Черный дрозд

настоящее время, настоящее место... Даэрон очнулся от удара колокола. Протяжный дребезг содрогнул стены подземелья, будто звук этот тащили волоком по камню, и все проснулось на дне огромного колодца: тишину разгрыз голодный стук камней, и по решеткам, словно слепые пауки, заметались гулкие стоны железа. Потом все стихло, и в воздухе осталась только пыль — но отголосок чугунного рева еще долго терзал голову, превратившись сперва в эхо, потом в память, а затем в ужас и спазматически теребя нутро тупой и рвущей болью. — Время жертвы, — произнес голос, рождавшийся не в горле, а в его собственной голове. И даже когда голос ее покинул, он не вернулся к хозяину, а зазвучал отовсюду сразу — за спиной, над головой, в стенах, под землей, таская его воспаленное, вывернутое наизнанку сознание по темным углам в поисках его источника. Высокая фигура приблизилась и склонилась над пленником, скорчившимся в черной норе тени. Она выглядела почти бесплотной и источала тепло, свет и запах горящего мяса. Саурон не прикоснулся к нему, но Даэрону казалось, что одно его присутствие, его близость вот-вот сломает ему хребет. Он опустил голову, но плавящийся взгляд настиг его и там, отразившись от лужиц его собственной крови в пыли. — Это не твоя участь, — покачал головой Саурон. — Даже если когда-нибудь и станет для тебя желанной. Ты думаешь, что души не горят? Они еще как горят. И в огне они превращаются в золото, которое сыплется на улицы этого города, возвещая о богатствах моего храма. Люди глядят на пепел под своими ногами и приносят к моему порогу дары своей верности: имена оступившихся родных, заклятых врагов, или самих себя. И тогда я позволяю им войти и взглянуть на цветущий жертвенный сад и погреться у моего огня. Глядя, как пламя снимает плоть с костей, они убеждаются, что смерть — это лишь чье-то желание, а не их судьба. Что смерти может и не быть, и что я знаю, как позвать ее и как отринуть. И они возвращаются в свои дома богачами — их карманы и сердца набиты временем, которое я дарю им. Возвращаясь из моих стен, люди больше не боятся дряхлой нищеты и не видят кошмары о том, как уродливые, беззубые и немощные, они жадно глотают последние крохи своих лет и мучаются неутолимым голодом. От его глаз, отраженных кровью, было слишком горячо. Утробный, укромный угол, приливы мороза от камней немного утешали этот жар, и Даэрон прижался к холодной кладке, не обращая внимания на то, как пустозвонят цепи, высмеивая его попытки. — А потом они захотят больше. Не времени — а вечности. Захотят покарать тех, кто украл у них жизни родных и любимых, обратил в пепел предков и разрушает их наследие. И тогда я соберу их всех, посажу на корабли и укажу дорогу к землям, где есть вечность. Даэрон ухмыльнулся зашитым ртом, ломая кровавую корку на губах. Затаившиеся цепи бросились на его руки, впиваясь в запястья, и он чувствовал, как их зубы царапают ему кости. — Ты ведь ненавидишь людей, Даэрон, — задумчиво повторил голос, вновь отделенный от хозяина, обволакивающий его, будто чтобы взять в объятия. — И за благими делами ты лишь скрывал свое названное право мстить им. Ты искал, ты жаждал повода пролить кровь: предать предателей, убить убийц… Саурон опустился на колени, пятная светлые одежды кровью, заботливым жестом, словно намереваясь утешить горюющее дитя, и лица их были теперь друг напротив друга — бледный лик в лунном ореоле волос, прекрасный и светящийся, как хрустальное стекло фонаря, скрадывающего пляски пламени на железных шипах призрачного венца, обнявшего светлый лоб. И лицо пленника — серый камень под клочьями слипшихся в крови волос. — Но предательство тебе и прежде не было чуждо, — продолжал Саурон. — Ведь ты отверг ее мольбы, когда она просила помощи. Отверг и исполнился надежды, что теперь-то ее сердце тебе достанется. Сердце, тело… о чем мечтал ты, Даэрон? Расскажи, что за грезы баюкали тебя, когда ты поднимал глаза на ее тюрьму? О счастливых днях, об утоленной страсти? Слышал ли ты детский смех на заре, что настала бы, случись все иначе? Расскажи мне. Тебе нечего бояться. Ведь здесь остались только мы с тобой, а ее давным-давно съели черви, и наследие погребло море. Но ведь когда-то давно она не побоялась пойти на край мира за своей любовью, во тьму и без надежды. Она одолела меня. А куда готов дойти ты, Даэрон, и с кем схватиться? Я ведь знаю, где она теперь… Твоя Лютиэн. Даэрон вскинул голову, взглянул в шипящие глаза: Саурон осквернил эту память с улыбкой на лице, кроткой и мягкой. «Ты бы сгорел, едва к ней прикоснувшись. Рассыпался бы в пепел. Взмах ее ресниц развеял бы тебя по ветру», — подумал он, качая головой. — «Тебя едва не задушил даже ее пес!» Тонкая ниточка интереса протянулась от огненного взора в черные дыры запавших глазниц, на дне которых замерзла синева. И Даэрон понял — его слышат: молчание, крик, мысль и сон — разум его крепко зажат в горячем кулаке, а быть может, он — теперь лишь часть этой темницы, камень в кладке, прут в решетке и ледяное звено цепи, и оттого хозяин ее знает обо всем. — Но и ты — не она, и даже не тень ее, и в одном-единственном волоске с ее головы чародейской силы было больше, чем во всех твоих песнях, — произнес Саурон. — Подумай об этом, прежде чем мне наскучат праздные беседы и ничего не значащие имена, которыми ты пытаешься от меня откупиться. Он поднялся, длинными полами одеяния подняв вихрь бледных искр, и повторил: — Время жертвы, Даэрон. Ты ведь тоже поднес мне дары… Он ушел или исчез, и подземелье пришло в движение. Башня, розовая и белая, как обглоданная кость, повернулась в гулким рокотом вокруг своей оси, вращая в темноте слепые окна. Отовсюду раздавалось мычание, скулящие и стоны и вопли; волки, до того лежащие смирно по углам, с возбужденными хрипами принялись метаться меж пробоин, забранных решетками: Даэрон видел, как скользят их горбатые тени и слышал, стучат по камню когти, и как они огрызаются и рвут друг друга на бегу — не то полубезумные, не то полумертвые, и оттого не чувствуют боли, а лишь свирепый голод, и кусают без разбору все вокруг. Потом другая тень накрыла его маленькую темницу, наплыла как туча и стала темнее темноты: он разглядел лишь пыльный саван, пахнущий землей, и услышал свист ветра, будто перекрученный наоборот, вывернутый наизнанку. Исковерканные потоки надували и трепали клочья мрака, и в резких их порывах призрак заскользил куда-то дальше, ненадолго зависая перед решетками на своем пути, пока не скрылся из виду за башней. Не сразу Даэрон смог дышать, будто призрак, как огонь, сжег вокруг себя весь воздух; потом воздух возвратился, хоть и стал во сто крат холоднее. Сквозняки слюнявили ему ноги, дергали за волосы и глодали пальцы. Даэрон осторожно двинул руками, отстраненно заметив, что способность шевелиться к ним вернулась — но тело не исцеляло, а лишь забывало раны. В горле было горячо, а бессонный разум, все это время барахтавшийся в колодце видений, медленно захлебывался в темноте. Он проснулся от шагов. Не подкованного марша стражи, а тихих и мягких — но то был и не путанный такт волчьих лап. Волки бросились на звук, но в тишине громыхнула плетка, и звери бросились врассыпную, припадая к камням и ползая на животах, в ярости или экстазе катаясь на спине и глухо хлопая пустыми челюстями. Костяная дробь бешеной грызни ускорилась и превратилась в непрерывный треск, когда на камни рухнула серая лошадиная голова с вытаращенными глазами, но без команды они не смели двинуться с места, и продолжали извиваться на полу и бить зубами камни. Потом показалась фигура: еще высокая, но несмерть уже сгорбила ее, вылизала до костей, и хребет выступал сквозь одеяния, словно спина морского чудовища над серой водой. Длинная мантия на его плечах когда-то была серой, но расшитый шелк истрепался и превратился в грязную, изломанную скорлупу в пятнах жира, крови и воска, которая похрустывала от движений. Длинные бурые пряди опутывали голову и худую шею, но голова была почти лысой; профиль, выломанный из костей, покрытых сухой кожей и дряблой плотью, темнел как желтая скала над навеки пересохшим морем. Он стукнул рукоятью плетки по ноге, и волки бросились на лошадиную голову. Потом подошел к решетке, качая головой, но казалось, он весь качается и вихляется, как висельник. — Ты уже начал смердеть. Его голос был голосом ребенка и старухи. На лице не было ни единой морщинки: кожа натянулась на костях, как козья шкура, надетая на дыбу для выделки и забытая надолго; в глазах, похожих на две склизкие ракушки, поблескивали мутные жемчужины зрачков. Шею тяготил золотой торквес с гладким камнем, на костлявых лодыжках, обнятых лохмотьями накидки, болтались широкие как кандалы браслеты. «Ты так мечтал о бессмертии, а превратился в ходячую смерть, даже не дождавшись старости», — мысленно усмехнулся Даэрон, поймав себя на мысли, будто испытывает жалость к этим лодыжкам и тощей шее в золотом ярме, к волосам, иссохшим в пепел, и к губам, провалившимся от недостающих зубов — но не к нему самому. Как будто немертвец принес с собой что-то человеческое: но не больше, чем прах, достойный скорее забытья, нежели скорби. Волки уже разделались с головой, растаскали кости, но запах разорванной падали еще стоял в воздухе. Все еще голодные, звери теперь бродили поодаль от его клетки, и их лапы уныло бормотали по камням. — Учитель велел наблюдать… за твоим здоровьем, — жалобно прокряхтел немертвец и приблизился к решетке. Длинные пальцы в золотой пудре оплели прутья и дернули их с неожиданной силой, загрохотав железом. — Но я-то знаю, какой ты живучий. Я резал твое тело. Я пускал тебе кровь. Смотри, на тебе печать моих рук, исцеливших тебя когда-то! И когда я это делал, я же видел, что у тебя нет сердца. Я же видел это! Прежде, чем его бормотание скатилось в окончательное и бессвязное безумие, Даэрон поднялся на ноги и во весь рост встал в своем углу, затылком чувствуя холод потолка. Варна отшатнулся и в досаде топнул ногой. Потом вдруг успокоился и выпрямился, и Даэрон услышал сухие тихие хлопки, с которыми двигались его кости. — Нет-нет-нет, — сказал он, и голос его переменился и стал почти прежним, хоть все еще высоковатым для мужчины. — Я же тебя хорошо знаю. Ты хочешь меня убить, но я не подойду. Ты хочешь убить Учителя, но тебе это не по силам. Ты хочешь убить себя, но потом не хочешь. Убедившись, что цепи держат пленника далеко от решетки, надежно распяв ему руки, куча серых тряпок с голосом мужчины приблизилась и проговорила: — Следующие несколько лет будут для тебя очень тяжелыми, Даэрон. Учитель не давал мне права одаривать тебя чем-то, кроме мастерства моих скальпелей и зелий, но мы ведь с тобой старые друзья, не так ли? Игра? Беседа? Глоток воды, кусок гнилого мяса? Одно имя — одно имя. Ты скажешь мне чье-нибудь, а я скажу, кого сожгли в жертвенниках сегодняшней ночью. Один из волков подошел к двери клети, копнул когтями камень и лег, просунув нос сквозь решетку и жадно втягивая запах. Варна покачал головой и искривил изуродованное лицо: — Это никуда не годится, старый друг. Я же тебя знаю. Ты будешь молчать, и вовсе не потому, что тебе зашили твой ядовитый рот. А если что и скажешь, то это будет очередная ложь, — и вдруг, вцепившись в решетку, он свирепо завизжал: — Ты рассказал ей все уже тогда! Ты рассказал моей сестре обо всем, набил ее хвалебными бреднями и обещаниями, как куклу, и она все эти годы плясала под твою дудку! Как ты посмел сделать это с ней?! Если бы я знал, я бы прикончил тебя еще сорок лет назад, ты, лживое чудовище! Он содрогал решетку с отчаянием безумца и силой, явно избыточной для его высохших рук с раздутыми жилами и мышцами, свисающими с костей, и железо ходило ходуном. Варна тряс ее так, будто хотел сломать ее и выпустить пленника, а Даэрон все стоял и смотрел, глядя на этот нелепый полутруп, еще больше обезумевший с их последней встречи, и натянув свои цепи — и кости его содрогались тоже, но лишь от холода. Наверху далеким громом снова загулял звук колокола, осыпав пыль с потолка подземелья, и вдруг так же резко, как взбесился, Варна успокоился и удивленно спросил: — Как ее звали? Как ее звали, я тебя спрашиваю?! Звякнул ключ, показавшись из складок одежд, и Варна отпер двери клети. Прошагал по луже крови и ошметков, что остались от лошадиной головы, и переступил порог, злобно обругав волка, что уже было шмыгнул следом, и тот вернулся на прежнее место. Даэрон стоял без движения. Перед глазами у него все расплывалось, и сухое лицо в лохмотьях встрепанных волос двоилось в глазах, и равновесие немилосердно ускользало. И понял, что если немертвец сейчас к нему прикоснется, он ничего не сделает ему. — Ты ведь мог ее спасти. Ты ведь мог? — спросил он. — Ты мог? И мою мать… и мою сестру. Если бы немного постарался. Если бы… если бы Лунет значила для тебя хоть толику того, сколько ты значил для нее. Или для меня? Даэрон смотрел в воспаленные глаза, полные скользкой густой воды, откуда всплыло имя — и потонуло без следа в черных колодцах, ведущих в глубину посмертного безумия, запертого в обтянутый кожей череп наедине с памятью о прошлой жизни. — Ты мог спасти ее! — взвыл Варна, и от первого удара Даэрон рухнул как подкошенный. — Ты мог спасти ее! — второй удар швырнул его на прутья клетки, приложив лицом о ледяное железо, и Даэрон почувствовал, как задыхается, захлебывается — кровью, и новым ударом волчьей плетки, обрушенной ему на спину. — Ты мог спасти ее! — визжал Варна, и злобный свист плети вторил тонкому, как рвущаяся бумага, голосу. «Я не мог спасти ее от тебя…» Стон, смех или вопль разодрал немертвецу глотку и вырвался наружу, мечась по стенам темницы и загоняя прочих пленников глубже в их мрачные норы. Удары хлестали ливнем, поднимая в воздух темную мелкую взвесь; от запаха крови волки вновь взбесились, скуля, как щенки, и бросились в клеть, и Даэрон чувствовал их жесткие щетинистые спины, трущиеся о его кожу и ледяные языки на своих ступнях. Может быть, и зубы; может быть, и боль — но боль была лишь океан, через который его несло на сорванных парусах в спасительную тьму. Удары плети увязали в густом смрадном воздухе и теперь разрезали ему спину медленно, как ножи. — Ты мог спасти ее! — и это был крик утопающего, и сырое, скользящее хлюпанье босых ног в безумной пляске на мокром полу. И вдруг все кончилось — на самом пороге штиля. Впереди пустело безветрие, а позади утихал шторм, и где-то меж ними повеял голос: — Довольно, дитя. Он слабее, чем кажется. Дай ему набраться сил для следующего раза. Я скажу тебе, когда будет можно. А пока ступай, займись работой. Смутная фигура отдалилась, прошла через решетку, зашаталась прочь, похныкивая и сыпля несвязными проклятиями. Вместо нее под потолком теперь мягко светил чистый, спокойный лик, который можно было принять за луну на фоне медленно и вывернуто колышущегося призрака за спиной Саурона. — Ты не мог, Даэрон, — произнес майа с грустью в голосе. — А я — могу. Даэрон отвернулся, и вот теперь стало больно. Тело скрутило спазматическим узлом, внутри которого медленно и страшно, как рассвет, пробуждалось свирепое пылание. Где-то за решеткой тихо скулили волки. На языке стоял вкус крови, падали и почему-то соли. *** Читатели, здесь кто-нибудь есть?))