Черный дрозд

Будет больно — потерпишь, не маленький

— Надежда… — повторил голос без голоса, окутанный другими голосами, летящими на пламя сквозь сумрак колдовского сна. Два огня источали не жар, но время: пятьдесят лет сгорели в нем за одно мановение ресниц, и с потолка темницы пошел пепел, словно снег. — Надежда, — повторил голос, раздувая пламя, прогоняя сон, и только колокол на портовой башне, словно заводное сердце, продолжал биться не в такт колдовской музыке, что разум духа напевал над пленником. — Еще одно чудовище в твоей голове, и битва с ним — труднее прочих… Лицо цвело во тьме как каменный цветок: ограненный алмаз с чертами мужчины — призрачно-прозрачными, острыми и нежными, мужественными и кроткими. Волосы овевали его, холодные и легкие, как нити из некрашеного шелка, такие длинные, что струились прямо в пустоту, выходили из пустоты, и клубились вокруг струями воды. — Но на что ты надеешься, здесь, в одиночестве? — печально спросил дух, прикоснувшись к щеке пленника; Даэрон видел, как в каждом пальце, в каждой жиле, струится не кровь — воля, оживляющая искусный и прекрасный инструмент, каждое движение которого — тоже музыка. — Что кто-нибудь вспомнит о тебе и придет, чтобы украсть из моей темницы? Но ведь даже тогда, пятьдесят лет назад, никто из тех, кого ты просил о помощи, не протянул тебе руки… Почему же ты ждешь до сих пор? Почему верен тем, кто отвернулся от тебя? Не я терзаю тебя — надежда… Саурон прикоснулся к его груди теплеющей рукой; Даэрон вздрогнул всем телом, но не отстранился — какой в этом толк? Стоит духу пожелать, и он раскалит свою не-плоть, как щипцы в огне, и рука войдет в его тело, как нож в масло, и вытащит наружу сердце в крови — так легко, что он даже этого не почувствует. — Амандиль — старый хитрый лис… Хитрей тебя, это уж точно. Ну что же ты замолк, не пожелав поведать мне о вашем разговоре? Быть может, он уже тогда сказал тебе, что задумал сделать? Ты все твердишь: его замысел — лишь глупая надежда старика, но поверь мне, Даэрон — уж он-то знал, что делает… А может, он уже тогда был призван к Западному берегу — как жалобщик, доносчик… как проситель? Чего же он поплыл просить у своих заступников? Новых белых кораблей, орудий… армию? Совета? А может быть, убежища для Верных? А может быть, лишь только для себя? Ведь там, куда он отправился, не надо будет умирать… Вот видишь? Ты прячешь имена и сокровища, которыми я уже давно владею. Даэрон закрыл глаза, прислушался к молчанию подвала. Вот уже много дней здесь царила тишина, будто он остался единственным пленником в этих казематах. Быть может, так оно и было — остальные погибли в пытках или были брошены в жертвенные костры и развеялись пеплом над морем… — Что ж… Раз ты не хочешь говорить, давай с тобою поменяемся местами. Сегодня я буду рассказывать истории… Саурон поднял флейту, что лежала у стены среди прочих костей, черная и самая старая среди них. Поднес к губам, и внутрь черного железа змейкой скользнуло неяркое пламя, вымело наружу пыль и пепел; сперва лишь искры вырывались из клапанов, поджигая старый бархат, где тот еще остался. Потом возникла нота — сперва тяжелая, как благовонный дым, и заструилась вниз. Но вслед за нею взвился к потолку высокий крик-вой, расщепленный хриплым отзвуком на две приятных половинки, как разбитый о землю спелый гранат. Даэрону показалось, что он узнает в этом звуке свой собственный голос; дух меж тем заговорил, а флейта продолжала петь сама собой — от вселенного в нее ловкого огонька. — В тот день, когда хитрый старик явился к своему брату-королю, Ар-Фаразон еще не даровал мне право сесть рядом с его троном, но позволил смотреть издалека. А перед тем сказал: Амандиль — мой друг и родич, и я приказываю тебе чтить его. Слово короля — закон, и чтобы порадовать правителя, я поклонился его гостю. И что же я увидел на его лице, подняв глаза? Он взглянул на меня, будто я был грязный раб, одетый в шкуры, несчастный трофей вроде дикого зверя, привезенный на потеху королю… Ты знаешь, Даэрон, как это неприятно — лишиться голоса, и тогда я был безмолвен, как ты сейчас. Флейта издала металлический звук, подражая дворцовым трубам; клапаны без бархатных подушечек щелкали, как зубы. — И они повели разговор о кораблях и пленниках, и о пленниках-кораблях, словно этот человек, пришедший из моря, был королем над волнами, а король над людьми посягнул на его права… Никто не смел говорить с Ар-Фаразоном так, как он, но и король не говорил ни с кем так, как с ним — он утешал его, как брата, и растолковывал простые вещи: невежественные его соратники, что именуют себя Верными — бунтари, поднявшие имена князей Андуниэ как знамя… И тогда Амандиль солгал королю первый раз: дал обещание, что больше ни один из Верных не ослушается приказа, и никто из них не станет вмешиваться в дела короля. Они останутся мирно жить в Роменне — и станут выходить в море, только если король даст позволение… Флейта продолжала надрываться, выпевая чужую песню; казалось, еще немного, и какая-нибудь из ее трубок не выдержит и лопнет от огня. Но галворн был стоек даже к такому пламени, и пел, и пел, заведя веселые напевы из тех, какими развлекали двор королевские музыканты. — Мне хотелось подойти и сказать правителю: гляди, он ведь лжет тебе, но у меня не было голоса. Сказать: ты добр и справедлив, но позволь мне быть твоей мудростью, потому что я знаю гордецов и их манеры… Даэрон рассмеялся, и этот безголосый смех звучал как дребезг ржавой цепи по камням. А Саурон спросил с нарочитым укором в тоне: — Разве я слукавил хоть в единой мысли в тот день? Разве не знал, о чем говорил? Но у меня не было голоса… И король был слишком обрадован благополучным возвращением родича из опасного похода, и не был с ним ни строг, ни осторожен… И в тот день, Даэрон, Амандиль ни словом не обмолвился о твоем друге, сгинувшем во льдах. Не попросил у короля ни помощи, ни совета, не заговорил о том, что думает собрать новый поход, чтобы пуститься на поиски и узнать о судьбе Творца. Ведь Амандиль увидел, что Роменна готова… что она скорбит, что она наконец-то по-настоящему зла, и что она больше не слушает голоса короля, как прежде. Что Роменна теперь — маленькая Верная армия, смиренно прикидывающаяся рыбаками и торговцами, и теперь лорды Андуниэ должны готовить ее подняться, пока король успокоен их смиренными обещаниями и лживой присягой… Голос духа переменился: больше не было ни ласки, не песни — лишь хрип огня и рокот бури. Флейта грянулась о камни и запрыгала, задребезжала в полуживом припадке, стуча зубами; повеяло огнем и смрадом жертвенных костров, как будто они, что слуги, бросились на хозяйский зов и окружили белую фигуру, распрямившуюся во весь рост. — Молчи, пока сможешь… Ты ведь сделал это снова, Даэрон, — голос звучал подобно целому войску; на белизну лица нарастало черное железо, собираясь сперва в маску, затем в шлем, а потом — в острозубую корону, чернеющую через тьму в плывучем медно-зеленом ореоле, как отпечаток, выжженный на веках после взгляда на солнце. — Снова, как тысячелетия назад, ты отвернулся от того, кто нуждался в твоей помощи. Снова, как тысячелетия назад, тот, кого ты любил, один ушел во тьму и сгинул. Снова, как тысячелетия назад, гордыня и злоба толкнули тебя на предательство. Так на что же ты надеешься здесь? Никто не придет за тобой. Ведь снова, как тысячелетия назад, ты сделал все, чтобы тебя забыли, как страшный сон… «Ошибаешься…» — промолчал Даэрон, чувствуя, как тело его вдавливается в угол клети собственным страхом — слишком маленькое, слишком тонкое, чтобы не сломаться под одними лишь призрачными дуновениями, что рождали звуки голоса, рокочущего над головой. И молнией через бурю прострелил холодный хохот. Железное вместилище голоса лязгнуло везде и сразу как капкан, и внутри него стало горячо почти до смерти. Пламенем распирало голову, пламенем выжгло ему глаза, и став его глазами, пламя увидело. Был луг: зеленый, синий, золотой; жемчужный плес, как перевернутое небо, и звездный лед, звенящий в маленьких волнах. Надтреснутый ручейный плач звенел над голубыми травами, устлавшими пологий берег, и вторил шелесту стеблей, клонящих головы в слезах росы к подножью маленького камня. Маленький холм — полвздоха от земли, тепло укрытый одеялом нежных мхов. Подобно куполу из перламутра, серебра и хрусталя над ним мерцало облако пыльцы, слегка волнуясь, словно звездный ход на небе. Ни соловьиной трели, ни цветка — лишь ароматы крепко сомкнутых бутонов повевали над поляной, и шелестели перья птиц, не смеющих запеть в лесу. … и одинокая фигура недвижимо и безмолвно стояла рядом с камнем. Лучи луны прозрачнее и тоньше струй дождя прикасались к склоненной голове и печальной лаской перебирали волосы цвета темноты меж звездами. С плеч струился серый плащ, стекал в траву туманом; под плащом мерцало латное железо, белое и гладкое, как будто звездный свет отлили в форму и закалили в молоке. — Кто ты такой?.. Не в силах смотреть в это лицо, Даэрон отвел глаза: даже отзвук красоты Лютиэн в этом облике мог остановить ему сердце. Юные черты, которым далеко еще до тонкой границы сумерек — в них она поживет еще немного на этом свете... И все же это лицо не сможет оставаться прекрасным вечно. Такой ли она выглядела, когда умирала? Или время преподнесло ей все свои дары, ничего не пожалев — и счастье, и боль увядания? Даэрон мог бы спросить — но, конечно, не посмел. — Не бойся, Диор… — произнес — и замолк. Как глупо… Разве мог Диор, дитя своей матери, чего-то бояться? — Меня зовут Даэрон, — сказал он тогда, и голос преломился как стебель цветка, который он так и не посмел положить на ее могилу. — Я… я был другом твоей матери. — Другом? Тогда… здравствуй, — тень улыбки тронула лицо Диора, приветливая и слегка удивленная: — Но моя мать никогда не рассказывала о тебе…

***

— Что это ты там мычишь?! Визгливый окрик раздался под сводами подвала, потревожив волков, спавших мертвым сном у порога клетки. Даэрон открыл глаза, перестал беззвучно напевать и недовольно взглянул на Варну: немертвец стоял, по обыкновению просунув через прутья лицо, и с недовольным видом разглядывал пленника. — К тебе начинают возвращаться силы, — заметил он и покачал головой. — Ваши раны не гниют, как ни старайся… А ну, отойди к стене и не вздумай дернуться! Даэрон холодно смотрел на него, не двигаясь с места. Варна топнул ногой и показал кнут, но пленник лишь приподнял бровь и остался стоять, где стоял. Тело, прикрытое лишь длинными волосами, исхудало и было покрыто рубцами и синими пятнами с ног до головы, но Варна был прав — оно крепло, забывало раны; и цепи, когда он ходил по своей клетке, больше не смеялись, а тревожились и скулили жалобными голосами. — Пошли прочь, — гаркнул Варна на волков, и те убрались прочь, и Даэрон уже знал, что значит, когда зверей отсылают: в подвал спустятся жрецы. Они приходили раз в день… может быть, бывало и чаще — но ведь не всегда он пребывал в сознании, и еще чаще пребывал не здесь — и о том, что кто-то прикасался к его телу, Даэрон смутно догадывался в краткие моменты полуяви: по разодранному горлу, куда вбивали железные трубки, чтобы лить через них мерзкую смесь вина и мяса — вот почему оно всегда болело столь невыносимо. По новым синякам от цепей, на которых его распинали, чтобы не трепыхался. По дурману в голове — не тому, что оставался после бесед с Сауроном, а по жгучей пьяной тошноте, какой не бывает от самого дрянного вина, сколько не выпей. И по странным мыслям, которые рождали дурманы посильней вина, и по ранам, что появлялись на теле столь странным образом, что он уже приходил к мыслям, что наносил их сам себе. Жрецы приходили по трое, хотя сперва казалось, что толпой — но то лишь в глазах двоилось, и ему казалось, что в десять рук они рвут его на части, хотя в те дни с обессиленным пленником сладил бы и ребенок. Прошло время, и количество мучителей утвердилось — всегда это был строй из троих, одетых как ритуальные мясники, с лицами, закрытыми золотыми масками, с холодными руками в кожаных перчатках: несомненно, живые люди из плоти и крови — не как Варна, не как волки, и, тем более, не как улайри — те и вовсе являлись изредка, и сопровождали только своего хозяина. — А-а! — протянул Варна, важно вышагивая перед клеткой. — Сегодня будьте осторожны — он задумал кого-то убить! И довольно расхохотался, а Даэрон расслышал знакомый семенящий марш, звон стекла, железа и золота… И пахли жрецы — как люди, не мертвечиной, хоть и как все вокруг провоняли горелым мясом и костью из жертвенников, а волосы, убранные в завитки и косы на высоких головах, всегда были жирны и пыльны от человеческого пепла. И говорили они меж собой, как люди за работой: держи… режь… дави… лей… шей… Казалось вот-вот — и запоют, подобно морякам, чтобы взмахивать веслами в такт. Среди них не было женщин, хотя иногда в подвал спускались девушки с закрытыми лицами и пели вдалеке тонкими высокими голосами, и когда они приходили, Варна всегда убегал, заливаясь хохотом и слезами. Скрежетнул засов, грохнуло железо. Грубыми рывками потянули в разные стороны цепи, подтаскивая пленника к стене; Варна предвкушающе уставился на него, медленно и до невозможности широко растягивая губы и показывая зубы — оставшиеся, золотые и отсутствующие. — Что сейчас будет! — он покачал головой. — Что будет! Закрепив цепи, три фигуры приблизились. Взгляды поблескивали под масками, тусклые, как золото, внимательно следя за пленником — словно и впрямь ожидали от него какого-нибудь фокуса, но ни один не смотрел ему в глаза. Держи… дави… лей… В четыре руки просто держат голову: резать стало пока нечего. Дым от курительницы в лицо, смрад вина, зелий, запах свежевания: поднимающиеся кровавые испарения, и жгучий порошок в воздухе, от которого горят глаза. Запах… меда. — Учитель наставлял меня, — осклабился Варна, — как надо с такими, как ты. Надо чесать им волосы, кормить хорошей свежей пищей. Если этого не делать, если только хлестать и мучить, бить и резать, они быстро отлетают: остается груда плоти без толку, а души цепями не удержишь. Даже пытки им полагаются благородные! — он фыркнул. — Но я-то знаю тебя получше и подольше! Ты, конечно, привык, чтоб тебе служили… Но я сказал, что с тобой так не получится. Потом учитель поговорил с тобой и согласился: верно, этот не отлетит, что с ним ни делай! Твои настоящие цепи — твое тело, а эти, железные — просто затем, чтоб ты никого не покалечил. Так что пришлось поломать голову… Держи, дави, лей. Смрадный смех Варны метался меж голосов жрецов, но когда пленник стерпел даже грубо воткнутую в рот и горло трубку, лицо его вытянулось: — Что, ты даже не попытаешься? — спросил он. — Чего же в этом сложного! Ну?! «Не сегодня…» — подумал Даэрон и закрыл глаза. Его держали крепко, а Варна то и дело подбегал, чтобы схватить его, или ущипнуть за лицо, дернуть за волосы — не то провоцируя, не то что-то испытывая — но пленнику было не до него. Пожалуй, безумец даже делал ему услугу, отвлекая от мыслей о том, что проваливается в его тело: мед, вино и мясо, и вместе все это — как дыхание немертвеца на вкус. — Время ужина! — провозгласил тот. — Помнишь, как раньше? Так вот, мне пришлось поломать голову, и я кое-что придумал. Вы закончили? Уходите. Уходите! Он принялся нетерпеливо отталкивать жрецов прочь, и те спешно собирали инструменты, как будто и им эти больные причитания действовали на нервы. — Ну, что? — Варна остановился в шаге от пленника. — Помнишь, ты спрашивал меня про имена? Я разозлился и сказал, что ничего не будет, но потом передумал. К чему такая жестокость? Ты ведь просто хочешь знать, что стало с твоими друзьями… Даэрон вяло открыл глаза. То, чем его опаивали всякий раз, действовало быстро — вот и теперь дурнота поднималась в голове, похожая на очень сильную боль — нечто столь же всеобъемлющее, и ни о чем другом в ее присутствии почти невозможно было думать. — Так вот, скажи мне, — холодно и ненавидяще сверля пленника глазами, произнес Варна. — Каковы твои друзья на вкус? Каково их есть на ужин? Ужас накатил на Даэрона и внутренности слиплись в ком. Он рванулся в цепях, словно хотел вывернуться и из них, и из собственного тела; что-то треснуло, хрустнуло — железо, кости или камень, но все осталось на своих местах — цепи лишь слегка ослабли, и Даэрон упал на колени, не почуяв боли от удара о камни. Варна заорал и выбежал из клетки, вцепился в прутья и теперь стоял, нежась под полным ярости и страха взглядом пленника, словно под лучами солнца, и пальцы его так и танцевали по железным прутьям. — Ну, как? — все повторял он, требуя ответа; Даэрон тяжело дышал, опустив голову, и волосы, свисая до пола, скрывали его лицо. Было лишь видно, как мелко вздрагивает сгорбленная спина с выступающим хребтом и сине-багровыми рубцами от плетки; так прошла минута, может, час, или весь день — пленник все сидел, лишь изредка сотрясаясь мелкой дрожью, будто просто замерз. — Ну, ладно! — снизошел немертвец. — Ну хорошо, хорошо! Я пошутил! Видишь, я умею это не хуже тебя — веселые уловки и злобное вранье, которое считаю доброй шуткой! Ты думал, ты один хорош в жестоких небылицах? Ну, успокойся, успокойся, — пропел он, и голос, утративший вдруг визгливые нотки и старческую хрипучесть, зазвучал совсем по-прежнему и был теперь лишь холодным голосом больного, хоть и совсем не старого, мужчины: — Это не твои друзья. Ты не знаешь этих людей и никогда не знал. И снова расхохотался глубоким звучным смехом. — Ну, все. Теперь точно — все. Успокойся и перестань уже трястись! Я тебе солгал. Как ты — мне. Или нет? Не солгал? Тогда и я нет! Все зависит от тебя… Даэрон так и не поднял головы, не шелохнулся, словно уже и не дышал; даже цепи притихли. Варна приблизился, чтобы приглядеться, словно опасался, что пленник прямо так и испустил дух, но убедившись, что тот лишь оцепенело замер, произнес — все еще голосом мужчины: — Учитель советовал мне еще кое-что… Души их в цепях не удержать, говорил он. Надо так, чтоб им хотелось дотерпеть. Надо… чтобы их кто-то ждал. Или чтоб они друг о друге заботились. Они хрупки, но сильны как ломовые лошади — так он говорил… Голоса не хватило на всю речь, и под конец он скатился в прежний говор ребенка, старухи и безумца, но еще теплился в нем тон, человеческий, задумчивый и почти по-настоящему печальный: — Одиночество не мучает тебя, а вселяет надежду… Поэтому учитель велел приберечь для тебя кое-кого. Ведь надо сделать так, чтобы тебе хотелось дотерпеть…