Черный дрозд

— Только доброй эта ночь не стала… Вода текла по лицу Лунет, но она этого уже не замечала. Глядела в море, не осмеливаясь поднять глаз, из которых злые и беспомощные слезы лились как кровь из раны. Однако, она молчала, должно быть, ожидая от него большего. Море взбрыкнуло под галереей, обдало лица горькой водяной пылью. Тифанто поболтал в воздухе ногами, чтобы немного разогнать кровь: сапоги у него уже вымокли, плащ тоже. — В полночь в город прибыл отряд всадников, — продолжил он. — Они были вооружены, облачены в доспехи… …однако, ничего в их облике не выдавало враждебных намерений. Всадники сидели верхом в неполных латах, удобных для быстрой скачки, не держа строя и подняв копья. Все они были в шлемах с короткими золотистыми кисточками на верхушках, во тьме похожих на фитили свеч, а от их коней бледно парило в темном воздухе после долгого пути. Было похоже, что отряд из столицы направлялся в порт, чтобы отбыть на каком-нибудь корабле, но проскакав по улицам, они повернули не к морю… — …и окружили дома, в которых мои товарищи с корабля прожили всю весну, — произнес Тифанто, и Лунет наконец подняла голову: голос его поменялся, утратив не только мягкость, но и всякий тон, и слова сделались тусклыми и редкими, как ледяная крошка, которую вода приносила к берегу, оторвав от большого далекого льда. — Разогнали людей с улицы и велели хозяевам домов выйти наружу. …перед этим они разбили своими копьями фонари, погрузив улицу во мрак. Один из всадников выдвинулся из стоя навстречу мужчине, который вышел на крыльцо своего дома, едва одетый, потому что грохот копыт, бряцанье железа и грозные окрики подняли его из постели. За ним стояла женщина и куталась в накидку, встревоженно глядя на воинов. — Вам здесь не рады, — громко сказал мужчина. — Уходите! — Не рады Людям Короля? — спросил всадник, спешился и быстрыми шагами двинулся к крыльцу дома. — Не добавляй к своим преступлениям еще одно предательство, пытаясь нас прогнать, выходи безоружным и отвечай, кого прятал в стенах своего дома. — Мы не прятали никого, — ответил мужчина. — В моих стенах отдыхали путники, которые стали мне друзьями. Мужчины и женщины, которые никому не сделали зла. — Мужчины и женщины! — усмехнулся командир. — Разве за этими словами ты не пытаешься их спрятать? — Вы здесь непрошенные гости, — настаивал мужчина. — И вы — не Люди Короля. Тар-Палантир был рад вестям о корабле, а не посылал разбойников, чтобы пугать добрых горожан и громить наши улицы! — За эти слова ты в цепях будешь бежать за моей лошадью до самой столицы, — пригрозил солдат. — А в столице ты расскажешь о своей измене, и что за дела вел со шпионами врага! — и потом крикнул, повернувшись в темноту: — Все! Вы все —выходите сейчас же! — А когда люди вышли, солдаты принялись хватать их и допрашивать, вызнавая, что они задумали, и не остался ли кто-нибудь из нас прятаться у них в доме, — на лице Тифанто появилась удивленная ухмылка, словно в собственных словах он находило нечто нелепое. — Испуганные и оскорбленные, хозяева сопротивлялись и звали городскую стражу — но стража, сбежавшись на шум, сперва лишь ввязалась с ними в спор и не спешила обнажать оружие — Люди Короля это были или нет, но всадники прискакали из столицы и носили гербы, что стояли выше приказов городских патрульных. А солдаты, получая вместо ответов одни проклятия, принялись вламываться в дома. — Принеси мой меч, — велел мужчина своей жене, которая вышла на крыльцо и встала рядом с ним, и на миг замешкалась, когда командир крикнул: — Поднимешь на меня оружие — распрощаешься с жизнью! — Принеси, — повторил мужчина, и она побежала в дом. Столпившиеся во дворе солдаты удерживали горожан; чей-то слуга бросился бежать по улице и звать на помощь; за ним погнался всадник, и лошадь сбила мальчишку с ног. Когда командир поднялся на крыльцо, хозяин дома заступил ему дорогу, поднял меч и велел жене запереть все двери. — За неповиновение той ночью убили троих мужчин и подожгли их дома, — проговорил Тифанто, и Лунет впервые подала голос и хрипло, но уже без единой слезинки, спросила: — А ты просто стоял и смотрел? Они ведь искали тебя. — Они искали не меня, а чудовище пострашнее, — возразил Тифанто. — Уже давно каждый на этом острове во власти или грез, или кошмаров о нашей природе. Но об этом мы потом поговорим, а вот в твоем упреке все-таки есть доля правды. Услышав шум, я вышел на улицу, стоял и смотрел. Не думаю, что убийцы вправду желали найти там кого-то из нас — только покарать отступников, а сопротивление развязало им руки. А со мной, пожалуй, сперва и не знали, что делать. — Не здесь. Отведите его в тот дом. Наконечники двух копий подрагивали у его лица, как две щуки, готовые к броску. Даэрон повернулся, поднялся по трем ступеням на мраморное крыльцо, на котором лежал убитый мужчина, и ему пришлось переступить через его ноги, чтобы пересечь порог. Его повели через разгромленный зал, потом — вверх по лестнице. Под ногами хрустели черепки и стекла: разбитое окно провалилось в кошмар, в который обратилась улица, и оттуда сильно тянуло дымом. Потом его втолкнули в небольшую колонную галерею; здесь шум улицы отдалился, превратившись в далекий рокот моря, в котором происходило кораблекрушение. А здесь, совсем близко, кто-то хныкал в темном углу, и Даэрон глянул поверх копья: маленькая фигурка сжалась в темноте под окном, закрыв голову руками. — Уберите ее, — велел командир. — Не трогайте. Хватит. Один из солдат отделился от конвоя, выволок девчонку из угла и вышвырнул наружу. — Сперва меня привязали в одном из домов, и — вот уж не знаю, что они хотели от меня услышать? — тоже попытались допросить, — начал Тифанто и смолк — у Лунет стал такой вид, будто теперь ей вовсе не интересно его слушать. Она стала озираться по сторонам, обернулась: ее друг сидел за столом, всем своим видом демонстрируя настороженность и недовольство. Тифанто глянул на него и улыбнулся: — Юноша исполнен решимости не дать тебя в обиду. Но Лунет хмуро сказала: — Продолжай. — Остался кто-то еще? Даэрон молчал, глядя исподлобья в узорчатую пробоину шлема командира. Глаза оттуда поблескивали красные и мокрые, словно в слезах, но это было от дыма. — Я спросил, остался ли кто-то еще. Или нам снова отправиться на поиски? Даэрон молчал. — Кто ты и зачем явился? Ему все еще грозили копьями, хоть это уже не имело никакого смысла: пленника привязали к мраморной колонне, спутав руки и шею. Командир все смотрел и смотрел на него, держа руку на рукояти своего меча, не сходил с места и молчал, покуда солдаты не начали переглядываться меж собой в недоумении. — Пусть-ка лучше сыграет, — предложил один из них, подняв флейту, словно и ею собрался пригрозить чужаку, как копьем. — Нам рассказывали, как вы тут распевали. Может, и нам повезет послушать? Командир глянул недовольно, но смолчал; не получив ответа, стражник усмехнулся и с нарочитой аккуратностью прислонил флейту к каминной решетке. Даэрон улыбнулся краем рта, и одно из копий едва не вцепилось ему в глаз. А мужчина с силой ударил по флейте ногой в латном сапоге, намереваясь переломить ее, как палку — и со сдавленным звуком боли пошатнулся, хватаясь за колено; флейта же осталась поблескивать невредимо, будто даже удивленно. — Посмотрим, как ты будешь ухмыляться, когда я проделаю то же самое с твоими пальцами! — рявкнул он и шагнул вперед, но командир оттолкнул его и резко велел: — Уймись. Пошли. — По глупости своей я был уверен, что и меня поволокут в Арменелос, и, хоть я и не таким представлял свое возвращение в столицу, уже настроился на неизбежное путешествие в их компании. Так или иначе, это выглядело куда лучше, чем продолжение кровопролития, — проговорил Тифанто. — Но они не собирались никуда меня везти, а оставили в этом доме. — Они тебя не тронули? — недоверчиво переспросила Лунет. — И пальцем. Командир вышел последним, закрыв двери. Даэрон рванулся в своих путах раз, другой. Убийца уходил прочь, на лестнице стихали его шаги. Слух вылавливал из хаоса криков, лошадиного ржания и гула далекого пламени ясную картину: как они выходят и садятся на взбудораженных коней, перекрикиваясь друг с другом и не убирая мечей, чтобы никто смел приблизиться. Как рвут ревущим лошадям рты, заставляя их стоять на месте, а те шарахаются от огня и не слушают удил. Потом кто-то из них швырнул в окно горящий фонарь, вдребезги разбив цветное стекло. Огненный прилив метнулся Даэрону в ноги, но масло сразу погасало на каменных плитах пола; следом бросили второй, и второй разлетелся о стену: огонь прикусил серый гобелен, мягко перескочил на ажурную ставню. — Они оставили меня в горящем доме, — пояснил Тифанто и улыбнулся, — и я не сидел бы сейчас здесь, если бы не она, — и покачал головой, глядя в воду: — Она ничего не боялась, твоя храбрая мать. По крайней мере, в те времена. Дым мягко скользил по плитам, наполняя узоры и щели; потом вмиг рассвирепел и бросился вверх по стене, столкнулся с потолком и хлынул на него серой грязной водой, словно комнату перевернули вверх дном. Даэрон рванул связанные руки, надеясь, что хоть что-то не выдержит — веревки или его собственные кости, но его привязали слишком крепко для безнадежного рывка. Он пытался снова и снова: огонь разгорался плохо, был ленив, почти недвижен — как дно, над которым бесится серый шторм дыма, полный, словно морским планктоном, гарью и пеплом, подхваченным потоком. Он бросился в лицо, выцарапывая глаза, потом в глотку, раздирая и ее: хватило одного глотка, чтобы захлебнуться и пойти ко дну. Кто-то кричал сквозь дым; пламя неспешно расплетало гобелен в клочья, выводя по новой черные узоры поверх пика Менельтармы, вытканного на фоне ясной сиреневой весны — словно гора проснулась, обратившись в вулкан, и сожгла вокруг себя все живое. Потом пришел удар — сильный, болезненный, и только оказавшись на полу, Даэрон понял, что это был не удар, а падение. И там, внизу, еще чуть-чуть дышалось — и этого хватило, чтобы увидеть дыру чистой черноты в дыму. Гарь и пепел бросились туда, подтапливая новые просторы, и галерею слегка развело чистым воздухом. Даэрон успел увидеть и схватить свою флейту, так и оставшуюся у каминной решетки — и в тот же миг кто-то вытолкал его прочь из галереи, и когда он наконец смог видеть, разглядел рядом с собой две фигуры. — Кто-то сказал ей, что видел, как меня увели в этот дом, — слегка хрипло, словно глотка вспомнила, каково это — тонуть, проговорил Тифанто. Но это было лишь от едкой соли с моря, и воображением его владело скорее доброе вино, способное согреть связки, а то лучше и горячее. — И она помогла мне выбраться. Вот что я имел в виду, когда говорил, что мой рассказ может что-то изменить — то, что твоя мать сделала шестьдесят лет назад. И вот, как я отвечаю на твой вопрос о том, что делаю здесь. К тому же, стоит упомянуть, что она вступилась за меня дважды. Пришлось присесть на ступени, чтобы перевести дух. Айлиль стояла рядом, сжимая в руке белый клинок; строгие косы растрепались, а щеки белели, словно она побывала не рядом с огнем, а жестоко обморозила их на ледяном ветру. Рядом нервно озирался юнец, слуга в одном ночном платье — единственный, кто сопровождал свою госпожу. — Идем, — велела Айлиль. — Пожары уже тушат, но они все еще здесь. Дурнота все-таки настигла его снаружи; ветер дул с моря сквозь небольшой палисадник с ровными рядами кипарисов и гнал дым в город, и воздух здесь был чист, хоть и смердел пожаром. Даэрон сел на край фонтана, отражающего темные отблески огня, а очнулся, когда кто-то стал лить ему в лицо холодную воду. Бросив на траву и свой меч, и его флейту, Айлиль велела дышать, а потом сказала резко и гневно — только не ему: — Прочь с дороги! — и подобрав свой клинок, встала во весь рост. Темная фигура высилась в каменной арке у входа в палисадник, как нелепая статуя победителя в цветах. Он стоял, молча ждал, и подходить не торопился. Даэрон тоже встал. Отступил на шаг. Немного склонился — не то чтобы подобрать флейту, не то готовясь к броску, а Айлиль сказала сухо и презрительно: — Вы — убийцы. И когда мой брат и мой король об этом узнают, вы ответите за все. — Твой брат, Айлиль-морячка, не пожелал покрываться позором вместе с тобой, — ответил командир, охрипший от дыма и криков. — Отойди и ступай к себе домой. — А не то что? — спросила она. — И мой дом вы разгромите, а мне перережете горло на собственном пороге? Этим ты мне грозишь? — Никто не тронет тебя, — отрезал командир. — Но тот, кого ты защищаешь — отступник и шпион. Вины за тобой нет, как нет и защиты от их ядовитых речей. — И повторил: — Отойди и ступай к себе домой. Никто не переступит твой порог — даю слово. Даэрон выпрямился и выступил вперед. Айлиль вздрогнула, изумленно глядя, как он проходит мимо нее и приближается к командиру, пока меж ними не остается нескольких шагов. Наверное, она решила, что он помешался от удушья. — Они подстерегли нас, но на этот раз убрались ни с чем, — Тифанто снова обернулся и жестом поманил к себе Фариана, что так и таращился на них из-под навеса, как собака на короткой цепи. На зов тот гордо фыркнул и вздернул голову, но в ответ на примирительную улыбку все-таки соизволил подойти. — Будь добр, — сказал ему Тифанто, — твоя госпожа замерзла и расстроена. Попроси этих добрых людей подготовить для нее горячей еды, вина и теплое одеяло. Да и я бы от всего этого не отказался. Мы сейчас вернемся. Мне с твоими товарищами еще предстоит долгая беседа. Командир осекся на полуслове; Даэрон шел к нему — только теперь медленно, не делая резких движений — если не считать, что его все еще немного пошатывало — и опустив голову. Должно быть, мужчина ждал, что чужак сдастся добровольно, не пожелав навлекать новые беды на хозяйку дома, или же — что куда вероятней — выхватит нож и попытается напасть. Только у него не было никакого ножа — они ведь его обыскали. Даэрон скользнул к командиру легко и тихо, словно перо, подхваченное ветром. Скользнул сквозь меч, который с готовностью взметнулся навстречу за мгновение до того, как безоружная рука схватила командира за голову, вцепилась пальцами в узорную щель шлема с золотой кисточкой, и коротко, без размаха, ударила им о каменную стену. Железо смялось от удара; внутри что-то звонко лопнуло, из-под забрала брызнуло черно и сыро, и потекло по броским латам. Айлиль громко вскрикнула у фонтана: в темноте она едва ли что-то разглядела, но слышала удар. Ее слуга опрометью бросился в арку и остановился как вкопанный, глядя как медленно сползает на землю тяжелое тело, скрежеща о камни. — «Люди Короля» не посмели бы тронуть ни твою мать, ни ее дом, — пояснил Тифанто, когда Фариан убрался выполнять поручение, хоть и с весьма недовольным видом. — Но после того, что случилось, я уже не мог там оставаться и той же ночью покинул город. С тех пор я не бывал в Эльданне. — И вы больше не виделись? — спросила Лунет тихо. — Нет, мы встречались, — задумчиво проговорил Тифанто. — Но вскоре наши дороги разошлись, потому что ее семья перестала одобрять идеи Тар-Палантира. А потом старый король умер, а с ним — и последние надежды. Брат твоей матери — твой дядя — сделался ярым сторонником Ар-Фаразона. Не думаю, что сама она отвернулась от Верных — но мне ли после того, что случилось, было поддерживать в ней этот протест? — Значит, ты знал мою мать дольше, чем я сама, — прошептала Лунет еще тише, готовая вот-вот разразиться гневной тирадой, но сдерживаясь из последних сил. — И пришел в наш дом, не сказав об этом ни единого словечка. Лгал нам с Варной, расспрашивал обо всем на свете, словно ты в самом деле ничего не понимаешь… — Прежде чем я сполна вкушу твоего возмездия за содеянное, должен сказать, что понимал я и впрямь не очень много, — заметил Тифанто. — Весть о вашем рождении, как и о ее смерти, дошла до меня лишь после войны: наша переписка оборвалась задолго до этого. — Значит, ты лгал, — упрямо твердила Лунет, готовая, казалось, говорить сейчас о чем угодно, кроме матери. — И даже сейчас — лжешь, потому что ты рассказал о матери мне, но не моему брату. — Мне показалось, куда бы ты теперь не отправилась, там тебе это пригодится, — пожал плечами Тифанто. — Твоя мать жила в двух мирах — среди Верных, и среди тех, кто предан новому правителю. — Ты лгал, — устало сказала Лунет, и он подтвердил: — Да, Лунет. Я лгал. — Я тоже солгала. Тифанто вопросительно взглянул на девушку. Та бросила на него взгляд — бесстрашный, быстрый и гневный, но отчего-то не себя он сейчас почувствовал ее обидчиком. — Я тоже солгала! — повторила она с вызовом, но на следующих словах запал ее несколько утих: — О том, что мой дядя… — Прости? — Я оговорила его, надеясь, что это ему навредит! — фыркнула Лунет. — И что мне не придется ехать в столицу, если люди будут говорить о том, что он питает чувства к собственной племяннице! Но всем плевать! Меня считают или бесстыдной, или лгуньей, и… Она замолчала и отвернула сухое лицо прочь. — Но зачем ты это сделала? — не на шутку удивился Тифанто, а Лунет долго раздумывала, глядя на волны, крошево льда и серые облака, склеенные с серым морем узкой полоской света, а потом уверенно сказала: — Потому что мне кажется, что он сделал кое-что похуже.