Мой сорванный голос.

Прежде, чем вы возьметесь лечить кого-либо, спросите, готов ли он оставить всё то, что сделало его больным. Брат ворвался в дом подобно цунами — весь мокрый, улыбающийся и не способный усидеть на месте. Его майка облепила тело, он кружил вокруг женщины без перерыва, рассказывая, как выиграл в школьных соревнованиях. Наташа внимательно слушала, а Павел, который зашёл спустя несколько минут после Стаса, стоял возле дивана, задумчиво смотря на женщину. — Помощь — это не значит спать! Вдруг я потеряла опору из-под ног, почувствовала крепкую руку на своём плече и услышала очень недовольный голос. Меня выдернули из комнаты и, пока те двое были заняты, вытолкали на улицу. — Я попросил помочь, а не спать с ней, Василиса! — взвыл Павел, хватаясь за волосы и портя его идеальную укладку. — Вы… больные. Ты знаешь, что её уволили с работы? — Ну? — непонимающе произношу, освобождаясь от его захвата и недовольно бросая на него хмурый взгляд. — Что «ну»? Ну что «ну»? — Он повысил голос. — На что она еду будет покупать, если не работает уже второй месяц, а? Я рассмеялась от его слов. На еду ей было вообще плевать, а вот вина в дефиците не было. — Чего ты завёлся? Расслабься. — Узнаю прежнюю Василису. Ни капли серьёзности, — простонал Павел и закатил глаза. — Диван продаст и макарон купит, остынь, — широко улыбнулась я. Мужчина развернулся и зашёл обратно в дом, а я осталась стоять и смеяться. Нашёл с кого спрашивать про её работу. Если покупала вино — значит, не бедствует. Фыркала я, наблюдая милую картину: женщина пыталась уговорить Стаса хотя бы переодеться и принять душ, а Павел прожигал её взглядом. Они разговаривали. Точнее, Павел смог что-то говорить в течение трёх минут, пока женщина, скрестив руки, стояла напротив него с недовольным видом. Даже я видела всё её нежелание, сидя на ступеньках, подперев подбородок и с любопытством наблюдая за ними. Когда брат ушёл в ванную, мужчина сразу этим воспользовался — на меня они внимания не обращали. В итоге Васильевна махнула рукой перед лицом мужчины, заставив того замолкнуть, и раздражённо зашагала к выходу. Со мной говорить женщина отказывалась оставшиеся два дня. Она молчала, уходила, делала вид, что меня нет. Куда она уезжала, я так и не узнала. Может, на вторую семью. Может, у неё кто-то есть — кто-то, кто не появляется в этом доме, тот, которого не знает Стас. Я несколько раз спрашивала у него, видел ли он каких-нибудь дядь или тёть рядом с ней. Но нет. Уезжала днём и приезжала вечером. Я оставалась дома и ждала её. Стас был в школе, и я была предоставлена сама себе. Своим мыслям. Ведь работы-то у неё нет — куда она постоянно уезжает? Возможно, я вела себя неадекватно, но успокаивала себя тем, что ни черта не понимаю. Она не выгоняет, она спит со мной, но куда приведут эти отношения? Во всяком случае, я вновь приготовила ужин, как четыре года назад, вновь ждала её, сидя на кухне. Только теперь дома был Стас. Он ничего странного в женщине не замечал. Ему она куда больше времени и слов уделяла, а для меня был дефицит — всё по талонам: «Ещё раз проснусь от твоего телефона — останешься без него», «Ты можешь помолчать? Когда у тебя горло болело, ты была менее противна». Сегодня я решила вновь попробовать с ней заговорить, хотя уже и не питала никакой надежды на её открытость. Где-то было понимание, что, возможно, она и открыта, но не со мной. Для меня было только её тело — и то, когда она позволяет. Желательно без поцелуев и чтобы руки были в одном месте. Быстро и просто. — Ты почему не спишь? Вау. Этот её наезд — что-то новенькое по сравнению с прошлыми сорока восьмью часами. Два часа ночи. Что делают люди до двух часов ночи? — Ужинать будешь? — устало произношу, разминая шею. — Хотя подожди ещё пару часов и настанет завтрак. Недовольно пробурчала, пока её бровь взмыла вверх и она всё сильнее удивлялась моим словам. Я порядком устала её ждать, сидя на кухне. И она пришла. Усталая, с чуть размазанным макияжем, рубашкой в складках и опущенными плечами от тяжести дня. Я видела по её глазам, что она задумалась о чём-то, выпав из реальности на несколько минут. Не была бы удивлена, если бы она просто ушла в комнату, но она осталась. С раздражённым выдохом прошла на кухню и села напротив меня. К ужину она не прикоснулась. — Где была? — спокойно спросила я, почти заученный вопрос. Я повторяла его уже раз двадцать за два дня, напоминая семейную пару. А ведь мы и есть семья. Кровная. — Работа, — просто и лаконично сказала она, продолжая устало смотреть на меня, будто ожидая, что я напитаюсь этим ответом и всё вернётся в привычное русло спокойствия. — Новую нашла? — попытала я счастье и была награждена простым кивком. — Стас спит? — Да. Мы с ним порисовали, сделали домашние задания. Я вздрогнула от её неожиданного смешка, нахмурившись. — Помнится мне, свои уроки ты не делала, — взяв салфетку в руки, она улыбалась, перебирая её пальцами. — Ага, но школу всё-таки закончила. — Для этого мне пришлось договариваться, чтобы тебя в другую перевели, а не на второй год оставили! — она быстро зыркнула на меня, кидая потрёпанную салфетку. — С работы уезжала, чтобы тебя, непутёвую, домой забирать, потому что, видите ли: «Ваша племянница подралась в коридоре, а потом ещё и на территории школы». Изменив голос на несколько тонов выше, она продолжила: — Звонили из школы и говорили, что Василиса не приходит на уроки. Где ты в те моменты была? Она резко замолчала, уставившись на меня синими глазами, показывая, что прошлое для неё не закрыто. — В компьютерном клубе чаще всего, — тихо произнесла я, вспоминая те времена. — Весело было. — Не то слово. Веселилась я каждый день с одним капризным ребёнком и вторым непослушным подростком, не зная, что делать, — иронично хмыкнула она. — Всё же хорошо в итоге с капризным ребёнком и непослушным подростком, — смеясь, сказала я, чувствуя тепло от этого общения. — Это ты мне скажи, всё хорошо? — проницательно спросила она, без капли злобы, лишь с интересом, поудобнее усаживаясь. — Почему ты уехала? — Мне не нравится город. Я чувствовала себя не на своём месте. Да и сколько себя помню, всегда хотела уехать. — Тебе там нравится? В Тель-Авиве? — уточнила она. Я удивилась. Она запомнила, где я живу. — Да. Там хорошо. Работаю в кафе на пляже. Кафе хорошее, к нему не придраться, а начальство жлобное. Пляж наградили синим флагом. Один из самых крупных пляжей. Первый от порта, — с гордостью произнесла я. Для неё эти слова и цвета, по большому счёту, ничего не значили, но мне было приятно об этом говорить. Я работаю не в забегаловке, не на отшибе города. А что контингент под алкоголем с придурковатостью есть везде — об этом я умолчала. Я скучала по работе, по песку, по солнцу, по теплу. Мне хотелось быстрее вернуться обратно. Там словно восполнялись силы, потраченные в этом городе, и я вновь могла свободно дышать полной грудью, без чего-то тяжёлого внутри. — А где живёшь? — она улыбнулась, внимательно на меня смотря, показывая белые зубы. — Квартиру снимаем с подругой.. Женщина хмыкнула на мои слова, покачала головой, слабо улыбаясь. — Что? Правда с подругой! — запротестовала я. — Подруга… — просмаковала женщина это слово, явно не веря мне. — Помню я одну твою подругу. С длинными волосами. — Она нахмурилась, словно вспоминая имя, которого и так не знала. — Настя, — догадалась я. — Но с Аней мы правда подруги, хотя давным-давно я была в неё влюблена. Женщина шире улыбнулась, становясь похожей на хитрую лису, а по лицу так и читалось: «Вот, вот». — Не смотри так на меня! Она сейчас беременна. — Беременна? Интересно. Значит, вы давно с ней знакомы? — Да. Уже и не помню, когда познакомились, но я очень часто скрывалась у неё, когда ссорилась с отцом. — Ты часто ссорилась с отцом? — Да. Особенно когда он был пьяный. Я даже как-то уговаривала маму уйти от него, добром это не кончится, и одного удара однажды хватит, чтобы она больше не встала. Но мама говорила, что любит отца, да и куда ей уходить… Любит. Может, любила просто фигуру рядом с собой: какой-никакой, а всё-таки мужик — и доски прибить, и лампочку поменять, и крыша над головой. — Она знала, что отец тебя бил? — спокойно спросила женщина. — Знала. Бывало, я его оттаскивала от неё, бывало она его от меня, а бывало просто ничего не делала, как будто не замечала. — Понятно, — глухо произнесла она, уставившись на свои руки. Мы так просто говорили о жестокости, привыкшие к этому с самого детства. Она медленно, но верно закрывалась, и я понимала почему. — Я не держу зла или обиды за то, что было, ведь всегда была виновата сама, — увидев её больной взгляд, сразу поправила: — Да, за это не бьют, но такая уж у нас семья. — Семья… Паша считает нас больными. — Знаю, он это говорил, — тихо сказала я, зажмуриваясь. Надо ей сказать. Она должна знать. Хотя она и так догадывается. — Я люблю тебя. Не как тётю. Как пластырь с раны и не вовремя, может, а не надо. Я внимательно наблюдала за её реакцией. Сначала она встрепенулась, перестав дышать, но следом кивнула на нетронутую еду. — Это что? Салат? С фунчозой? И какой реакции я ожидала? Примерно этой. — Салат, — рассмеялась я, качая головой, выдыхая всей грудью. — Корейский. Какая еда тебе нравится? — Любая. Ем всё. — Ну, теперь ты узнала немного обо мне. Расскажешь о себе? — Хм. Хочешь узнать, куда я ездила эти дни? По работе. Любовников нет, — ядовито произнесла она, но осталась сидеть, безмолвно говоря этим больше, чем словами. — А были? Когда мы были вместе? — вопрос вылетел как пуля, но в цель не попал. — А у тебя? Как свободная жизнь в Израиле? — хитрая улыбка, непростая персона. — Не жалуюсь. За всё это время я была только с Авелем, сейчас понимая, что не особо далеко ушла от матери: мужик рядом есть, опора. Между тем она не собиралась отвечать на вопрос, как, впрочем, и я. — Мне однажды сказали, что у меня скверный характер. Поэтому я ни с кем не уживаюсь, — между делом произнесла она, давая мне время подумать. Было странно сидеть с ней на кухне, вести малозначимые для нас беседы и думать, что, в принципе, так и должно быть. Мы ведь спали вместе, а если люди спят периодически, то у одного из них точно начнут возникать вопросы. Даже не на уровне симпатии или любви. Причины могут быть деньги — как бы банально это ни звучало, или сам секс, разрядка, как любят говорить мужчины. А для женщин это означает измену. Мои вопросы были самыми банальными: где она, что она, когда она, почему я, и вообще есть ли у неё какие-то положительные эмоции ко мне? Всё, что я замечала, это раздражительность и палящее безразличие. — Все мы не сахар, — буркнула я первое, что пришло в голову, чтобы заполнить пустоту. Следующие слова вырвались из меня как пули, неожиданно и несдержанно: — Что сделало твой день самым лучшим? Какой это был день? Она опешила. Несколько раз моргнула в пустоту, слегка нахмурилась, её недавно обработанные и выщипанные брови образовали складку. Потом она расправила плечи и решила не ходить вокруг да около. — Я даже не скажу, какой это был день. Это была весна, точно. Что я помню точно , это что Павел ныл по поводу маринада для шашлыка, ещё пара коллег с его работы наперебой рассказывали что-то об антибиотиках и недоказанных силах противовирусных, а я стояла с их жёнами, слушая рассказы о нудных соседях. Для справки: мои бывшие соседи сделали всех. В её глазах появилась теплота воспоминаний. Даже голос изменился и стал мягче, с нотками женской нудности и сарказма по отношению к мужчинам. — И что было особенного в том дне? — непонимающе спросила я, желая углубиться. — В том-то и дело, что это был обычный день. Спокойный, умиротворённый, обычный день, — скучающе произнесла она, но напряжённое лицо, устремлённое в нетронутое блюдо, говорило об обратном. — А знаешь, какой день был необычным? Она вдруг оживилась и буквально пригвоздила меня взглядом. — Тот день, когда я узнала, что брат попал в ДТП, а дети остались! Тот день, когда я решила вас забрать! Я с первого взгляда поняла, что с тобой будут проблемы! С каждым её словом тон повышался. Она вскочила, оперевшись руками о стол, возвышаясь надо мной. Её злило ещё больше то, что на моём лице не было ничего. Ни страха, ни удивления. — Я двадцать лет пыталась очиститься от дерьма, которое тащила с детства! Я женщина, я имею право! Но стоило появиться тебе — и я снова оказалась таким же дерьмом, как и твой папаша! В ней говорила злость — прежде всего на саму себя. — Я через несколько часов улетаю обратно, — решительно произнесла я, пока она набирала воздух, чтобы продолжить. — Поехали со мной. Она застыла. Информация доходила до неё с трудом. Может, это было неубедительно. Может, её сдержанность лопнула, и на смену агрессии пришла истерика. Она рассмеялась. Громко, задиристо, до нехватки воздуха. Я огляделась ведь мог проснуться Стас. Мне было не смешно. Этот смех был больным, вызывал отвращение. Я предложила тебе поехать со мной — и это не просто три слова. Это всё, что я к тебе чувствую. Наконец она успокоилась. — Я тебе говорю, что жизнь у меня наперекосяк с твоим появлением пошла, а ты предлагаешь ехать с тобой! И главное — куда? Ах да, в никуда! — язвительно напомнила она. — Бежать надо от тебя. Я фыркнула, улыбаясь. Я и сама говорила себе бежать от неё. Только вот утром оказывалась с ней в одной кровати. Наш разговор закончился и я ушла в душ, а потом, в одном нижнем белье, под рассвет всего города, на цыпочках легла рядом с женщиной, которая спала или делала вид. Я не стала проверять. Я не спала три часа. Просто лежала. Как и она. Я встала до будильника, молча собралась и вышла. Но уйти, не попрощавшись, во второй раз не смогла. Я зашла к брату, поцеловала его в лоб, благословляя на жизнь. Она не сахар. Она не мёд. Люди говорят, что жизнь — дерьмо. Но дерьмо — это люди, а не жизнь. — Вася? Сонные глаза брата смотрели на меня. Кто всю жизнь живёт в дерьме и готовится к войне? — Спи, — тихо произношу, намереваясь уйти и казаться ему лишь сном. Слишком правдоподобным, настоящим — но сном. — Ты уходишь, — прошептал он, садясь на кровать, когда я уже дошла до двери. — Улетаю. — Ты вернёшься? — с надеждой произносит он, затмевая другие чувства. Такой маленький Стас, а уже по-взрослому мыслит. — Когда-нибудь. — Я буду скучать. — Я тоже. Он провожает меня с непониманием в глазах, но без упрёка, пока я всё дальше ухожу от него. Когда-то Наташа сказала нам держаться вместе. Да и мама твердила бы только это. А я делаю всё наоборот. Я провожу взглядом лестницу, свою бывшую комнату — уже совсем пустую, с подобием продолжения ремонта, диван, кухню, ванную, коридор. В каждом уголке частичками мелькают воспоминания, в каждом своё уникальное, трепетное: где-то со страхом, где-то с нежностью или слезами. Как бы дальше ни сложилась наша жизнь, уходя из этого дома сейчас, я прощаюсь. Как собаки уходят умирать, зная, что кончина близко, так и я знаю: сюда больше не вернусь. У Наташи не хватило сил меня остановить, а у меня не хватило сил остаться. Всё-таки мы родственники. Моросящий дождь, моя одежда не по погоде, такси, которое где-то сломалось, и самолёт, чей вылет задержали из-за непогоды на два часа. Всё это проходило по касательной и не задевая. Без грусти, без уныния и без гневных речей людей, которые опаздывали. Было никак. Отнюдь, с этим состоянием впадать в депрессию или плакать на полу в ванной я не собиралась. Жизнь продолжается. *** Казалось, работа, которую я оставила почти на две недели, застопорилась. Или просто зажравшийся жмот решил взять всё в свои руки и облажался где только можно. Двое официантов с криками загоняли его в кабинет, взваливая на себя ещё больше работы, лишь бы он ни к чему не прикасался. На кухню его уже не пускали. Как бы ночью я ни валилась с ног и ни выла, задирая их выше головы, как бы круги под глазами ни бросались в глаза слишком восприимчивой беременной Ане, я с радостью шла на работу. С особенным наслаждением посылала нашего шефа — пару раз гостей, — и, конечно же, за это у меня ничего не вычли из зарплаты. Пяти минут отборного русского мата, замеченного на несоответствии в цифрах, хватило, чтобы шеф решил: тот мужчина слишком перебрал, а вела я себя более чем уважительно. А женщине, которой не понравился вкус блюда и мои слова о том, что она сама выбирала он в итоге поверил меньше, чем мне. Моя значимость была слишком высока для дядьки, радовавшегося графику 7/0 и моей улыбке. Конечно, не в его сторону, но всё же. Пока Ярин с Аней искали уютное гнёздышко для них троих побольше, почище и посветлее, я оставалась в стороне. Конечно, нрав Ани не позволил бы ей просто так меня бросить: она уговаривала переехать к ним, но я была категорически против. Пора начинать жить одной. У них всё-таки семья. Они расписались. С юридическими заморочками, бессонными ночами и слезами, которые я впервые видела у Ани, но они справились и Аня получила гражданство Израиля. Жизнь текла своим руслом. Я познакомилась с ребятами из бара, и некоторые вечера скрашивала играми в баскетбол или бесцельными походами по магазинам когда чего-то хочется, но понять чего именно не можешь. Иногда я возвращалась воспоминаниями в Россию, в дождливый Питер, в школу, к родителям. Созванивалась со Стасом, перестав тщательно скрывать свою жизнь, и радовалась всему, что происходило. Даже перегоревшей проводке. Даже сломанному холодильнику. Ладно, холодильник — без жалости: напоследок пару раз пнула его, выбросила с помощью соседей и купила новый. Ему я была рада. Пока Питер окутывал снег и Стас показывал свои достижения в сноуборде — плюс пару синяков, — я, опершись о перила и глядя на горизонт, следила за солнцем, медленно уходящим в закат. Это было моим успокоением. Слова бариста о том, что мне надо освежиться и попытаться не врезать гостю, я отбрасывала прочь, уже готовясь к словесной перепалке с шефом. Пошёл он к чёрту — такого отношения я не потерплю. Я радовалась, представляя физиономию того бородатого и вонючего мудака, когда мой кулак встретится с его жёлтыми, кривыми зубами. Ещё и пиво на него вылью — то самое, которое он заказал. Да, точно. Чтобы другим неповадно было. — Где здесь кафе? Рядом послышался уверенный голос с хрипотцой — и в нём точно была ухмылка. Я продолжала смотреть на горизонт, который уже потерял ко мне интерес, но голову не поворачивала. — Отказываетесь от домашней еды? Улыбаясь, я качаю головой, не веря. Четыре месяца. Прошло четыре месяца. — Хочу попробовать местную кухню, но не отказалась бы от ризотто, — понизив голос, сделав несколько шагов ко мне и перейдя на шёпот. Воодушевлённо, с нарушенным ритмом, больше не в силах смотреть на закат, я поворачиваю голову и вижу её. Ноги подкашиваются, я крепче сжимаю перила и рассеянно произношу: — Что ты здесь делаешь? — Привезла тебе тумаков от Стаса. То уравнение ты решила неправильно — он получил два, — с наигранным сочувствием она поджала губы, но улыбка всё равно просочилась. Она улыбалась широко, с маленькой ухмылкой. Обычный человек: распахнутая рубашка, под ней розовая футболка с нелепыми рисунками животных, короткие, бунтарски порванные джинсовые шорты, простые белые кеды. Она покачивалась, засунув руки в задние карманы, в хорошем настроении. Казалось, мы одного роста — хотя я знаю, что она выше. В Питере она была другой. А здесь… Она не решалась подойти ближе, и эта её улыбка обезоруживала меня. Она… думает, что я ей не рада? Подобно буре, нашествию, счастливому безумию я кинулась ей на шею на последнем издыхании, как солдат, долго стоявший на мине и вдруг увидевший шанс на жизнь. Ощущать её тело своим было бесподобно — до замирания сердца и слёз, которые я сдержала. — Как ты меня нашла? — прошептала я в её волосы, не разрывая объятий. Счастье накрыло, когда я почувствовала её руки на своей талии. Они обвили меня крепче, превращая желание в реальность. Первобытное чувство покоя, смешанное с захватывающим трепетом. — Ты оставила подсказки..