Черный дрозд

— Гляди-ка, Даэ. Кто-то идет с моря. Двумя бирюзовыми звездочками разбуженный взгляд проблеснул из-под тени капюшона и устремился в сторону воды. Его собственный сперва бросился с обрыва — но светлая рука подхватила его лицо под подбородок и направила в верную сторону. Не у берега, а только-только из-за горизонта показался незнакомый корабль на веслах. Будто волна, родившаяся в море, медленно он катился к берегу, отражая воду серебристыми боками; чайки кружили над ним, точно над маленькой скалой, вдруг вставшей из пучины. Ни флага, ни рисунка парусов, но Нэнар улыбался, а значит, увидел не опасность. — Ты стал подозрителен, — мягко сказал он. — Даже пуглив. — Я не знаю всех ваших кораблей, — возразил Даэрон, вглядываясь в горизонт. — Этот я не знаю тоже, — ответил Нэнар и отбросил капюшон. Растрепанные косы, свитые на затылке и по вискам, на плечах и по спине необузданно разлетались пушистыми хвостами, будто по этой голове пронесся табун бешеных коней, пылью подняв в воздух перепутанное облачко волосков над пепельными стежками небрежного плетения. — Но он идет открыто, напоказ. Враг бы крался — или задрал бы Верный флаг повыше. — Это не я пуглив, а ты излишне легкомыслен, — проворчал Даэрон. — Или ты так уколоть меня стремишься? — Не одобряю твоей затеи, — согласился Нэнар, подняв руки в миролюбивом жесте. — Но кусать тебя — все равно что куст колючек, только язык обдерешь. Ну, ладно. Я погляжу, кто там. — Я покараулю внизу. На всякий случай. Нэнар коротко свистнул в маленький рожок из ракушки; снизу, из деревни, ему ответил такой же сигнал, похожий на чаячий стон. Двумя птицами они вспорхнули со скалы, что служила им сторожевой башней. Нэнар сбежал на пристань, а Даэрон остался около высокого деревянного дома у подножия. Посмотрел на море, где все рос и рос на горизонте железный корабль, и стукнул в дверь. Женщина, что открыла, одной рукой прижимала к груди годовалого ребенка, а другой уже совала нож за голенище грубого мужского сапога. — Мы видели корабль, — сказал ей Даэрон с порога. — Идет сюда. Нэнар пошел проверить. — Что за корабль? — спросила она и отступила обратно. Даэрон прошел за ней, затворил дверь, и утренний полумрак воцарился в разбуженном доме. На втором этаже шумно одевались, а затем двое мужчин — один постарше, второй — ровесник женщины, что отворила ему дверь — спустились по лестнице вооруженными, поздоровались с гостем короткими кивками и вышли прочь. — Не ваш, — сказал Даэрон им вслед. — Идет на веслах, значит, людей там много. Может, заплутал, может, перебежчик. Не беспокойся, Эванет. Это вряд ли что-то дурное. Женщина, напевая вполголоса, уложила спящего ребенка в колыбель за стеной из тростника. Затем вернулась в комнату, и стала бросать в очаг дрова. — Ты голоден? — Вечером мы поохотились. Нет. Эванет взглянула на него с ласковым укором, но то было не из учтивости: будто бы эльф в ее доме был ценной рабочей лошадью, о которой ей полагалось как следует заботиться, отдавая и последний кусок без жалости. Потом она ушла за тоненькую тростниковую стену, из-за которой донеслось жалобное детское хныканье, а Даэрон придвинул поближе ворох карт и развернул лохматый свиток, что не закончил прошлым днем. Там, среди теснины угольных пометок, изображавших что-то вроде карты, росчерков имен, гербов, печатей, он отыскал вчерашний брошенный рисунок и принялся за дело. Герб — морская тварь, походившая на осьминога, только с сотней щупалец — отчего тот выглядел зловещим цветком одуванчика на желто-черном фоне замаранной бумаги — он дорисовал, добавив ему бледный провал разверстой пасти. За ним встали паруса — три треугольных росчерка, и заплелась по кругу оправа мелкого узора. Его он подписал двумя именами; затем перечитал имена, записанные с края свитка, и вычеркнул их них одно. Вместо него добавились еще два; над ними он думал долго, смотрел на записи, будто сомневаясь — но все-таки оставил все как есть. Детский плач утих. Теперь только дрова пощелкивали, прогреваясь хилым пламенем, и шелестел по пергаменту заточенный кусочек угля, принявшийся воплощать новый рисунок. Символ этот прежде не встречался. Не то солнце в огненных вихрах, не то круглый глаз; не то зрачок в нем, не то туманная фигура с вытянутой остророгой головой. Печать с письма, которую он сломанной нашел в завалах писчего мусора и документов, что описывали обширное имущество огромного дома; самого письма там не было, но эту крошку — незнакомый оттиск на осколках багрового сухого сургуча — на всякий случай сохранил в своей памяти. Эванет, оставив свое уснувшее дитя, подошла со спины и взглянула из-за плеча на свиток. — Но этой ночью даже дети спят беспокойно, — сказала она невпопад. — А тут еще этот корабль… — Дети спят беспокойно лишь оттого, что тонко чувствуют погоду, — улыбнулся Даэрон. — Вот и плачут перед дождем во весь голос. — Тебе-то откуда знать? — Я тоже чувствую, — ответил Даэрон, свернул свою работу, отложил прочь и вытянул под столом ноги в грязных сапогах. — Ах, знала бы ты, как же хочется зарыдать, чуя приближение шторма!.. — Вот уж я бы на это посмотрела, — Эванет негромко рассмеялась, взглянув в его лицо, подсвеченное пляской огня в очаге. У него было не старое лицо — куда им до старости — но и давно уже не юное. Это у людей морщины точат кожу, пишут по ней ясно; у них же — тени, что лежат невесомыми, едва видны, словно след от угольных крошек, от дыхания слетевших с белой бумаги. И волосы — ночное море в штиль, тяжелая вода, что лежит недвижной — но пребывает в непрерывном черном движении. Ей не нравились эти тени и вода, не нравились, быть может, и сизые волны и переменчивые глаза Нэнара, хоть его она знала подольше — еще с тех пор, когда сама едва вышла из колыбели. Не нравилось ей и быть среди Верных — с тех пор, как у нее самой появилось дитя, и она стала вздрагивать по ночам от писка сигнальных ракушек. Пусть это побережное захолустье — не гранитная Роменна, день и ночь томящаяся под недреманной стражей из столицы, и здесь они спрятаны среди скал и заливов, но то лишь до поры, пока вожди не призовут их выйти. Быть может, завтра. Быть может, через годы, когда сын ее вырастет — и тоже уйдет с ними. Эванет не говорила об этом никогда. Ни с ним, ни с собственным мужем, ни с кем-либо еще — даже и с собой, потому что храброе сердце ее заглушало лепет страха. О ее тревогах знала только песня: когда Даэрон порой по вечерам играл на флейте возле общего костра, Эванет одна отворачивала лицо, слыша его музыку. Нэнар вернулся, когда утро уже разгорелось и повернуло на полдень. Мужчин с ним не было. Распахнув дверь, беспечно и самодовольно он простер руку в сторону моря и улыбнулся: — Ты просто не поверишь! — Ну-ка, удиви меня, — проворчал Даэрон, вспугнутый из тенет дремы не его неожиданным появлением, а тем, как вздрогнула Эванет подле него. Она так и ходила по комнате с ножом в сапоге, будто не пребывало в ее доме сейчас оружия получше. — Это Ильмар! Этот корабль они перехватили в море, у того самого перешейка на востоке — как он и думал, там они заплутали и чуть не сели на мель в полумертвой банке: их сильно потрепало, — ответил Нэнар и потряс головой с лукавым выражением лица, должно быть, желая подогреть любопытство друга, но вызвал у Даэрона лишь мрачные догадки — уж слишком хорошо тот знал эту манеру. — Ильмар ведь взял с собой всего десятерых. Кто же у них сел на весла — рыбы и чайки? — Рабы, — ответил Нэнар. — И их довольно много: около сорока мужчин из Умбара. Сперва Ильмар решил, что корабль вовсе брошен: они в тумане едва на них не налетели. Но оказалось, невольники попрятались в трюмах, едва их завидев. И сдались сразу и без боя, — он вошел в дом, глянул на Эванет, сделавшуюся совсем уж мрачной, и притушил в глазах веселье. — Одного пленника королю Ар-Фаразону, выходит, мало, даже столь великого, и караваны с материка потекли изобильной рекой, — ухмыльнулся Даэрон. — Но сделал Ильмар несусветную глупость: великодушно притащил сюда сорок чужаков. Не говоря уж о том, что нам они вдвойне враги. — А что им было с ними делать? Безоружных в море утопить? — Безоружных? А где же охрана, и где команда корабля? — спросил Даэрон, а Нэнар презрительно фыркнул: — Ну, значит, эти южане сослужили нам добрую службу — вот и все. Даэрон приподнял брови, расслышав в его тоне нотки уязвленной гордости. Ребенок снова расплакался за стеной, разбуженный вторжением, и Эванет взяла его на руки, уткнув маленькую темную голову себе в плечо, а сама поглядывала на эльфов, ожидая, что еще те скажут. Нэнар подошел и приветливо прикоснулся к детской руке, и дитя тут же затихло, устремив на него сонное мокрое лицо. — Твой храбрый дед вернулся домой, маленький Ильмар, — улыбнулся Нэнар. — Скоро он придет — и уж поверь, расскажет мно-ого удивительных историй. — А это было бы разумно, — уронил Даэрон задумчиво и пояснил: — Их утопить, — и в ответ заполучил такой же честный, как свой совет, обвинительный взгляд друга. — Наш капитан, без сомнения, благороден, — сказала Эванет, но глаза ее, обращенные на Нэнара, разбавили похвалу изрядной долей яда, а сама она отступила от него с ребенком на руках, хоть тот и заново захныкал. — Но я согласна: это глупо и опасно — привезти сюда рабов. — Никто не даст им сойти на берег, — пообещал Нэнар. — Они останутся на корабле, покуда мы не придумаем, что с ними делать. — А вы отправьте их своим вождям, — ухмыльнулся Даэрон, не поворачивая головы, равняя ворох сложенных на краешке стола бумаг. — Навроде дара. Пусть-ка у них головы поболят об этом. — Нет, — мягко, но глубоко полоснул голос Нэнара. — Это дурной совет. Они рабы, но мы-то — не работорговцы. А Даэрон лишь фыркнул, взмахнув рукой: — Вы можете быть теми, кем вам вздумается, покуда живы, да только мертвецами вас против воли сделают и мнения не спросят, — и встал, намереваясь выйти. Поджидая Нэнара на ступенях крыльца, Даэрон разглядывал корабль, приставший у отвесной скалы в паре сотен метров от берега. В шторме его и впрямь изрядно избило и изломало: бока, покусанные волнами, изъязвляли вмятины и дыры, сложенные паруса истрепанными валами свисали с мачт. Ни движения, ни звука; поднятые весла замерли неровным строем, распущенные в стороны точно паучьи лапы огромной дохлой твари. Флаг, конечно, срезали. На его месте трепался по ветру кусок мокрого полотна, на котором лишь вблизи можно было отгадать прошлые оттенки золота и черни. — Я знаю. Нэнар вышел и уселся рядом, слегка притеревшись плечом, с которого серебристыми струйками стекали кольчужные строчки. Подставил лицо ветру: толстые серые косы лишь немного пошевелились, а мелкие верткие змейки в крохотных колечках повеяли назад и спрятались за спину, раскрыв светлое лицо. Синяки на щеках уже сходили, хотя еще неделю назад все его тело было сплошь в следах жестокого боя, истрепанное и изрезанное, что тот парус. Даэрон слышал — песни его слышали — что кости его все еще скрипят от боли, открывая музыке свои маленькие тайны, и взамен заполучая немного утешения — пусть и не дольше одной ночи. Но видел и другое: ни увечья, ни путаницы повязок, что под кольчугой терли и донимали нежные края едва сомкнутых ран, не особенно мешали Нэнару оставаться на плаву. — Что? — спросил Даэрон, отведя глаза и теперь наблюдая, как по мелкой воде к кораблю ползет лодка, а в ней сидят, размашисто орудуя веслами, пятеро мужчин. — Что это, — Нэнар поднял руку, указывая на корабль, — совсем нехорошо. — Нехорошо нам было пару недель назад, — заметил Даэрон с ухмылкой. — А это — мелкая досада, и исправить ее можно очень просто. Нэнар склонил голову, словно прислушивался к чему-то далеко в море, и нахмурился, как будто услышанное ему не понравилось. Потом достал из ножен кинжал, изогнутый нежной волной, перекинул лезвием в ладонь — и протянул рукоятью вперед. — Если ты уверен, что тайна нашей маленькой обители стоит сорок душ — иди. От меня ты получишь клинок и молчание, но участвовать в этом я не стану, и мы с тобой никогда не будем об этом говорить. Довольно с меня решений. Мы чуть не потеряли корабль, и восьмерых друзей похоронили после боя, который я затеял. А что в итоге? Перешеек по-прежнему заперт, а теперь и вовсе будет под пристальным надзором, — он покачал головой, и косы снова укрыли ему плечи и бледное, не по словам тревожное лицо. — Мы еле убрались живыми под градом огня с небес. Есть силы, которым нечего противопоставить — а я подумал, что могу. Нет, я могу, — Нэнар рассмеялся, и смех этот проблеснул в пасмурном воздухе спокойным и уверенным, как и его протянутый кинжал. — Но не так. — Когда закончим ремонтировать Творца и достроим Пряху — посмотрим, кто что сможет, — ответил Даэрон. От этого кинжала ему хотелось отодвинуться ровно настолько, насколько же и взять, и выбор этот тошно раскачивал ему сердце. — В конце концов, полно иных путей на материк. Да, дольше, и да — опасней, но они есть, и они свободны от королевских кораблей. Нам с тобой хватит места в море, Нэнар. Верные — друзья эльфов, но мы — не их оружие и не помощники в войне и спорах их вождей. Нэнар отвел кинжал, до сих пор уставленный рукоятью в ладонь Даэрона. На вид невесомый, в ножны клинок упал с тяжким лязгом, будто захлопнулись железные ворота. — В самом деле? А как же твоя затея? — спросил он. — О чем это ты? — О Роменне, Даэ. То было не имя, конечно. Скорее прикосновение. В отместку за флейту и ее вкрадчивые песни по ночам. — Преувеличены беды этого города, — ответил Даэрон сухо, увильнув от укоризненного взгляда, что прилагался к этим словам. — Он весьма процветает, хоть и под стражей — да и стража та, не сказал бы я, что слишком старательна. Ты и сам это прекрасно знаешь. — Я-то знаю. А что же ты там делал? — Бродил. Смотрел. Играл… — И только? — Нет, друг, не только, — вздохнул Даэрон. — Ну, ладно — слушай. Только с чего бы мне начать… Ах, пожалуй, вот: одну половину дома занимают птицы, вторую — кошки…