Мой сорванный голос.

Все тяжелые времена, сколько их ни было в истории, не смогли уничтожить ни весенних цветов, ни любви женщины». Дэвид Лоуренс После того как я вернулась с отеля на следующий день, я проснулась в четыре вечера и не по собственной воле. Звонки от Ани, которая набирала номер, пока ей не ответят, взбесили женщину: она растормошила меня за плечи, тыча в нос моим телефоном, сказала, что в следующий раз выбросит его в окно, в которое я залезла. Звонки разбудили и женщину. Богатырский сон, всё-таки. В итоге я, сонная и не соображая, была вытолкнута гневными словами, что этот телефон окажется не только на улице, если я вздумаю разговаривать по нему здесь. Аня интересовалась, когда я приеду, но большую часть времени, пока я дошла до дивана и плюхнулась на него, рассказывала, как сходила к врачу, как ей подтвердили беременность. Она даже скинула фото головки от капусты. "Ты прикинь, он уже такой!" Я заснула во время её слов, но вскоре проснулась от холода. Женщина продолжала спать у себя в комнате в тепле, а я, сходив в душ и приведя себя в порядок, накрыла на стол. Идея притащить суп, который всё равно расплескается уже на второй ступеньке, или голый чай, потому что ничего другого из напитков я не нашла, отпала. Постучав несколько раз по двери, которая, кстати, была с хлопком закрыта женщиной, потому что я просто выползла, не понимая ничего из комнаты, не отварилась — за дверью была тишина. Я вошла. Тихо подошла к кровати и, решив, что хватит уже спать, потрепала её по плечу. Не знаю, зачем и чем я руководствовалась, на кой куй накрыла стол, а не просто ушла, а всё же разбудила её. Она несколько минут, подняв голову с подушки, смотрела на меня, не веря, что её разбудили, просто хлопала ресницами, а потом, сглотнув, прорычала: — Ты совсем охренела?! Хватит спать. Надо поесть. Показала ей сообщения на телефоне. Она сверкнула своими синими глазами на меня, проглотила возмущение и просто отвернулась. Я не уйду. Поднесла телефон к лицу, и в итоге она рыкнула, что сейчас встанет. Так мне получилось её поднять с кровати, понять, что выгонять меня она не собирается, мы спокойно поели у неё. Почти получилось пошутить про завтрак в постель, правда, во время этих слов она сжимала ложку зубами и была недовольна таким ранним подъёмом с бодуна, но увидев минералку, она оживилась и смогла пошутить, что я намного приятнее, когда молчу. А потом я её поцеловала. Просто потому что хотелось, просто потому что не сдержалась. Женщина не остановила, не отпрянула и ушла — она ответила. Мы завалились на пол на кухне, где валялась я годами ранее, только сейчас я уже была на ней. Мы не снимали одежду, а просовывали руки под одежду. Я судорожно сжимала её грудь без лифчика, она с остервенением кусала мои губы. Когда мы отдышались, встали и привели себя в порядок, настала тишина, в которой я поняла, что мы ничем другим не занимались, кроме того как цапались и, иногда, спали. Вообще. Я не знаю её увлечения, не знаю, чем она занимается в свободное время, что любит, вообще ничего. Выждав момент, когда женщина сядет на диван и начнёт что-то усердно тыкать на телефоне, я подсела рядом. Когда тебе на работу? Васильевна медленно перевела на меня взгляд, ожидая, видимо, мой уход, но я терпеливо высиживала эти синие убийственные глаза. Почему начала пить? Она прочитала, но уже не посмотрела на меня, продолжая что-то делать в телефоне. Так не может дальше продолжаться. Павел беспокоится. Решила пойти другим путём. Какой твой любимый цвет? Фиолетовый? Быстро переведя взгляд от букв на меня, я поняла. В точку. Постельное бельё фиолетового цвета. Почти наугад. Какое любимое блюдо? — Ты приготовишь что ли? — Она хмыкнула, откладывая телефон подальше от себя, и развернулась полубоком ко мне. — Давай лучше расскажи, где ты была эти четыре года. Рука элегантно ложится на край дивана, нога перекинута через другую, она склонила голову, показывая, что мышка тут я. Я попала в плен. На какой-то момент я даже была рада, что не могу говорить. Израиль. — Израиль — огромная страна. Тель-Авив. — Ну ничего себе. — Цокнув языком, она насмешливо продолжила. — Давно планировала уехать? Да. — А почему мне ничего не сказала? — Резко приблизившись к моему лицу, она опалила жаром своего дыхания мою кожу, улыбка пропала с лица. Она зла. — Своей чертовой запиской можешь подавить... Остаток слов пропал в поцелуе. Я сократила между нами расстояние, впиваясь в её губы, своими покусанными ею и наваливаясь сверху, улыбалась и отвечала на её укусы. Ей не плевать на меня. Она зла, а это лучше, чем равнодушие. Я нахожусь в её доме, рядом с ней, я могу к ней прикоснуться, даже поцеловать. Правда, в ответ она оттягивает кожу губ — я чувствую металлический привкус, он не отталкивает женщину, она наоборот делает поцелуй всё жаднее и глубже. А я в это время терялась. Распадалась на атомы, вновь собиралась, чтобы ответить. Заснули мы почти сразу на том же диване, почти в объятиях, и мне почти было тепло. На следующий день проснулась я одна, бережно накрытая одеялом, от этого в груди разливалось тепло. В доме было тихо, и осмотревшись, поняла, что я одна. Её машины не было, и, подумав, я стала связываться с Павлом, а потом пошла в парк аттракционов, захлопнув дверь за собой. Я смогла встретиться со Стасом. Уже угрозами заставила Павла привезти его в парк развлечений на второй день. Он оттаял. Хоть и косо смотрел на мои сообщения, показанные ему в телефоне, молчал, но к концу дня после всех аттракционов, после, кажется, тонны газировок с мороженым, он расслабился, став рассказывать о своей школе, какая девочка ему нравится и какие наклейки он собирает. В это время я укомплектовывала внутренние органы по своим местам, ведь плохо мне стало уже после первой машины, что крутила нас как сатане угодно. — А ты загорелая! — воскликнул брат в момент нашего нахождения на вершине колеса обозрения.. Он подложил свою руку к моей, и цвет моей кожи был на несколько тонов темнее. Всегда тепло. Солнце, вода. — А зимы не бывает? — удивлённо он посмотрел на меня, полностью заинтересованный и увлечённый беседой, он отдавал всего себя общению. — Не бывает. Я четыре года снег не видела, — прошептала, всё ещё бережно голосом, и потрепала его по светлой шевелюре. — И ты не скучаешь по горкам, по снежкам? — Нет, — рассмеявшись, я поняла, что вообще и не думала о снеге и морозе. В Тель-Авиве всегда тепло, там не замёрзнуть. По холоду я не скучала. — А где ты живёшь? — У Наташи, — запнувшись, ответила, решив не врать. — У Наташи? О! Она выздоровела? Дядя Паша говорит, что она заболела. Она часто болеет, иммунитет плохой. К концу своих слов Стас отвлёкся на большую фигуру Шрека, стоявшего недалеко, говоря, что надо туда пойти. По итогу Павел забрал Стаса, аргументируя, что завтра ему в школу, а мне до сих пор надо убедить женщину не пить и взяться за голову. Вернулась к ней я уже, когда солнце зашло за горизонт. Сегодня было непривычно тепло, а мне непривычно хотелось к ней, и я почти подпрыгнула на месте, заметив её Мерседес возле дома. Мой энтузиазм приуныл, когда я дернула ручку и не смогла открыть дверь: все окна были закрыты, как и машина. Засунув своё эго куда подальше, постучала по двери, по окнам, пнула по колёсам машину, начиная заводиться. — Ещё раз так сделаешь — прицеплю к машине и проеду по всему городу. Её язвительная манера, вскинутая бровь — она всем своим видом показывала ко мне неприязнь, а я, заметив её в двери, слегка улыбнулась и воодушевленно пошла к ней. В голове играла песня "Нас бью, мы летаем", и понемногу я понимала: она звучала для меня. Я иду к ней. Надо бежать. Только от её надменного взгляда, только от её слов, но я как собачонка завиляла хвостом при виде её в дверях, словно она не выбросила меня как ненужную вещь за дверь, оставаясь в тепле. С другой стороны, она же открыла дверь, не послала сразу куда подальше, пока я шла к ней, ища хорошее в плохом. Подойдя к ней вплотную, приблизилась к её лицу, вдыхая запах. На что женщина схватила меня за скулы, резко отводя голову. — Ты совсем ополоумела? — прошипела ядовито с огромными глазами. Отдернув руку от неожиданности её, я сумела это сделать и отшагнула назад. — Нет. От Васильевны пахло разве что раздражительностью вместе с ароматом духов, а вот алкоголя в ней не было. И на работе она не была — свободная одежда из протёртых джинс вместе с бесформенной драной майкой, больно похожей на тряпку для швабры. — Это Balenciaga, хватит так смотреть! — рыкнула женщина, прочитав всё у меня по глазам, и вошла в дом. — Я есть хочу! То ли это была угроза, то ли способ позвать войти в дом, а может приглашение к столу, но, быстро впорхнув в открытую дверь с её нервозностью и неуравновешенностью, я заметила, что стол пустой. Васильевна не собирается спускаться и накрывать его. Это был приказ. Пришлось сходить в магазин за продуктами, предусмотрительно не захлопнув дверь, открыв окно. Я накупила продукты и вернулась обратно к дому, где ничего не поменялось. Приготовив омлет, нарезав овощи, сделав бутерброды с красной икрой и свежевыжатой мякотью апельсина, я крикнула: "Ужин готов!", сразу пожалев об этом со своим голосом. Прождала её ещё двадцать минут, пока она, не спеша, спустилась и молча села за стол. Женщина окинула взглядом стол, как будто вместо яиц я ей предоставила крысиный яд, уставилась на соковыжималку, следом — на сам сок. По её глазам я прочитала, что она понятия не имела, что эта кухонная утварь вообще есть у неё. — Твоя бабушка умерла, — невозмутимо произнесла женщина, отпивая сок и удивлённо на него посмотрев. — Мед и лимонный сок добавила, — хмыкнула на её довольно милую реакцию по сравнению с той маской безразличия, которую она напяливает каждое утро. Она зыркнула, не разделяя со мной радости, а я сидела и наслаждалась, как она ест, и ей всё нравится. — Бабушка умерла? — вспомнила её слова, откладывая вилку в сторону. — Ну... каждый умирает. Один раз. Я несдержанно хихикнула, Васильевна зарычала, отбрасывая свою вилку, которая с грохотом падает на пол. Вообще её слова ничего на меня не произвели. Совершенно чужой человек умер, ни тепло, ни холодно, узнавать, где находится могила, да и число смерти также не хотелось. Пусть пообщается с моим папочкой. — Когда тебе на работу? Она молча встаёт, перешагивает вилку и уходит от разговора, не обращая на мои продолжающиеся вопросы ей в прямую спину. Поднявшись на второй этаж, я имела неслыханную наглость, необразованность, хамство и много чего прочего, зайдя в её комнату вместе с ней. Она две минуты смотрела на меня и не верила, что я перед её глазами, за чертой порога, продолжаю испытывающе на неё смотреть, ожидая ответов вместо того, чтобы забиться в угол. — Я не работаю, — прошипела Васильевна, громко дыша. — Да, я заметила, что ты только бухаешь... Моё недосказанное предложение являлось звонкой пощечиной, от чего голову повело, а я схватилась за челюсть, проверяя её работу. — Не смей так со мной разговаривать! — в голос закричала женщина, подрываясь ко мне. — Ты! — Она успела ткнуть в меня пальцем, на что я её прервала. — А ты! Ты закрылась в этом доме как в коконе, опустошая бутылки. Тебе нравится жизнь такая? Неделю трезвая и две недели отходняка. Тебе вечно всё не нравится! Как тебе вообще угодить? Её пощёчина достаточно разозлила меня на правду, давно желающую ей сказать, даже с сорванным голосом. Подобно ей, я закричала, наступая на неё, она делала маленькие шаги назад, не зная, как реагировать, но предупредительно выставила руки вперёд, на которые я сразу же наткнулась. — Тебе жизнь такая нравится? Просто ответь, ну правда, нравится? Пить в этом доме в одиночку, — голос осип от громких слов, вновь заболело горло, но я упорно не отступала от неё. — Скажи, что ловишь кайф от своей жизни, и я уйду. Твоего и моего отца уже нет, но даже их мне не было жаль, так как тебя. У них была правда, своя больная, изощрённая правда о женщинах, о главенстве мужчины, но они не жили в тени своих чувств, показывая только шипы. Ты же дикая, ты как оголённый провод — к тебе прикоснуться — током ударит. Наташа упёрлась в стену, но даже её отход не изменил её гордой уверенности в самой себе, в прямой спине, в презрительном взгляде на меня с поднятым подбородком. У меня всё пылало, всё горело, всё раздражало от её реакции, ничем не измеримой реакции. — Я не считаю, что ради детей или любви живут. Но... — чем дольше возмущённее я говорила, тем сильнее пропадал голос, по итогу я начала хрипеть. — Ты когда-нибудь любила? Когда в последний раз ты смеялась? Чисто, без фальши от шутки или веселья, когда улыбалась по-настоящему? Я чувствовала кожей её дыхание, её аромат духов полностью заполонил мой мозг, становясь любимыми, теми, которые я впоследствии буду искать по магазинам, прочнее запоминая. Чтобы одним тоскливым вечером в жаркой стране разбрызгать эти духи по подушке и уткнуться в неё, потому что по-другому мы не смогли. Наташа сглотнула, повела головой, а в следующую секунду напористо поцеловала. Её наглость заводила меня ещё сильнее, сильные руки толкнули меня на кровать, следом притягательное и сексуальное тело навалилось сверху. Моё возмущение тонула в её кусаниях, я пыталась утихомирить её пыл, начиная медленно и чувственно двигать губами, но эту машину было не остановить. В воздухе застыл запах секса, слышался звук треска ткани, а где-то на затворке сознания всплывали слова: "Она уходит от ответа." Упёрлась руками ей в грудь, когда она потянулась к моей. — Что? — рыкнула на меня старшая, пока я буравила её взглядом, не давая продолжить меня кусать и оставлять засосы. — Ответь на вопрос. Если честно, вес её тела на моём и эта близость плохо сказывались на моей адекватности. — Нет, у меня работы! Она вновь попыталась приблизиться к моему телу, а я вновь ей не позволила руками. — Я не об этом. — А о чём?! В голове бились вопросы: все сразу и ни одного. Я пыталась ухватиться за вопрос, но он быстро ускользал. Мы же о чём-то беседовали до того, как она меня повалила. Что я ей там говорила? — Ну?! — Тебе нравится такая жизнь? — быстро выпалила я от её наезда и, в принципе, даже рада этому вопросу. — Нет, — она почти простонала, косо на меня смотря, и уже сама убрала блокирующие руки, вцепляясь укусом в шею, рукой резко отодвигая все ненужные ткани и входя в меня. Стало наплевать на всё. На все слова, на моё возмущение, что она сексом уходит от ответа. В этот момент мне это было нужно. Кончила я быстро и громко, выгибаясь в спине и закусывая губу, пока она продолжала резко входить в меня, держа мои руки над головой. В долгу я не осталась: видя её бешеные глаза, поняла, что моя разрядка её не касается и всё затевалось ради другого. Я была без верха, с расстёгнутыми штанами. Её раздеть мне не получилось, как и пошарить по телу, но языком я смогла её довести до финиша намного дольше, чем она меня, но всё же. Тем же вечером я уехала в отель и вернулась обратно с сумкой, собранной в Тель-Авив. К счастью, дверь она не закрыла, и ничтожной я себя не стала чувствовать. Наташа вскинула бровь, увидев сумку, но ничего не сказала. Позже ночью я первая пришла в её комнату и легла спать, а днём проснулась вместе с ней. Так прошло три дня в круговороте из прогулок вечером со Стасом. Попутно я готовила ужины женщине, просыпалась почти всегда с ней в кровати, или она целенаправленно будила меня, хлопнув дверью, как бы случайно ударив меня рукой. Ночью кровать под весом прогибалась, она наваливалась на меня. Я всегда первая её целовала, она всегда последняя кончала. Наташа куда-то уезжала, я не задавала вопросов, да и она почти всё время молчала. Кажется, её устраивала наша жизнь в сексе: ей не отказывали и кормили ужинами, пока я понимала, что такими темпами мы ни к чему дельному не придём. В один день, когда я проснулась утром от непонятно чего и не по собственному желанию, два часа пытаясь окончательно прийти в себя ото сна, заметила, что женщина активно печатала что-то в ноутбуке. — Я прокачусь? — как бы невзначай, совершенно обыденно, я подошла к ней и, увидев её непонимающий взгляд, вскинула рукой на её Мерседес. Идея задать вопрос возникала, когда я ещё жила с ней, хотя тогда я даже не знала, где газ, понимая, что тормоз я. Однажды Ярин приехал на патрульной машине, и мы с Аней смогли украсть ключи и покататься по ночному городу. Он не разговаривал со мной несколько месяцев после этого. Это стоило того. — У тебя права есть? — с сомнением она произнесла. — Нет, но я умею. — Нет, — иронично хмыкнула, покрутив головой, и вернулась к своей писанине. — Я машину помою, продуктов куплю, вечером Стас должен приехать. — Вася, — предостерегающе начала женщина, не отвлекаясь от ноутбука и продолжая по нему клацать. — Не беси меня.. — Не беси ты меня! — не сдержавшись, я рявкнула и рванула в коридор, точно зная, что брелок от машины лежит на тумбочке. — Верну вечером, чистую и целую! Судя по тому, что с вилами за мной никто не побежал, я приняла это за положительный ответ и медленно выехала на мойку. День проходил отлично. Я почти три часа ездила по улицам, по которым ходила со школы или когда пропускала занятия. Не считая того, что раз двадцать мне посигналили и обозвали курицей без прав — хотя во втором случае они были правы — и того, сколько раз я наехала на глубокие ямы, всё прошло хорошо. Странно и одновременно приятно было осознавать, что за рулём всё это время ездила она. Вспоминала, с какой уверенностью и статностью она водила. Все было хорошо. До того момента, пока я решила не заправляться и слишком близко подъехала к колонке. — Ебушки-воробушки, — простонала, увидев белую полосу сантиметров двадцать. На фоне чистого автомобиля заметить её было не проблематично. — Она меня убьёт. Вернулась я к женщине в восемь вечера, до этого придумывая отмазки, ища механиков, способных быстро убрать царапину, и лайфхаки, ведь денег на механиков у меня не осталось. Когда телефон поймал Wi-Fi, пришло сообщение от Стаса, что он приедет завтра, а я поняла, что она меня точно прибьёт сегодня. Но деваться было некуда — разве что снова не сбежать из страны. Вот только документы остались в доме. Я уверенно зашла на кухню, став раскладывать продукты. — Приготовлю борщ! Суп давно не ели, ты любишь борщ? — спросила я у женщины, когда её фигура мелькнула. Я судорожно начинала нарезать картофель, пытаясь звучать убедительно, нигде не косячи. Пришла она довольно быстро, злая. С жимающимися руками я попыталась уговорить её успокоиться, а она отвесила мне три пощёчины и процедила сквозь плотно сжатые зубы: "Не смей мне перечить!" К слову, ещё штук пять пощёчин я смогла отбить. Всего лишь пропустила три. Ужин она пропустила. Как бы долго я её звала, мне опасливо было возвращаться в кровать, так что почти до утра я пролежала на диване, пока Васильевна куда-то не уехала. Она приехала в четыре утра. В четыре утра люди кончают с жизнью или решают начать новую, а она вернулась обратно, не смотря на меня, скрылась в ванной, а после — в комнате, пока я пыталась с ней заговорить. Стала принюхиваться, когда решилась лечь с ней, с радостью отмечая, что ничего не чувствую кроме её духов. Она вновь легла на меня, даже поцеловала, на что я с охотой ответила. Мягкие руки не спеша водили по моему телу. Женщина позволила снять с неё рубашку и была необычно нетороплива и не резка. Я медленно таяла от её рук, не сдерживая стоны. Перевернула меня на живот, стащила трусы, придавила своим телом сверху, начиная целовать шею и пробираясь рукой меж ног, туда, где влажно и где я уже давно ждала. Но… — Эй, эй, эй, не туда! — обеспокоенно я попыталась подняться, но Наташа не позволила. — Я хочу туда, — горячо прошептала она в район уха, продолжая быть наглой, но с терпением и ласками, чем окончательно разрушила мою оборону и какие-то там принципы. Собрав смазку с клитора, она размазала её по анусу и стала медленно входить, дыша в район моей шеи, пока я пыталась расслабиться. Двоякие чувства одолевали меня. Женщина шептала в приказательном тоне «расслабься». Это никак не получалось, как и ей войти в меня дальше, так что она медленно вышла, плюнула на свои пальцы и стала входить вновь, уже двумя пальцами, чем вызвала мой вскрик. Всё-таки из всех чувств, которые она вызывала, мне было приятно то, что она в каком-то смысле нежна со мной. Когда она лишала меня девственности, она просто резко входила, да и последующие сексы с ней не назвать нежными. Этим утром всё было по-другому — она была чувственна. Выбирая ритм и глубину вхождения, от которой мне начинало становиться приятно, она придерживалась её, просунув другую руку к клитору, медленно водя по нему, мокро целовала шею, всё сильнее присасываясь к ней. Не заметила, когда начала поднимать бедра навстречу её рукам, но мне было дико приятно — вдвойне, это факт. Спиной ощущала её волосы, спадающие на мою голую кожу. Она лежала сверху, не давая никуда деться, я была как под защитой, под куполом, под ней. — Не сдерживайся, — прошептала Васильевна на мои проглоченные стоны своим сорванным голосом. Оргазм настиг неожиданно и с двойной силой, как лавина, накрывающая тебя с головой, не дающая сделать необходимый вздох, оставляющая в своей пучине. Когда тело перестало потряхивать, я смогла нормально дышать. Меня уже накрыло одеялом. Женщина лежала рядом, но отвернутая в противоположную сторону. Что это было? Почему сейчас у неё такая реакция? Но больше меня пугает собственная реакция. Не то, чтобы прошлые разы проходили плохо — я была рада за каждый из них, — но этот раз подкосил ноги. Она другая. Она показала, что может быть другой, а теперь я опасаюсь, что именно этого буду ждать каждый раз. Нежности, проявления хоть какой-то заботы, что с каждым разом будет постоянно не хватать. Я смотрела на её волосы, разбросанные по подушке, дышала её шампунем и не могла понять, как к ней подступиться. Что сделать, чтобы она открылась или начала доверять? Или вся её черствость и холод — обычное для неё состояние? Запутавшись в своих мыслях, посмотрела на свою сумку, где на дне надёжно спрятан билет. Билет купленный ещё в день прилёта сюда. Билет обратно.