Черный дрозд

3262 год В.Э. …начнем, пожалуй, немного сказочно… Он пришел в город на закате. Пришел морем в зеркальный штиль, на серой ладье под тенью паруса, распахнутого широко как объятия: верно, где-то в открытом море в объятия эти угодил маленький заблудившийся ветер, да там и остался до самой земли, весело качаясь в шелковистом гамаке. Усталая ладья посторонилась толчеи кораблей и лодок, словно птица, угодившая в чужую стаю, и пристала поодаль, у белой каменной стены. Легла на перину мелких волн, пущенных дыханием больших судов, и закачалась колыбелью. И сперва хозяин ее хотел остаться на борту и на ночь, но гавань раззвонилась на все голоса: криками птиц и чирканьем подков, свистом рыбачьих сетей и мяуканьем кошек, зудом пил и плеском вин — от них на берегу смеялись, а где-то плакали, — и черным железом на латах стражи, что звонко отбивало колючие блики, и трепетом светлых одежд, что сновали туда-сюда по белым улицам, и — какой уж тут сон? — он оставил свой кораблик и спрыгнул на мраморные ступени: словно не из воды на сушу, а наоборот, в незнакомую глубину — с азартом и неведением. Нырнул в толпу и, одетый в светлый лен, сразу с ней смешался. Глазея по сторонам, считал котов и корабли; увиливая от взглядов стражи, прошагал по высокому парапету над причалом для военных кораблей — просто так, забавы ради: твердый камень, узкий ножик, стоит — не шелохнется. Кто-то его все-таки окрикнул, должно быть, приняв за праздно шатающегося мальчишку. Немудрено: он был не слишком высокий по меркам здешних людей, да к тому же сильно исхудавший в море, и шел с пустыми руками — только сумка на поясе да свернутое одеяло за спиной — много тут таких юнцов болтается в гаванях, тощих и нищих: место-то ссыльное. Когда-то он уже бывал тут. Давненько, если по меркам мальчишки. Тогда фьорд еще был диким местом, куда причаливали одни рыбаки, гнездились на песке цвета львиной шкуры морские птицы да носились маленькие вихри из песка и соли. Берега были пусты и сухи, суровы для зелени, и прорастали там лишь леса из бритвенно-острых папоротников, базальтовых лоз и гранатов с кручеными стволами, и не было никакого города — только крохотные скопления хижин в мелких излучинах, где вливались в море коричневые реки. Но было это и впрямь давно — тысячу лет назад. Теперь фьорд замело белым, завалило камнями берега. Гранаты свалили, порубили лозы. Вместо них вырастили башни, между башен построили высокие дома, а дома переплели меж собой улицами в мозаиках. Ручьи положили в другие русла или отвели прочь, а море оправили в гранит. Чайки говорят, что с высоты Роменна походит на разверстую драконью пасть, выдыхающую на восток сине-зеленое пламя. Может быть. Сверху-то и впрямь виднее. А он — спрыгнул с парапета, обошел высокую желтую башню в гавани; поглазел, задирая голову, и на золотые бутоны колоколов с подвязанными языками и покачал головой. И спрятав глаза под капюшон, взбежал из гавани наверх, в город, и пошел по улице, наступая на верхушки треугольничков, выложенных по краям каменной мостовой. Но солнце так и не догнал: с последними шагами огромный ревущий апельсин укатился за гору, и город посекло огненными отсветами. По колено в золоте он дошел до сада на холме, где в запустении остались еще расти гранаты и смоковницы, и обогнул стену богатого дома. Двое у окна, в белых одеждах и с рыжими головами, проводили его взглядами и о чем-то зашептались. И недалеко от высоких стен наконец отыскалось для него пристанище — подальше от оживленных улиц и потемнее: небольшая площадка у старого фонтана с болотцем на растресканном дне. Там, под гранатом, клонящим к земле ветки с набухшими плодами, он раскрутил сверток за спиной и достал спрятанную там флейту, а одеяло бросил на траву и с удобством там расселся. До самой темноты он разбирал флейту и собирал обратно, выкладывая на одеяло трубочки, как косточки, чистил от соли, заплесневившей черное железо пучками кристаллов и слоистыми пятнами, и провозился так дотемна. И оттого, когда наконец заиграл, слушателей у него не нашлось; к тому же, с моря вдруг грянул гром — и от дождя горожане попрятались в домах. Тихая мелодия одна пошла гулять по городу: пошевелила соленые листья смоковницы, подхватывая мотыльков горстями, весело попетляла по дорожкам сада и вылилась на камни улиц. Выкатилась, оглянулась, потанцевала, отскакивая от камней и прячась от поступи стражи, когда те проходили мимо. На мягких лапах стала приподниматься к окнам — если те были невысоко над землей. Заглядывала тихонько, а кому-то хулигански постучалась в стекло, но, когда окно распахнулось, отпрянула и стремительно отлетела в темноту. А наутро вокруг собрались люди. Некоторые из тех, кто подходил, уходили сразу и сгорбясь — будто забрели в запретное место или туда, где им не были рады. Некоторые, постояв, качали головами и убредали прочь задумчиво и оглядывась. Кто-то улыбался, кто-то пришел дважды, кто-то кинул первую монету. Дети из гавани, одетые в соленые тряпки, прибежали толпой. А он играл — и не смотрел, разве что поглядывал иногда из-под капюшона в сторону поместья — там, томясь в обширном загоне, на дыбы вставал темно-серый конь, чтобы сбить себе плод инжира с растущего рядом дерева. Грива его лилась по шее чернилами, а уши поворачивались к музыке. — Эй, дудочник, спой! — крикнул кто-то из круга. — А то все свистишь да свистишь! Капюшон спрятал насмешливо блеснувшие глаза, а флейта — улыбку. Музыка была водой — стала молоком, и люди сгрудились плотнее и заулыбались довольно, а тот, кто крикнул, ушел захлебнувшись. К вечеру у одеяла было полно монет, но диковинная птица не торопилась их клевать. Трава блестела росой серебра, и шипел в ней один уголек золота: золотую монету бросил знатный юноша с рыжими волосами, когда возвращался домой из города в то самое поместье, у которого гулял серый конь. Грозовая туча добралась с моря лишь к следующей ночи. Под градом капель люди разбежались прочь из сада, и не успел последний скрыться за деревьями, как дождь пошел стеной. Коня увели из загона в стойло, а дудочник так и остался сидеть под деревом на своем одеяле. А музыка… музыка находила лазейки и в дожде. Рыбкой стремилась против течения, выныривала на поверхность и вертелась в воздухе, а потом с плеском падала обратно, чтобы в следующий раз выскочить где-нибудь еще, звонко проблеснуть и уйти обратно в поток; иногда же странные мотивы свивались вместе, и обтекали дома медленно и величественно стаей сонных тяжелых нот. Так он играл всю ночь. Наутро люди снова пришли в сад: фонтан наполнился водой и в ней качались листья, монеты по-прежнему лежали на камнях и в траве, а дудочник играл. Только одежда у бездомного музыканта была теперь не белой, а черной: за ночь дождь дочиста смыл всю соль, что с головы до ног покрывала чужака толстой коркой после долгого морского путешествия. А музыка стала вином. С утра легким и искристым, а к вечеру постарело. Флейта, не прикидываясь больше безобидным соловьем, потянулась к каждому сердцу, стукнула легонько — чем зазвенит в ответ? А люди, напившись досыта, принялись танцевать. Первой развеселилась девушка. Она пришла с братом — тем самым юношей, что бросил золотой. Облаченные в светлые одежды, солнечно подсвеченные золотым шитьем по рукавам, из которых выглядывали одетые перстнями руки, и обутые в одинаковые красные башмаки, они спустились в сад из своего поместья и встали поодаль. Юноша улыбался и что-то говорил, а девушка вдруг закружилась — и красные туфли ее закружились, словно два лисенка принялись играть в траве. Брат сперва рассмеялся над ней, но она схватила его за руку и потащила под смоковницу, и там две рыжие головы мелькали и прыгали, поблескивая над толпой, пока не наигрались — и тогда они вдвоем ушли обратно в свой большой дом. На четвертую ночь музыка стала как кровь из раны, и люди затворили окна перед ней. Тем же, кому ночью пришлось пройти через сад, примерещилось, что дудочник там сидит вовсе не один. Тени в тенях вставали вокруг, садились с ним рядом и на краю фонтана, беседовали, писали перьями, играли на немых арфах, купая руки под дождем струн, пили вино и сражались на мечах: звука от столкновения клинков не было, но в воздухе сверкали искры, похожие на те, что бегут по железному навершию портовой башни, когда в нее бьет молния — и звук у флейты для этого боя стал что штормовой небесный треск. Потом высокая черная женщина, до пят окутанная волосами, как плащом, прошла босыми ногами по одеялу и без следа канула во тьме — ее он проводил глазами, и впервые из-под капюшона проблеснуло белое лицо. Утром его странное общество схлынуло, как ночные кошмары. Люди снова собрались, набредая на сад из города. Пришла и девушка в красных туфлях. Сперва, как и прошлым днем, стала поодаль, но потом приблизилась и села на край фонтана. И вдруг запела: звонко и совершенно незастенчиво, старую морскую песню на языке, который был тут запретен — как будто хотела музыканту понравиться. Наверное, она плохо знала эту песню наизусть — мотив выходил заунывный и однообразный, словно шагающие маршем весла, и порой девушка путала слова или выпевала их неправильно — но там, где память ее подводила, выручал голос: молодой и звонкий, смелый и глупый, как маленькая лодочка в открытом море. Сперва дудочник и ухом не повел, не шелохнулся даже капюшон. Музыка со свистом повертелась вокруг песни, раздуваясь как змея над беззаботно скачущей в траве птичкой — и тогда голос девушки все-таки дрогнул от смущения. Но прежде, чем она замолчала, флейта из змеи превратилась в ветерок, подхватила испуганную птичку под крылья и подбросила повыше. Вырастила ветки, распустила цветы — целый веселый лес зашумел для нее, а голос засверкал над ним солнцем. Но она не допела: злой камешек свистнул над толпой. Не камешек — плод инжира: он угодил девушке прямо в грудь и разбился брызгами и семенами, оставив на белом платье лилово-красное пятно. — Тебя побьют палками за эти песни! — Предательница! Все равно тебе никто не верит! — Беги домой, иначе не поздоровится! Выкрикивая оскорбления и хохоча, портовые мальчишки, что приходили уже четвертый день подряд, прыснули через толпу и прочь. Гнилые плоды градом полетели из-за расступивших спин, а девушка вскочила на ноги, сорвала с ветки спелый гранат и бросила им вслед. Тот разлетелся на кусочки об мостовую, и рубины поскакали по камням в разные стороны, а дудочнику на голову полетели вспугнутые листья. — Ах вы крысята! — закричала девушка. Волосы ее взметнулись злым пламенем, и она потянулась за вторым плодом, но тут дудочник положил флейту на одеяло и поднялся. Поднялся как вода, легко и плавно, хотя у любого человека тело бы насмерть онемело от долгой неподвижности: все эти дни он просидел на своем одеяле не шелохнувшись, не ел, не пил, не спал — только играл, и ни разу не прервался. Монеты захрустели под сапогами, когда он сделал шаг вперед — но шумной стаи и след простыл, а остальная толпа очнулась в неожиданной тишине, пошла шепчущей рябью и стала расходиться. Люди разбредались, удивленно переглядываясь и отряхиваясь, а он приблизился к девушке и с улыбкой взглянул на испорченное платье: — За что же они так? Ты красиво пела. Голос его она услышала так, как глухой слышит раскат грома — сердцем. Он не был громок, но заполнил все вокруг дождем — но не тем, что падает на землю, а тем, что завесой стоит в воздухе на высоте птичьего полета, когда небо полно водой. Заговорил он, как здешний — но речь его поблескивала и переливалась, как будто ее родной язык он отмыл своим горлом дочиста — а все вокруг, да и сама она, разговаривают, оказывается, будто малые дети. — Запрещено петь такие песни, — сказала девушка. — И тебя впрямь побьют за это палками? — Меня? Пусть только попробуют! — вспыхнула она, и волосы ее опять вспыхнули на гордо вскинувшейся голове. Он мягко увильнул от ее взгляда за завесу капюшона — только улыбка не успела спрятаться. — Как тебя зовут? — Лунет! Девушка повернулась на неожиданный выкрик, а вот дудочник не спешил — будто готовился. И только когда юноша, что торопился к ним от самых ворот поместья, прибежал к фонтану, он отбросил капюшон прочь и приветливо взглянул навстречу. Глаза у чужака были синие, а волосы черные, как зеркало ночного неба; острым рожком старой луны сверкнул в них кончик уха. Брат с сестрой переглянулись, и девушка отступила, а юноша остался. — А как зовут тебя? — Мое имя Варна! — ответил тот с вызовом. — Назовись теперь сам! Чужак подумал, на что бы обменять два их имени. Рассеянная улыбка блуждала на его губах, как сон. Три ноты флейты — чем не плата? — Тифанто.