета, подхватывая бутылку пива с полки. — Тебя можно поздравить? — девушка пытается разобраться с духовкой, включая поочерёдно все режимы и запоминая, какой к чему относится. — Можешь поздравить Авеля: он остаётся с яйцами. Кусок бумаги, скомканный в шарик, летит черноволосой прямиком в задницу, привлекая её внимание. — Оставь ты эту рухлядь. Я к ней за километр не подойду — жизнь дорога. А ты ещё пытаешься что-то приготовить. — Я хотела вяленые помидоры, — со злостью она ударила по еле живой духовке, спровоцировав падение таракана со стены. — Забей. Давай на сковородке. С сомнением посмотрела на меня Аня, выхватывая из рук пиво и садясь на диван рядом, забыв про тарелку с овощами. — Блять, оно тёплое! — Холодос сломался, — бурчу, закрываю глаза и ложусь на коленки Ани, подставляя лицо под кондиционер. Одежда неприятно липнет к телу, а душ спасает только на несколько часов. — Сдохнем здесь. Ни пожрать приготовить, пиво тёплое… Девушка возмущалась громко, специально, чтобы тот, кто сидел в нескольких шагах от неё, понял, что «муж на час» из него так себе. Кран тек, холодильник окончательно сломался, а про телевизор вообще молчу: мы вынесли его ещё на прошлых выходных. Починить он его не смог, а вот продать за гроши — смог. Грошей хватило на пару банок пива. — У тебя чё, опять месячные? — пробубнила я, поворачиваясь к ней лицом и медленно проваливаясь в сон. — Ну естественно. А у тебя до сих пор нет? — Неа. — Сколько уже? — Четвёртый месяц. *** Сегодня работа текла маслом по раскалённой сковородке: я только и успевала убирать пустые банки со столов да ставить новые, стараясь не слушать, что несут навеселе посетители. Облокачиваясь на перила, задумчиво смотрела на такие близкие и одновременно далёкие звёзды, пока за спиной раздавались пьяные голоса: кто-то дрался, а директор — наш экономный жмот — пытался разнимать. Он решил, что вышибала нам не нужен, а я решила, что мне это не нравится: периодически вызываю его среди ночи вывозить никакушные сонные тела или разнимать драки. — שוב הם רבים? — слышу за спиной. — Сцепились, сцепились, — отмахиваюсь, вглядываясь в тёмный пляж и пытаясь понять, что он сказал. — Давай лучше попрактикуем твой русский. — Ты придёшь сегодня ко мне? — медленно, педантично проговаривает Авель каждое слово: он знает, что меня это раздражает. — Не, сегодня я дома. Очень устала. — Тебе стоит не надевать эту жёлтую рубашку. Авель не был бы Авелем, если бы не сделал замечание. С грустью смотрю в его карие глаза, избегая продолжения разговора, надеясь, что он поймёт намёк. Он молчит минуту, будто хочет что-то сказать, но взмахивает рукой, тяжело выдыхает и уходит, не попрощавшись. Эта его особенность мне тоже не нравится. Прикидываю, что разговаривать со мной он не будет дня три, и расслабляюсь, возвращаясь к работе. *** Ночью я замечаю, что Стас онлайн, и сразу набираю его, укладываясь на неудобный диван и поджимая руку под голову. Аня со своим парнем опять где-то гуляют. — Почему не спишь? — Так ты разбудила, — недовольно протянул мелкий. Лицо отражал свет монитора — ясно, сидел за компьютером. Говорил тихо — должен был уже лежать в кровати. — Ты в сети, слизняк. Во что играешь? — В CS:GO, — поразмыслив ответил, отвёл камеру, показал геймплей. — Ты подстригся, что ли? — Дааа, — Стас заулыбался, поворачивая светловолосую голову. — Ещё красивее стал. — Ты как домовой был, так и остался, — хихикнула я, зевнув. — Как дела, оборванец? — Нормально, сама оборванец. Сегодня покупали школьные принадлежности. Я такой классный чёрный костюм для физры взял, хочешь покажу? — Не, мелкий, потом. Можешь фото выслать. Ты же уже в кровати должен быть, не так ли? — Но я не хочу спать! — запротестовал Стас, хмурясь. У него появилась складка меж бровей — точь-в-точь как у отца. Только у отца она была постоянной. На мгновение меня накрыло прошлое — дыры в занавесках, бесконечные ссоры, драки, и редкие тихие вечера у костра, когда отец был трезв. Таких вечеров было так мало, что помню все, а вот причины синяков и шрамов — нет. Иногда я скучаю по родителям — одинокими ночами. Но наступает утро, и я просто рада быть там, где я есть. — Тебе деньги поступили? Что купил? — Я их коплю на новый телефон. — Тебе этот же недавно взяли. — Но я хочу помощнее. Игры не грузят. Мы говорили о его дне, о бассейне, велосипеде, о том, как он упал и не заплакал. Обещал скинуть фото тетрадей для второго класса. Уверял, что подтянет математику. Мы общаемся не так часто, как могли бы: часовой пояс один, но ежедневные звонки надоедают. Иногда я бросаю ему деньги — он отвечает короткое «спасибо». Раз в месяц созваниваемся по видео, а так — короткие сообщения. Когда-то он часто просил рассказать, как выглядит море. Говорил, что приедет ко мне на летних каникулах. Но в июне он сломал руку, в августе был у Павла с огородом и алабаем. На следующее лето уехал в лагерь и больше не говорил, что скучает. Последний раз мы виделись три года назад. Он смотрел мультики среди игрушек, а я знала, что утром меня уже здесь не будет — и так и не обняла его. Тогда думала, что это лишнее. Сейчас — просто хочу увидеть его вживую. Он вырос. Голос огрубел. Но всё равно — это детский голос. С ней я виделась всего раз. Через полтора месяца от моего побега я позвонила на свой старый номер, и с третьей попытки мне всё-таки ответили. Стас спрашивал, где я, говорил, как искал меня по дому, найденную записку о просьбе оставить телефон отнёс Васильевне, говорил мне вернуться, уверял, что починит сломанную зарядку, а по итогу спросил, когда я приеду. Мой ответ когда-нибудь ему не понравился. Он сбросил. Второй раз я позвонила уже через полгода. Всё это время заправляла старую сим-карту, чтобы её не выключали от бездействия. В этом помогала Аня: через знакомых в России мы переправляли им деньги, а они уже пополняли баланс. На те номера звонила женщина. Я позвонила днём, высчитав, что мелкий уже должен быть дома. Он ответил почти сразу, крича, что скучал по мне и волновался, сказал, что купили новый телефон и можно поговорить по видеосвязи. Не почувствовав подвоха, я сразу согласилась. Мы договорились, что я позвоню на следующий день, уточнила, какое именно приложение. Конечно, я понимала, что это приложение должна установить Васильевна. Брат, если и разберётся, как скачать, то не как зарегистрироваться. Но вот не ожидала, что как только я дозвонюсь до них, вместо Стаса меня встретит злое и перекошенное лицо Натальи Васильевны. Я слова сказать не успела. — Я тебя найду и убью! Закопаю живьём за твою тупость, совсем мозгов нет, дома сидеть надо, раз такая тупая. Где ты? Блять, в каком городе живёшь? Какого чёрта ты документы забрала из колледжа, оставив блядскую записку, подавись ей! Быстро приехала домой, пока я тебя на куски не разорвала, дурная ты девчонка! Она кричала, да так сильно, что на шее отчётливо появились вены, капилляры глаз полопались. — Я не приеду. Со мной всё нормально. — Сделав несколько успокаивающих вдохов, спокойно, чётко и громко проговорила, разглядывая её лицо на весь экран моего нового телефона. К разговору я не была готова, а её увидеть — тем более, ведь за тысячи километров я бессовестно скучала по ней. Она начала сниться мне через неделю. Сначала те радостные сны становились откровенной пыткой, ведь я просыпалась одна, а она… про неё я ничего не знала. Видимо, наскучавшись вдоволь, мой мозг решил действовать по другому пути, не получив желаемое, и ночью я могла проснуться от кошмара. Страх, кровь, переживание, слёзы — мне снилось много чего. И тогда она смотрела на меня, кричала, но ведь кричала на меня и смотрела тоже в мои глаза — своими немного опухшими, до жути злыми и невозможно красивыми. То чувство ненависти к синему цвету прошло, мне катастрофически его не хватает, меня как наркомана тянет к ней: ещё раз увидеть вблизи её тело, ощутить кожу или аромат. — Не будет нормально, когда я тебя найду! Из-под земли достану или притона, где ты живёшь! Куда ты могла убежать, куда хватило мозгов твоих куриных податься! Дура, какая же ты дура! Я морги все пообзванила, больницы, даже ментовки, но, к сожалению, тебя в тех обезьянниках не было, ты… Неожиданно я услышала звон разбивающегося стекла, переводя всё своё внимание за спину и напрягаясь. Аня должна была вернуться только завтра, а гостей или друзей у меня не было, соответственно, даже несуществующий кот не мог что-то разбить. — …Сука! Придушу! — Васильевна всё набирала обороты и звук, а в моей реальности кто-то шагал в квартире и перешёптывался. — Я это… норм всё, пока! — испугавшись, быстро проговариваю и отключаю начинающую возмущаться женщину, подрываюсь за стаканом, первым, что попался под руку, и осторожно крадусь к выходу. — Я тебе говорю… спик, блять… инглиш… склею, новая… нью будет. Ту би, ёпта. Ту вазу с давно уже умершим одиноким цветком она, конечно же, не склеила. Это было невозможно, как и что-то понять из того, что говорила в стельку пьяная Аня, которую под руку держал совершенно не знавший русский Ярон. Он с перепуганными глазами смотрел на меня, поднявшую уже наносить удар бокалом, и начал быстро оправдываться. Тогда он испугался больше меня. И испугался именно меня. — She drank a little… I just took her home! I'm not a thief! Удивительно, но совершенно не пьющий Ярон, на три головы выше Ани и до ужаса худой, смог побороть пьяную голову девушки, смог её вытерпеть и свыкся с её характером. Эта парочка почти три года вместе, и даже я сдружилась с ним — вспомнить хотя бы тот телевизор, те кушары и мой ломаный иврит. Парень на семь лет младше Ани, но его чёрная и густая борода восполняет годы, и выглядят они гармонично. Гармонично — хочется их раскормить. Это был единственный раз, когда мне удалось увидеть женщину, а ей — на меня накричать. Позже Стас сказал, что она не разговаривала неделю, а лишь хрипела. Надеюсь, ей стало легче. *** За эти три года мне удалось где только переночевать. Это были хостелы, деньги заканчивались, получалось и в аэропорту, или на лавке в открытом парке; больше понравилось на берегу — для этого мы прикупили спальные мешки. Уже больше полутора лет мы снимаем маленькую квартиру в хорошем районе, но совершенно убитую, понемногу делая ремонт для комфортной жизни. Снимаем мы её вместе с Аней, но часто с нами ночует Ярон, помогая как может с бытом. Сам он живёт в полутора часах езды от города, а здесь хоть за коммуналку платим меньше. Ребятам я не мешаю, в свою очередь, они меня не стесняют, да и жить вместе выгоднее, чем одному. То, что мы живём втроём, совсем не понравилось Авелю. Сначала он этого и не показывал, зовя к себе домой. Его дом хоть и трёхкомнатный, но квадратных метров для восьми человек и живности было впритык. Меня хватило на несколько ночей в комнате с тремя людьми, не считая двух котов в ногах, к которым совершенно ровно относится Авель. Удивительно — ни разу не видела на его одежде шерсть, при том что коты пушистые и линяющие, а он ко всему придирчивый. Сколько раз он читал лекции о бардаке дома, о немытой посуде или моей грязной одежде. Поводы были разные: иногда я болела, иногда не было воды, иногда просто лень, а Авель начинал свою шарманку на языке иврит, мной не понятый. Русский он знает лучше, чем я иврит. С ним мне было нелегко, но комфортно и стабильно: он надёжный человек, а чувства у меня к нему тёплые, хоть и нет чего-то крылатого и невесомого, выносящего и распирающего душу наружу. *** Жарким вечером сентября, лёжа дома, смотря по интернет-магазину кровать (ибо диван порядком надоел), рядом крутилась Аня, что-то начиная готовить, а Ярин пытался поймать мотив для песни, перебирая пальцами струны на гитаре. Стас первым звонил редко, чаще сообщения, и, честно, видя его шаги, я всегда радовалась. — Привет, засранец. — Почему ты всегда меня обзываешь? — начал было возмущаться брат, но, цокнув языком, продолжил: — Что у тебя с рукой? — Он наклонился ближе к экрану, а я ткнула в камеру пальцем, обмотанным тряпкой. — Порезалась. — Это она решила ужин не готовить, поэтому здесь кровью всё заляпала, — встряла с умным видом Аня, подходя ближе ко мне. — Привет, Стасямба! — Поздоровайся с кухаркой и с Яроном, — перевожу камеру на парня, сидящего недалеко от меня, который учтиво перестал играть. — Будущий мусор, будет меня защищать от тупых людей. — Не мусор. И защищать надо людей от тебя. — Шутки он понимал редко, хотя русский подучил хорошо. — Поучи ещё тётю Васю жить, сопляк. В меня полетело кухонное полотенце. — А ты чего звонишь-то? И почему не в школе? — показав язык парню, возвращаю своё внимание на брата. — Уроки давно закончились, — прошипел Стас, скидывающий мне своё расписание уже несколько раз. Вместе с этим он скидывал задания по предметам; на некоторые я всё-таки отвечала. — Мне надо написать сочинение про мою семью. Но… не хочу писать про них, я почти ничего не помню. — Он тихо закончил, а я только сейчас поняла, что брат не в настроении. — Про кого ты писала в школе? — Про бомжа одного. — Спустя несколько минут я вспомнила ту историю. Понимаю, почему Стас так отреагировал, понимаю, почему не будет писать про родителей. И как бы я ни хотела отгородить его от всей черноты в прошлом — не получится. — Я тогда училась, как ты, в начальных классах и написала про бомжа, которого встретила по пути в школу. Он тогда выклянчивал деньгу у прохожих, а, заметив меня, запел какую-то песню, говорил, что алкоголь — это зло, надо жить и радоваться. Он был таким смешным и пьяным, совершенно безобидным, что в школе я написала про него. Описала, как выглядел, что пел, что говорил. — С ностальгией и грустью я рассказывала личное, что-то тёплое и родное мне. Это было так давно, что похоже на сказку или сон, а не на мою жизнь тогда. — И какую оценку тебе поставили? — мой рассказ заставил хмурого Стаса улыбнуться, сделать голос не таким грубым, но казаться он хотел совершенно невесёлым. — Два, — хрипло и тихо ответила. Если бы я могла, я бы заплакала, но жалеть себя я перестала очень давно. — Мне поставили два. Учитель сказала, что я глупая и не понимаю задание. Она позвонила родителям и нажаловалась на меня. Я плохо училась. — Что сделал папа? Стас не смотрел в камеру. Стаса не бил отец, но Стас знал, что он делал со мной. — Отхлестал ремнём. Аня отвлеклась от нарезания баклажана, посмотрела через плечо в немой поддержке и улыбнулась одними уголками губ. Мы вместе с ней выбрались из того дерьма, и пусть сейчас сидим в квартире без кондиционера, с мухами, обшарпанными и потрескавшимися стенами, с перебоями в электроэнергии и старым диваном, скрипучей кроватью, с простой лампочкой, освещающей комнату блевотно оранжевым светом, и оголёнными проводами над головой — но здесь я была свободна и счастлива. — Аааа… — Стас всё хмурился, смотря себе под нос. — Про кого мне написать сочинение? — Напиши про Наталью Васильевну. — Хриплые волны моего голоса резали горло; поневоле перед глазами возник её образ, пристально смотрящий на меня, как это она умела. Всё такая же холодная, далёкая и мной непонятная. Сердце пропустило несколько ударов, я сглотнула тяжёлый ком, надеясь, что снов с ней не будет и однажды я смогу проснуться и сказать, что наконец переболела. Но сегодня я тупо подавляю свою тоску. Стас посмотрел в бок, отказываясь всё так же смотреть в объектив или хотя бы на меня, пока я не спускала с него глаз. Он так вырос. Изменился. Это больше не тот непослушный ребёнок, с которым я не знала, как разговаривать. Он взрослеет. Он ищет ответы. Я не готова. — Почему ты не приехала на мой день рождения… — резко спросил он, ощетинившись как зверёк. — Стас, я… — Ни на один из трёх! Я тебя ждал! — Его светлые глаза врезались в мои; брат глубоко дышал, а я не знала, что сказать. Я так пыталась сбежать из города. А сбежала от Стаса. Чувствует ли он себя преданным? — Так будет лучше… — как побитый пёс, последние жалкие слова я успела сказать перед открывшейся правдой, там, где я закрывала глаза. — Ты ведь не в России? — Нет. Ему я не говорила, где нахожусь. Никто не знает. — Ты хотя бы думала ко мне приехать? На первое сентября, когда я пошёл в первый класс, или хотя бы во второй? На день рождения? Я оставил тебе кусок торта. — Я… — кусок торта. Он ждал, но никогда не говорил, а я просто скидывала ему деньги, считая, что роль далёкой сестры выполнена. — Знаешь, — он заполнил ту пустоту своими словами. — Родители какими бы ни были, всегда были на днях рождениях. — Поднял свои глаза на меня. Вот же. Я хотела, чтобы он посмотрел. Получай. — А тебя не было. Ты ничем не лучше их. Экран погас. В ушах звенело. Я неотрывно смотрела в одну точку, там, где был мой единственный брат, моя кровь, и не могла вдохнуть. Вдруг это перехотелось делать, словно грудь поднималась с чугуном, отнимая последние силы. — Вась, он ребёнок… — маленькое оцепенение прошло, Аня оказалась рядом, сжимая мою руку. — Я знаю, — уверенно произнесла, вставая с дивана и идя на выход, с шумом в ушах, с пустой головой. — Знаю, что не лучше их… Найти место на берегу моря, где буду только я и ближе хотя бы ста метров никого не будет, оказалось сложной работой. Я проходила более двух часов и за это время наконец смогла найти уединённое место и с чувством выполненного долга опустилась на раскалённый песок, смотря на воду. Мне надо было уйти от всех. Побыть одной. Слова Стаса долбили в голове и… ничего, кроме пустоты, не вызывали. Пусть я лучше буду далеко, чем близко, и расстояние с ним — как это было всегда. Я снабжаю его деньгами, маленькими историями и просто крупицами информации. Я — хороший далёкий родственник, хоть и смерть родителей должна была нас сплотить. Но всё, на что меня хватило — это на расстояние. Я не лучше родителей. Я его оставила. Бросила и убежала, как появилась первая возможность, даже не попрощавшись, не обернувшись. Я знала, что так будет лучше. Но мой покой был нарушен сначала звонками Авеля, а после его фигурой с ровной спиной, идущей ко мне. — למה אתה לא עונה לשיחות שלך? — Значит, я не хочу говорить, Авель… — проскулю я, не смотря на него. И как он смог меня найти? Он знает, что половину из того, что он говорит на иврите, я не понимаю, и из-за этого раздражаюсь. — אתה תמיד שותק, אני לא אוהב את זה Если Авель говорит спокойно и на иврите — это значит, ему что-то не нравится. — Оставь меня одну, — гневно прошептала, не понимая его слова. — תפסיק להחזיק אותי במרחק, אני גבר ואתה צריך להקשיב לי — Enough! Don't you understand what I'm saying? — Не повышай на меня свой голос! — рявкнул он, переходя на русский, заводясь от меня. — Я тебе сколько раз сказала, что не хочу говорить! Чё ты придрался-то ко мне? И ночевать я у тебя не хочу, как ты это не поймёшь! Я больше не могла сидеть. То спокойствие, что я искала на одиноком берегу, было нарушено невозмутимым парнем. — Не разговаривай так со мной! Тебе надо учиться быть сдержанной… — А ты — перестать замечать изъяны во мне! — ткнула пальцем в его плечо. Авель не отличался высоким ростом: встань я на носочки — и уже буду выше его. И как же это ему не нравилось. Он всегда хотел казаться выше, хотя никакого дискомфорта из-за этих сантиметров я не испытывала. — Почему ты придираешься ко мне? Я не так помыла посуду, не погладила вещи, пересолила суп, должна помогать готовить твоей маме? Почему ты вечно критикуешь нашу с Аней квартиру, когда ничего не замечаешь в своей? Твои коты ходят по столам, на полу по три ковра, и ставлю несколько баксов, вы их даже не выносите из дома стряхнуть. На твоей посуде осколы, а разглядываешь ты мою! Мой напал разрывал все на части сейчас с тройной силой вселяя уверенность и открытая глаза на происходящее. Авель. Тот самый славный Авель — первый, кто подошёл познакомиться со мной в кафе. Тот самый, кто уже на первой неделе знакомства привёл меня к своей матери. Тот Авель, которому не нравится моя жизнь. Он бы поменял её в корне, уверяя, что это для моего блага. Говорил, что будет лучше, если я перестану ходить в тряпье и есть жирную пищу. И тогда, глядя на него, я видела человека, который заботится обо мне. Он интересовался, во сколько я ложусь спать, пытался направить моё свободное время на занятия по ивриту или приглашал к себе домой. И я правда верила ему, доверяла ключи от квартиры и свой телефон — думала, что в случае чего он станет моим парашютом. Только вот настоящим другом и человеком, который меня любит, оказался не он, а Аня. Я много где лажала по приезде в неизвестную страну: попадалась на мошенников, теряла последние деньги, работала за гроши в одной забегаловке, где меня в итоге и обманули. А она пришла. Пришла и врезала хозяину этой помойки по таблу. Кричала на агрессивном русском — он запаниковал, стал уверять, что всё заплатит, лишь бы я убрала эту ненормальную. Но она, схватив меня за руку, вытолкала оттуда, заорав, что он может подавиться своими деньгами, и перевернула стол с пятью блюдами на пол. Авель был рассудителен и точен. На мои крики, что он мог бы и помочь с назойливым клиентом, открыто лапавшим мою задницу, он сказал просто уйти с такой работы. И я была уверена в его заботе. Но, по факту, разобравшись: тот назойливый клиент был под два метра ростом, а Авель ему едва до сосков доставал. Ему было легче решить всё словами со мной, а не с ним. Он стоял передо мной, и все маски падали с его лица, обнажая простую истину: это была не забота, а мания меня переделать. Он не пытался сделать мою жизнь лучше — он менял мою личность, подстраивая под себя. Я ему не нравилась. Моя натура, моя истина были ему противны. — Почему ты начал со мной встречаться? — Ты мне понравилась… — начал он спокойно, как заученный текст, но был бескультурно для себя оборван. — Давай без этой чепухи. Тебе даже мой цвет волос не нравится, да и от имени ты не в восторге. Зачем? Он стоял несколько минут, сначала непонимающе глядя на меня. Но, увидев, что я настроена решительно, вдохнул, расслабил плечи. Сейчас он казался не тем Авелем, которого я знала, а совершенно другим человеком. — Ты симпатичная, но глупая. И трахаться с тобой хорошо… Видя его довольную физиономию — победителя в нечестной игре — я, не думая, врезала ему. Не пощёчиной обиженной женщины, а кулаком по щеке. Он не упал, лишь отвёл лицо, схватившись за место удара, и что-то неразборчиво сказал. Гордость выпрямила его, но и я не промах — уверенно смотрела ему в глаза, с огнём в них. — Ну и что ты мне сделаешь, маменькин сынок? Язык работал быстрее головы. Где же те устои, что мужчин, мол, воспитание не позволяет бить женщин? В моей голове эта мысль была первой — значит, я защищена. Но ни черта подобного. Я увидела лишь кулак, прилетевший в глаз. Вскрикнула и упала. Перед глазами летали звёздочки, я не понимала, что происходит, только что-то мычала, сжимая место удара, даже не чувствуя боли. — Ты недостойна мужчины. Таких, как ты, женщин не берут в жёны. Ты испорченная, грязная, развратная, неаккуратная и… Когда звёздочки ушли, и я увидела его лицо, склонившееся надо мной — кривое, перекошенное от гнева, противно говорившее на блестящем русском — в голове щёлкнул рубильник. Меня никто больше не будет бить. Я не отвечала лишь двум людям — папе и Наталье Васильевне. И этот в их список не войдёт. Я не буду кухаркой, промахнувшейся в жизни, с двумя детьми, обязательно мальчиками — потомство ведь надо продолжать. Резко подорвавшись на ноги, хватаю его за грудки и пинаю по ноге. Он быстро убирает мои руки с плеч, хорошо блокирует удар. В этот момент я уже бью его по рёбрам и пинаю ногами по очереди. Авель недолго оставался в глухой обороне: выпрямившись, он сильно толкнул меня в плечи — я сделала несколько шагов назад и, потеряв ориентацию, упала. Упала я в воду — волна мигом накрыла тело. Потерявшись в пространстве, встала в боевую стойку, не зная, откуда ждать удара. Но он стоял в десяти метрах и пустыми глазами смотрел в мои. — Я никогда не бил женщин, — подавленный голос. Только он начал говорить — стало ясно, что он на грани слёз. Стоял и смотрел на свои руки. Как же опущены были его плечи. Как жалко он выглядел. Там, где у меня — обыденность защищаться, лезть в драку, — там заканчивалась его мужская натура. Его религия не позволяла так обращаться с женщинами. А моя жизнь научила защищаться. — Ты… Я ведь… никогда… я… не хотел… Ты меня… Я… прости… — неразборчиво пытался он что-то сказать, а я начала опасаться его растерянности. — Авель?! — крикнула я ему в спину. Он не обернулся. Он ушёл. Домой я шла в замешанных чувствах, не понимая, как реагировать на этот вечер. Даже Стас с родителями вылетели из головы, когда я принимала душ. Дома из холодильника было достано замороженное мясо — я приложила его к огромному фингалу под левым глазом. Пришлось запереть квартиру и спрятать ключи от Ани, грозившей убить Авеля. Она причитала, что он ей сразу не понравился, что она говорила мне это, что ему нельзя доверять. В конечном итоге, спустя несколько часов разговора с Ярином и Аней, они успокоились, и я легла спать, опустошённая. Телефон не включался — промок насквозь. Спустя неделю я смогла выйти из квартиры. И это заточение не было тем чувством, когда лезут на стены — это был просто маленький отпуск. Фингал прошёл, я освежилась, получив пинок, что пора что-то менять. Начала с нового телефона. Следом — работа. Я твёрдо сказала, что увольняюсь. Но в итоге не уволилась. Шеф сделал меня администратором. Я даже не знала, что такая должность у нас есть: кроме двух поваров, одного бармена и трёх официанток с посудомойщицей, которую я периодически заменяла, думала, у нас никого нет. Мне велено было вести соцсети, придумывать идеи, как заманивать посетителей, чтобы средний чек вырос, и принимать товар с алкоголем и едой. Я согласилась — всё-таки зарплата стала выше, чем у обычной официантки. Но и её работу я продолжала выполнять, периодически подменяя посудомойщицу. Меня стало меньше дома, больше — бегающей среди столов. Зато с пустой головой и набитым от чаевых карманом. Так прошёл месяц, после которого я получила хорошую зарплату — как три мои предыдущие. Я была счастлива: купила новый матрас и исправно работающий холодильник. Со Стасом я не созванивалась, но скачала то же приложение, помня от него пароль. Не знала, когда позвоню, не знала, что сказать. Поэтому просто выслала десять тысяч ему на карточку и продолжала жить. Но однажды экран телефона окрасился блевотно-фиолетовым цветом — это означало, что звонят по тому приложению. Я уже обрадовалась, что наконец поговорю со Стасом. Но абонент был неизвестен.. Не знаю, зачем я ответила — скорее из-за того, что был свободный вечер, и мне совершенно нечего было делать одной дома. — Алло? Русский голос из динамика меня напряг. Большинство моих знакомых не были русскоговорящими. — Ты кто такой? — резко спросила, скривившись. — Василиса? — Какая ещё Василиса? — пренебрежительно поинтересовалась, решив прикинуться дурочкой и узнать, что нужно, но не от своего лица. Кому я понадобилась? — Волкова, какая ещё. Хватит играть, я понял, что это ты, только у тебя манера так отвечать, — рявкнули на том конце. — Повторюсь, кто ты такой? — скучающе разглядывала свой зелёный новый маникюр, удовлетворённая длиной ногтей, потеряв интерес к собеседнику. — Я Павел. Если ты ещё не забыла, я тот, кто вправлял тебе нос и у которого ты разлила вишнёвый сок на дорогущий палас... — Это была не я, а Стас. Я же уже говорила… — прошипела сквозь зубы, вспомнив тот случай. Мелкий первым рассказал про разлитый напиток, перекладывая вину на меня, не знавшую даже об этом инциденте. Павел сказал, что можно было за собой убрать, а я, посмотрев на него как на дурака, показала средний палец и ушла в другую комнату. — Вижу, вспомнила. — Да как уж тут забыть… Что-то случилось? Со Стасом? Как вы меня нашли? — осознание, кто звонит, прилетело в голову, как шайба с клюшки. — Много вопросов, а ничего не случилось со Стасом, кроме скверного поведения. — Всмысле? — не поняла, вставая на ноги. — Стал плохо учиться, прогуливать школу, огрызаться. Наташа злится, что не может на него повлиять… Ну, знаешь, дети… — Ну… С ним всё же нормально, она его… — ощетинилась, понимая, что готова перелететь страну и прибить её, если она хоть пальцем его тронет. — Нет! Ты что, конечно же нет! Ты не подумай, что Стас стал тем ещё отшельником. Скорее я чуть приукрасил, чтобы тебя заинтересовать… — Всмысле, говори прямо! — закричала я в динамик. — Да всё с ним нормально! — услышала я крик мужчины, подобный моему. Он успокоился и продолжил: — Бывают плохие оценки… Но он огрызается, демонстративно уходит с уроков и специально получает плохие оценки. — Зачем? — Мне бы знать. Наташа не знает, что делать, даже приглашала детского психолога, но Стас ничего не рассказывал и попросил Наташу, чтобы тот мужчина ушёл. — С ним точно всё нормально? — Его жизни ничего не угрожает, но, думаю, ему не хватает сестры. Такое поведение началось недавно. Потом я узнал про ваш разговор — и не от Стаса, а от Наташи, она была рядом. Твой брат обиделся на тебя. И он скучает, хоть этого и не говорит. — Скучает? — неверяще прошептала я. — Да. Он тебе звонил, но ты не отвечала, злился. Тебе даже Наташа звонила. И я тоже знаю, что ты с ней не общаешься. — Ладно. Спасибо, что позвонил. Я завтра наберу Стасу, я поговорю с ним… Пытаюсь отделаться от Павла, поскорей остаться одна со своими мыслями и разобраться, что происходит. — Я не только из-за него набрал… — глубокий вдох, секундная пауза на взвешивание решения, и… — Наташа пьёт. — Всмысле пьёт? — скептически поинтересовалась, удивляясь, что он говорит о ней за её спиной. Мы, конечно, давно не виделись, но она явно не будет в восторге от нашего разговора. — В том самом смысле пьёт. Отдаёт мне Стаса на неделю, а сама в этот момент напивается одна дома за закрытыми дверями, потом приводит себя в человеческий вид и забирает Стаса. Василиса, я понимаю, от чего ты бежала, и видит Господь — я первый человек, который кричит, что то, что вы делали с Наташей, очень плохо. Но ей нужна помощь, а она от неё отказывается. — Я пыталась с ней поговорить… и она отказалась. И вообще, с чего ты решил, что она меня послушает? Вдруг решит не пить? Если ты первый человек, кричащий, что наши отношения плохи, то я последний человек, которого она хочет видеть! — Зря ты так думаешь… Я знаю многое. Она скучает по тебе. — Слишком много человек по мне скучает. Вы там клуб что ли собрали? — фыркнула, не веря в это. Эта женщина не умеет скучать, она не может что-то чувствовать — для этого хотя бы нужна душа. — Твой сарказм — способ защитить себя от правды. Василиса, хватит этих звонков в третьесортном приложении, работающем через раз, где невозможно узнать, где ты находишься, и даже твой номер. Что за шифрование? Бежишь от родных людей, как будто они ведут за тобой охоту! — Ничего подобного, просто это приложение первое, что попалось на глаза… — А потом почему не сказала свой номер? Знаешь, если с тобой что-то случится, дай брату шанс узнать судьбу его сестры. — Если со мной что-то произойдёт, всё расскажет Аня. И не беспокойся, могилу мою укажет, — огрызнулась, закатывая глаза. — Я не про смерть. В жизни бывают не только плохие моменты, о которых стоит знать близким. — Ага, мы только по таким и звонили… — Знаю. Наташа рассказала о твоей семье, да и о своей. Уж прости, что допытывал её, сама ты отказывалась что-то говорить. А Стасу повезло — он не видел этого всего. — Ты моим психологом будешь? — Нет, Василиса. Я не психолог, а друг твоей те… друг Наташи и друг Стаса. Ты нужна брату в реальной жизни. Ты должна поговорить с Наташей… Если не ради себя или её, то ради брата. Он замечает, что с ней что-то не так. — Я… подумаю… — проглотив ком, хрипло произнесла. — Василиса, не беги от родных тебе людей. Он отключился, оставив меня с навалившимися эмоциями о Стасе и Наталье Васильевне. Я сидела два часа на полу, не шелохнувшись. Было больно. Больно осознавать, что им там больно, а я радовалась новому матрасу. Мне просто хотелось забрать всю их боль, все страхи и переживания к себе. Во мне всё пошатнулось и потрескалось, узнав, как у них дела. На следующий день я напилась, пытаясь забыть все слова Павла и свои накрутки. И ведь получалось — напившись до чёртиков, осознавая своё ничтожество, я не смогла набрать Стасу и впала в коматозное состояние на неделю. Вся моя правда рушилась. Я ведь была уверена, что Стасу будет лучше без меня, а Наталья Васильевна даже не заметит моего отсутствия. Мы с ней натворили дел, и побег казался лучшим, что можно сделать. Я даже на секунду не думала, что когда-нибудь ей буду нужна. Она не звонила, а я не напрашивалась к ней в гости, просто оставив на полке мысль, что у меня есть тетя. В душе навсегда вселилась Наталья Васильевна — колючая, острая и холодная. Я три года строила себе замки идеальной жизни у них и слепо верила… Я, конечно, отказывалась думать о женщине в ключе её отношений, но она ведь была свободная, у неё есть все шансы встретить хорошего человека, которому она откроется. Ведь каждой твари — по паре. Аня всегда была рядом: кормила меня, заставляла идти в душ, а когда я просто сидела, смотря в одну точку, брала тряпку и начинала меня мыть. Она ничего не говорила, поняв, с кем я разговаривала — посмотрела мою активность в телефоне и набрала Павлу. Про него она знала. За тридцать четыре часа до моего дня рождения я взяла билет в ту страну, из которой бежала. К тем людям, от которых пряталась.